Молчание — золото

У меня никогда не было желания умирать, и, да, я абсолютно не понимаю самоубийц. Вероятно, именно поэтому смерть я избрал себе весьма оригинальную: вместо того, чтобы сдаться на милость солдатам, преследовавшим меня из самого города, я не особенно храбро шагнул под свод пещеры, на входе в которую красноречиво висела связка человеческих черепов. Столь незатейливым образом своё жилище обозначали только кьяды, так что я с чистой совестью ожидал собственной кончины в ближайшие семь минут. Спешу отвергнуть вероятно возникшие в Вашей голове мысли: кьяды — это не хищные звери, и даже не дикари-людоеды, обитающие в пещерах. Но в наших краях куда предпочтительнее встретиться именно с голодным зверьем, чем с этими полу людьми-полу драконами. Вообще, о кьядах я могу рассказывать практически до бесконечности: как минимум три свои научные работы я посвятил именно им, перерыв всю доступную мне научную литературу и пообщавшись с знающими людьми. Но, если кратко, то это — малочисленная раса, обитавшая высоко в горах и спускавшаяся для охоты в долину. Если их можно с кем-то сравнить, то исключительно с орками или гоблинами, но, к чести кьядов, наши не-люди куда менее уродливы и куда более опасны. Окинув скептическим взглядом сложенные у стены трупы, относительно свежие и одетые в до боли знакомые мне солдатские доспехи, я предпочел умереть быстро и поэтому, прокашлявшись, как можно громче обозначил своё присутствие: — Прошу прощения, здесь есть кто-нибудь живой!? — мой голос гулким эхом отразился от стен пещеры и унесся от меня прочь, в глубину. Не смотря на то, что здесь было ощутимо теплее, нежели снаружи, снег сюда все равно заносило ветром, а облачко пара от моего дыхания улетело под потолок. На месте кьяда, при появлении такого индивида, как я, я бы метнул в себя копьем хотя бы из жалости. Горцы предпочитают достойных противников, я же, обряженный как монахиня (попрошу без оскорблений, это обычные одежды любого мага!), с горестным лицом и подгибающимися от усталости ногами, тянул исключительно на закуску. Хотя, горцы не считались каннибалами... Мои размышления прервал нож, с хрустом влетевший в стену позади меня, буквально в паре дюймов от моей головы. Я замер, где стоял, и выпучил на метательное оружие глаза, скосив их вправо (забавно, наверное, смотрится со стороны). Я шел на смерть, но встречаться с ней без необходимости не хотелось. Кьяд, не особенно прячась, вышел из-за сталагмитовой колонны: за угрозу меня он справедливо не считал. Примерно на две головы выше, наверное, два метра двадцать с чем-то, в два с половиной раза шире меня в плечах, сколько в мышечной массе «меня» в нем поместится — из сочувствия к себе считать не хотелось. По человеческим меркам он мог бы быть даже красивым, с четкими, немного грубоватыми чертами лица, прямым носом и чувственными губами (я был счастлив, что горцы не умеют читать мысли, иначе вряд ли мог считаться с живым после этой характеристики чужих губ), но все портили длинные костяные шипы, венчавшие его плечи густым частоколом, мельчавшие к шее и исчезающие у её основания. Кроме того, я по многим рисункам путешественников знал, что ещё у них есть клыки, не огромные, но острые, и когти, которые вполне в состоянии оставить борозды на камне. А вкупе с габаритами моего нового знакомого и их славой воинов, способных в одиночку перебить отряд, я должен был считать честью умереть от руки хозяина пещеры. Горец осмотрел меня презрительно-красноречивым взглядом, так что я решил сразу расставить приоритеты: — Да, я знаю, мой дорогой друг, что не выгляжу как что-то, обо что стоит пачкать руки, но за мной гонится примерно полсотни солдат от Храма, в результате чего Вы заметно облегчите им жизнь, предоставив меня уже мертвого, и получите немалое вознаграждение за умерщвление особо опасного мага. Кьяд выгнул бровь и еще раз красноречиво меня осмотрел. О, да, я знаю, что кроме крайне высокого сопротивления к магии, они ещё и способны видеть наличие колдовских способностей в противнике. Во мне таковых не наблюдалось. — "Вознаграждение за крайне опасного мага" и "крайне опасный маг" — не обязательно одно и то же. В его взгляде явственно читались сомнения касательно моей персоны, и размышления на мой счет. Неужели он ждет подвоха? Что как только он подойдет ближе, я окажусь мастером короткого клинка, и быстро перережу ему горло? В крайнем случае, могу повториться с мыслью метнуть в меня копье. Где-то со стороны входа в пещеру, столь от нас недалекого, послышался шум лошадиных ног, что выбрались из снега и теперь оббивали подковы об камни, и человеческие голоса. Солдаты жить хотели, и в пещеру заходить не спешили. Может, разожгут костры, и будут выкуривать меня от сюда? Хотя вряд ли они ведь не хотят разбираться еще и с хозяином сталактитовой обители. Видя, что мой собеседник находится в самом начале пути к нахождению единственно верного решения, я решил его поторопить: — Вот видите, солдаты уже пришли! Думаю, сейчас самое время предоставить меня им. Желательно, мертвым: Вы не представляете, что делают с военнопленными мужчины, которым по статусу запрещено прикасаться к женщинам! Кьяд прищурился, усмехнулся, а затем медленно выдал на ломанном общедоступном вытягивая из-за пояса короткий клинок: — У меня есть лучшая мысль, — и, не дав мне возмутиться, погрузил меня во тьму прицельным ударом рукояти в висок. Какая наглость! Следующие пол часа от своего лица я рассказать не ручаюсь, но мне докладывали, что горец вытащил моё бренное тело из другого выхода пещеры, располагавшегося над первым метрах в семи, и демонстративно потряс им перед солдатами, привлекая внимание постукиванием копья о камни. Это как дразнить свору дворняг косточкой, если сравнивать не поэтически. В любом случае, далее все было предсказуемо до слез: офицер послал половину отряда внутрь, и стал ждать. Оправдывая его, могу сказать лишь одно — военный чин мог поступить ещё глупее, послав в дом горцу всех своих вояк, но из двух зол выбрал меньшую. Криков и звуков борьбы из пещеры не поступало: я ознакомлен с методикой ведения боя кьядов, так что примерно могу описать, что было дальше. Мой пленитель, используя кинжал, копье и, вероятно, длинный меч, завел солдат поглубже в коридор пещер, заставляя рассредоточиться, и перебил по одному, пользуясь лучшим знанием местного ландшафта. Офицер дураком не был: решив, что ещё столько же солдат вряд ли смогут сделать то, что не сделала первая половина отряда, он просто развернул немногочисленные войска обратно в город, за подмогой или просто оправдаться. Его проблемы и планы меня мало касались, ибо я медленно приходил в себя, страдая от головной боли. Лежать было твердо и неприятно — под лопатками шуршала мелкая крошка щебня, подушкой служил большой круглый камень, о который, кажется, я тоже приложился, когда меня совсем не ласково сгрузили здесь после демонстрации противнику. Я открыл глаза, рассматривая темный свод, и осмотрелся по сторонам, не шевелясь — мало ли, к чему приведет эта провокация. Кьяд сидел в трех метрах от меня, прислонившись спиной к стене и камнем подтачивая кинжал — а я думал, это у меня в голове противный лязг и шумы. Он выглядел куда более расслабленным, нежели в нашу первую встречу, даже едва заметно улыбался, и от этого капли крови на его щеке ползли вверх, создавая иллюзию своей разумности. В том, что он только что кого-то убил, сомнений не было. Я не спешил предъявлять ему претензии по поводу того, что мной воспользовались, как приманкой. Во всяком случае, я жив. Я медленно сел, стараясь сделать это так, чтобы мои действия не походили на провокацию. Ощупал себя, радуясь отсутствию ран, хотя висок ещё саднило, присутствию одежды и наличию моей сумки, которую мне так любезно оставили. Могу поспорить, горец проверил её содержимое на наличие оружие, но там его ждало разочарование: исключительно сухой паёк на два, от силы три дня, фляжка с горячительным, томик любовной поэзии, золотые карманные часы и тетрадь, на половину заполненная моим кривым рукописным текстом, а так же принадлежности к ней. Именно за тетрадью я и потянулся, осторожно выкладывая переплет страниц себе на колени, вместе с чернильницей и пером. Кьяд заметил мои действия, дернув бровью, от чего я на секунду замер, но более никак не отреагировал. Я расценил это как благословение на дальнейшую деятельность и, открыв чернила, в двух словах описал свой путь от города до пещеры через лес (право дело, ничего интересного, сплошные сугробы, ели и вдохновляющий на бег звон оружия позади), и куда более подробно описал своего нового знакомого. Эта тетрадь использовалась мною как журнал путешественника, и я был даже рад тому, что могу заполнить её чем-то отличным от моих экспериментов над рунами. Кстати, позвольте представиться, Саум, некогда придворный маг ныне властвующего Императора. Не более, чем два дня назад, был обвинен в предательстве (ложно!), вследствие чего скоропостижно бежал, обделенный оружием и провизией, от чего совершенно неготовый к походу. Сутки я более ли менее удачно скрывался по деревенькам в пригороде, куда телепортировал меня ключ на случай чрезвычайных обстоятельств, но солдаты откуда-то точно знали мое местоположение, от чего и обнаружили сегодня утром уходящим из Конеевки, последней деревни, в которой я побывал. На скорую руку набросав портрет кьяда (вышел он у меня недурственно, вместе со своими чувственными губами), я закрыл путеводитель, убирая в сумку, и осторожно достал из неё золотые часы. Красивые, хоть и маленькие, без лишних деталей вроде рисунка или узора, и давно остановившие свой ход. Именно они были моим ключом телепортации, которая привела бы меня в ловушку, если бы храмовые солдаты прибыли вовремя. И самое любопытное — сделал для меня этот ключ мой бывший лучший друг, а теперь ещё и бывший любовник, некто господин Зион. Мы с ним учились на одном курсе факультета Белой магии и светлых искусств, а затем — вместе работали на Императора. Ублюдок! Вероятно, и то обвинение против меня, выдвинутое главой рыцарей Храма, было придумано моим дорогим соратником. К своему удивлению, я отметил, что особенно боли от предательства не чувствую. Я даже... Ожидал этого. Хотя, от этого мне только хуже. Когда живешь при дворе, всегда заранее готов погрязнуть в интригах... — Ты ещё кому-нибудь нужен? Я поднял голову и встретился взглядом с кьядом. Скорее всего, вопрос ко мне, если только он не имеет привычки разговаривать с собственноручно убитыми. К слову, а нужен ли я кому-нибудь? Тактически отступившие рыцари, скорее всего, будут рады отомстить мне за павших братьев, если я не успею вовремя притвориться трупом где-нибудь за широкой горской спиной. К тому же, на мне — обвинение в измене, так что советники, для надежности, пошлют за мной придворных убийц (тайных, конечно же, о которых, естественно, знают все). Да и на сколько я знаю Зиона, он не успокоится, пока не поставит мой отполированный череп себе на письменный стол. И не убедится лишнюю тысячу раз, что это именно мой череп. Значит... — Примерно полутора сотне храмовых солдат, десятку асассинов и паре-тройке десятков каких-нибудь жутких магических зверюшек. — Пойдешь со мной, — кивнул скорее себе, чем мне, кьяд, и вернулся к заточке оружия. Я с облегчением выдохнул, переводя взгляд на потрескавшийся потолок пещеры. Вероятно, тут стоит пояснить: кьяды очень любят воевать. От природы они сильные и ловкие, невероятно живучие и агрессивные, а постоянно убивать своих не дадут законы племени, от чего все морально созревшие особи мужского пола на десять месяцев из двенадцати отсылались в низины, дабы, растратив там всю свою злобу, вернуться на оставшиеся два домой, плодиться и приводить дома в порядок. Но ни один нормальный человек не полезет драться один на один, или десять на одного, или сто на одного с более ли менее взрослым горцем. Так что чаще всего, в поисках достойной битвы, кьяды нанимаются телохранителями, сопровождают караваны и, если идет война, с удовольствием присоединяются к любой из воюющих сторон: до денег им дела нет, так что до той, которая покажется им достойнее. Этот кьяд либо не смог найти работы, либо не счел её достойной себя, так что свою задачу я выполнил — убедил, что за мной, как за жирной рыбкой в маленьком пруду, гоняется огромное количество опасностей. И я совершенно не против, если такую честь, как их изничтожение, он возьмет на себя. Все складывалось куда удачнее, чем я предполагал: во всяком случае, сегодня я не умер. Как оказалось, мой новый друг не собирался сидеть на месте и ждать, пока по мою, а после убийства солдат — по нашу душу не придут вероятные противники. К моему сожалению, ибо за два дня беготни я устал, и не горел никаким желанием продолжать путь. Но, естественно, моих стенаний никто не слушал. Точнее даже не слышал, ибо я мудро стенал исключительно мысленно, боясь, что ноющий балласт будет брошен под ближайшим кустом. Глядя на то, с какой грацией мой крупный и тяжелый спутник перепрыгивает с камня на камень, выбрав путь через горы, я лишь пытался не сильно отстать и не переломать себе ноги. Одеяние путалось, цеплялось за острые выступы и ветви, и делало все, чтобы я непременно споткнулся. Кажется, оно было заодно с моими бывшими коллегами, намереваясь внушить мне ненависть ко всему магическому. Мой спутник молчал, то есть, совсем молчал, и я, предоставленный самому себе, гадал, куда лежит наш путь. Мы находились в самом сердце Империи, и горы здесь были низкими, и быстро заканчивались. Слева от нас — лес, как я понимаю, Великий лес, то есть море зелени и хищников. Прямо — степи, то есть, степняки (воинственное кочевое племя), но они ходят исключительно одной большой армией, так что есть возможность спокойно пройти мимо. Справа — небольшая равнинная перемычка, а затем горы внезапно вырастают до небес. Скорее всего, там лежит родина этого кьяда, но и она же — родина ещё одного горного племени, игеев, которые, не смотря на свою малочисленность, умудряются уже двести лет вести военные действия со степниками и даже не проигрывать при этом. — Тебя найдут? Я задумчиво поднял взгляд в безоблачное небо. — Думаю, да. Во всяком случае, если мы не поселимся рядом с крупным магическим артефактом или не осядем где-нибудь глубоко под землей, — я догадывался, что часы являлись не только портом, но и маячком для артефактов картографов, которые по нему могли определить моё местоположение. Теперь мысль выкинуть его казалась куда менее заманчивой: как ни забавно, но массовая охота за моей светлой головой была моим гарантом к выживанию. Кстати, о светлой голове: я поглубже натянул капюшон, надеясь, что краска держится надежно, а кьяд не растирал в пальцах мои волосы. Ведь мои шикарные пепельные волосы до пояса, если щедро окропить их водой или банально вытереть тканью, окажутся трагично-белыми. И мой новый друг, не думая, запустит меня в пропасть левее от нас, еще и размахнувшись для гарантии. Видите ли, я родился беловолосым. Не седым, не блондином, а с белыми волосами. Меня не утопили только благодаря тому, что моя мать была очень сильной ведьмой, и никто не высказывал открыто недовольство моей персоной. Видите ли, в чем дело: беловолосые дети не зря считаются проклятыми, и во всех книгах, от магических до пособий для медиков, черным по белому пишется "убить при рождении". Конечно, некромантов не появлялось уже много лет, ибо прадед нашего Императора запретил темную магию, подкрепив запрет тремя Священными походами. А именно в тела беловолосых детей вселялись маги смерти после убиения своей предыдущей оболочки. Чем мы так отличаемся от других? Это история более долгая и сложная, и я не буду рассказывать Вам её, ибо и так слишком ударяюсь в описания. Скажу лишь, что считаю справедливым стремление многих убить меня в детстве, и делал бы точно так же на их месте. Даже выросшие беловолосые, в которых некроманты уже вселиться не могут, считаются источником несчастий и талисманами невезения, от чего на войны нас не берут, серьезные дела не доверяют, а у горцев всех мастей мы считаемся признаками скорой смерти. От чего я шел за кьядом, мысленно прикидывая, где мне напастись таким количеством угля, которого мне хватило бы до конца нашего похода. До самого вечера, до которого и так было немного, мы шли без приключений: горы эти были низкими и часто хожеными, от чего крупная нечисть сюда на всякий случай не лезла, а мелкая раньше ночи не появлялась. Место для лагеря мой друг выбрал мудро: так как справа была лишь вертикальная каменная стена, а слева — пропасть, он просто сошел с дороги и устроился прямо между нею и скалой, буквально на обочине. Вероятно, он решил, что надо дать моим преследователям шанс безошибочно нас найти, и я решил не лезть к нему с тактическими советами. — Как мне Вас называть? — осмелел я, глядя на то, как мой спутник из ничего и веточки делает полноценный костер. Мастерству кьядов выживания в самых сложных условиях я посвящу отдельную главу. Мой спутник поднял на меня взгляд и выразительно вздернул бровь. Я спешно смутился. — Нет, я не напрашиваюсь Вам в друзья, пусть и быть Вашим врагом — это не то, о чём я мечтаю. Просто представляете, я потеряюсь где-нибудь в лесу, меня достигнут преследователи — безусловно, что-нибудь очень темное и сильное, а как Вас позвать — я не знаю. И стою я по колено в собственной крови, мою ляжку догрызает гидра, а я перебираю в голове: что лучше кричать, "Спасите меня, мой рыцарь" или "Вы пропускаете такую славную битву!" За весь мой короткий монолог кьяд, не мигая и даже не перебивая дерганьем брови, буравил меня взглядом, а затем вернулся к складыванию костра. — Не потеряешься. — Вы привяжете меня к себе бечевкой? Спешу огорчить — я часто падаю, и, если споткнусь, полечу в пропасть. Относительно Вас я вешу мало, так что просто так за собой не утяну. Но "золотое правило механики", длинная веревка, и вполне может случиться трагедия! — Потеряешься — убью. Емко и конструктивно. Я взглянул на своего спутника со все растущим уважением. Помимо всего прочего, мои лингвистические фонтаны он не перебивал, от чего я был готов отдельно написать ему поэму. Хотя, вряд ли он её оценит. Конечно, дослушает до конца, не перебивая, а потом закопает где-нибудь у этой самой обочины. За те же чувственные губы, например. Впрочем, за них я был уже готов сам себя закопать. Мой спутник развел огонь, и, расстелив свой плащ, принялся наскоро ужинать. Забыл отметить его одежду, весьма оригинальную, к слову: грубые кожаные штаны, широкий ремень без бляхи, и плащ. А Вы как думали? Ну, грудь пересекали ещё ремешки, крепившие ножны для меча, болтавшегося за спиной, но более — ничего. Холод и жару кьяды презирали, ибо температура их тела была слишком высока для того, чтобы с ней могло сравниться даже пекло в пустыне, а холод просто не мог перебороть их жар. Обувь они носили, но только в крайних случаях, ибо иногда им требовалось и бесшумно красться, и быстро бежать, а и то, и другое у них получалось только босиком. Я с завистью посмотрел на полоски вяленого мяса, которые беззастенчиво трескал кьяд. У меня еды с собой было не так уж и много, поэтому я решил отложить её до тех времен, когда буду действительно голоден: вряд ли мой спутник обременит себя делиться со мной провизией, а охотиться без хорошего пульсара я так и не научился. Так что я решил заменить пищу физическую пищей духовной, и, расстелив собственный плащ в два слоя на земле, устроился на нем, разложив на колени томик любовной поэзии. Мне её по ошибке сунули вместо пособия по выживанию в дикой местности, и, признаюсь честно, от сборника трехстиший сейчас было гораздо больше пользы: выживать я не научусь никогда, а тут — хотя бы чтиво перед сном. — Избегающий любви/ Не дает согреться своему/ простуженному сердцу,* — вслух процитировал я, задумчиво глядя на звездное небо, которое с одного края меркло, затягиваемое тучами. Вряд ли мой спутник, который до этого слабо реагировал на мою болтовню, обратит внимание на вечер поэзии. О, как я ошибался! Опустив взгляд обратно, я узнал, что кьяды тоже обладают широким мимические-эмоциональным фоном. Брови горца приближались к границе светлых волос, собранных в хвост, от чего не падающих на лицо, левый глаз прищурен, словно его схватил замедленный нервный тик. Слава богам, челюсть не упала и даже рот не раскрыт. Но, если знать, что до этого он не вербально общался со мной только с помощью брови, это было просто верхом эмоционально окраски его лица. — Что-то не так? — искренне испугался я, опасаясь, что у моего спутника инфаркт. — Это — сборник любовной литературы, ничего личного, я просто привык читать вслух. Простите. Во всяком случае, не подумайте ничего плохого... Ладно. Я буду читать молча. Опустив взгляд в книгу, так как лицо моего спутника из удивленного принимал явно выраженную гневную окраску, я принялся делать вид, что меня в данном закутке между скал у дороги не существует. То, что меня не убили сразу же, как человека, видевшего проявление эмоций у горца, внушало определенные надежды. — Азис, — я поднял взгляд на кьяда и удивленно поднял брови: к чему это? — Ты можешь меня так называть. По моему лицу расползлась, наверное, самая идиотская улыбка из всех возможных. Если для того, чтобы разговорить горца, надо читать ему любовные стихи, то я готов наизусть заучить весь томик! Впрочем, глянув на сошедшиеся на переносице брови, по одному на вечер хватит — решил я, спешно убирая литературу в сумку и укладываясь на последнюю головой. В конце концов, после такого насыщенного приключениями дня всегда клонит в сон, а я не сомневался, что мой дорогой друг нещадно тронется в путь самым ранним утром из возможных. * — хокку (хайку), жанр традиционной японской лирической поэзии вака, как гласит Википедия. Сборник любовной поэзии в руках Саума состоит именно из хокку, но в этой версии авторскими правами владеют светлые эльфы. К слову, об авторских правах: если Вы знаете имя автора хокку, использующегося в той или иной главе, будьте добры, скажите его в комментарии или через публичную бэту.