Молчание — золото

Утро началось неприятно: мне пришлось отстирывать в снегу край плаща, который изрядно пропитался кровью. Сразу скажу: не моей. И, да: момента, когда одежда была испачкана, я не застал, ибо спал самым крепким сном из возможных. Уже утром, с трудом продирая глаза, я обнаружил, что в непосредственной близости от меня с гримасой ужаса на морде лежит упырь. Судя по огромной луже крови и месиве на затылке, удар тяжелым тупым предметом: не иначе, как кьядом. Я хихикнул, несколько нервно, но претензий по местонахождению тела противника предъявлять не стал: скорее всего, тварь подобралась очень близко к тому моменту, когда её заметил горец, и мне остается быть благодарным, что я ещё жив. По краю плаща расползлось бурое пятно, от которого мне не удалось избавиться, так что пришлось одевать его как есть. Азис, мой мнимый убийца и действительный спаситель, так же накинул плащ и, не оглядываясь, зашагал дальше по дороге, продолжая вчерашний маршрут. Я, не противясь и не задавая вопросов, поспешил следом. Нам повезло, что снег не пошел ночью, но молочные тучи, клубящиеся на западе, явно собирались в скором времени наверстать упущенное. К обеду мы спустились в долину, в которой и находилась развилка на три вероятные дороги: в горы, в степи или в лес, но кьяд не спешил выбирать, взяв курс на небольшую деревушку у подножия сопок. Три десятка домов, одна улица, внушающая смутные сомнения таверна и сидящий на колодце и от души орущий петух. С неба уже срывались первые хлопья снега, которые бесили не меньше хриплых воплей птицы, и я лишь глубже натянул капюшон, не желая, чтобы замерзшая влага касалась моих волос, на которых и так с трудом держалась краска. Азис зашел в таверну, я покорно скользнул за ним и едва не поперхнулся: мне никогда прежде не доводилось бывать в заведениях, где так крепко пахло. Словно все самые отвратные запахи мира решили собрать в одном месте, в невероятной концентрации и силе. Мой чуткий нос без труда различил оттенки браги, свежей рвоты и, кажется, аммиака, и дальше различать отказался: кажется, я остался без обоняния на ближайшие сутки. После того, как я перестал тереть поочередно чешущийся нос и слезящиеся глаза, я смог осмотреться по сторонам. Шесть столов, за тремя из них — криминального и нетрезвого вида контингент, поглядывающий на нас со смесью ненависти, страха и интереса. Кьядов, конечно, не любили, так как нельзя любить того, что в любом случае может надавать тебе по морде, но и из-за этого же в драку с ними лезли редко, во всяком случае — без причины. Мой спутник, прямо скажу, был достаточно выдающимся представителем расы, так что вероятность нападения на него дополнительно снижалась... Снижалась бы, если бы с ним не было меня. Азис сделал мне знак "сидеть", и ушел общаться с барменом. В любом другом случае я бы оскорбился на отношение ко мне, как к послушной собачке, но тут — покорно опустился за пустой столик, выбрав лавочку почище, и, как подобает послушному мальчику, опустил руки на колени. Конечно же, я не внушал такого уважения, как рослый кьяд, но был не менее раздражающим, как и все новое для людей такого уровня, так что совершенно не удивился, когда ко мне подсели две вдрызг пьяные личности. Одна, наиболее волосатая, устроилась по соседству, сгребая меня за плечи в объятья и дыхнув крепким ароматом перегара. От позорного падения в обморок из-за обонятельной атаки меня спасло только возмущение такой наглостью. Второй проявивший внимание к моей персоне молодой (?) (за бородой не видно) человек сел по другую сторону от меня, но руки распускать не стал, ибо плечи были заняты, а на поясе, к счастью, мешалась сумка. Он дышать на меня не стал, зато, прищурив водянисто-карие глаза, начал куда более конкретный акустический наезд: — Ты че здесь забыла, монахиня? Я задумался, размышляя над двумя вопросами: почему я отнесен к священнослужителям и почему к священнослужителям женского рода? — Ты посмотри на неё: это не монахиня, это ведьма, — отверг один из вопросов первый, пытаясь заглянуть ко мне под капюшон. — Че, на шабаш к нам прихромала, убогая? В столице младенцы перевелись, на наших перейти решила? — Знаешь, че мы с ведьмами делаем, если они себя... Плохо проявляют? — с другой стороны привалился ко мне более культурный, сверля наименее отекшим взглядом. — Мы их того... На кол сажаем. Ртом вниз, чтобы порчу не наводили. А сначала — пальцы переломать, чтобы руны не чертили. Я восхитился складности речи подперевших меня с двух сторон молодых людей: в их состоянии я уже даже разговаривать не способен. И передвигаться. И, пожалуй, мыслить, находясь в состоянии порубленного для печи дерева. — Ты че там лицо под капюшоном прячешь? Уже бородавками покрылась от своих жаб? А ну ка... — шаловливая ручонка потянулась к моему капюшону, но мне надоело слушать оскорбления в адрес моих магических коллег, от чего я, артистично перекосив лицо в самой жуткой гримасе, на которую только способен, резко вынырнул из капюшона сам, сопроводив появление моего лица жизнерадостным и до боли классическим "Бу!". Не ожидавшие такой подлости пьяницы поочередно свалились с лавки, притом — в разные стороны, и, так и не приняв вертикальное положение, удивительно шустро уползли к своему столику. Остальные, как ни странно, лишь на меня покосились с некоторым подозрением, но лезть не стали. Кажется, кто-то даже перекрестился. Я остался доволен собой и огляделся в поисках моего спутника. Мой спутник стоял у барной стойки лицом к залу, явно наблюдая творившееся безобразие, и очень мерзко улыбался. По другому гримасу на его лице я назвать не мог. Задохнуться от возмущения мне помешало только нежелание вдыхать местный воздух: он видел домогательства до меня и никак на них не отреагировал! Впрочем, я ему за охрану не плачу, а смертельной опасностью этих двоих назвать нельзя, так что я подавился собственными возмущениями и замолчал, постаравшись сделать как можно более независимое лицо и приняв аристократичную позу. Хотя, в столь... Шикарном заведении, таким образом я смотрелся ещё хуже, чем было. От чего я поник обратно, и принялся смиренно дожидаться, когда мой сопровождающий закончит с делами. Как я понял, он ждал, пока хозяин таверны принесет ему из кладовой еще немного провизии в обмен на щедрую серебряную монету. Действительно, Азис принял с рук бармена несколько кусков солонины, сунул в сумку и пошел на выход. Я поплелся следом. Куда теперь? Дальше в путь? Или у нас по плану посещение ещё нескольких крайне увлекательных мест? Но, к моему удивлению, выйдя из трактира, мужчина обернулся ко мне и кивнул на рыночную площадь. Она здесь была, благодаря тому, что деревня находилась на перепутье, и на ней даже шла относительно бойкая торговля, но на долго здесь торговцы не останавливались, от чего рынок считался стихийным. — Мне надо отойти. Жди там. И ушел. Я рассеянно пожал плечами, отправляясь в указанном направлении. Отослать меня в людную толпу, где меня вполне может узнать пара-тройка солдат, получивших ориентировку? Конечно, что может быть проще для охраны объекта. Я еще раз напомнил себе, что меня никто не охраняет, а использует в качестве приманки, и, понурив голову, нырнул в пестрые торговые ряды. После рынков столицы, трещащих по швам от товаров со всего света, эта ярмарка казалась мне скудной. Еда, ткани, еда, ткани, немного оружия, еда, ткани. Я даже присмотрелся было к медовым пряникам, но, вспомнив, что из денег у меня только пустое место, съел парочку взглядом и продолжил свой путь. Продать томик поэзии и купить немного еды, что ли? Хотя, нет, я ещё не до конца выявил влияние стихотворений на моего нового друга, так что прибережем на крайний случай. Я мимоходом ощутил, как кто-то ловко ощупывает мои карманы и боковой карман сумки, но лишь молча позлорадствовал: я был бы сам крайне рад найти там что-нибудь. От бесцельного блуждания по рядам меня отвлек громкий голос глашатая. Я обернулся в сторону небольшого шатра, у входа в который стоял мальчишка, во все горло вещавший: — Страшная тварь из Великого леса! Перевертыш, убивший семерых, пока его смогли схватить! Человек, оборачивающийся волком, или волк, оборачивающийся человеком!? Всего за три медных монеты Вы сможете увидеть его и, если храбры, даже подойти к его клетке! Я вначале ожил, услышав про оборотня, но при слове "три медных" сразу же сник. У меня не было денег, даже не смотря на то, что шанс увидеть перевертыша так близко до этого мне не выпадал. Конечно, у нас в столице они тоже были: живые, охотящиеся в переулках на запоздавших к ужину пьяниц, или мертвые, привезенные к студентам в Академию на изучение. Живой оборотень в клетке! Обычно они сразу перегрызали себе руки, предпочитая смерть неволе. Этот связан? Или слишком хочет жить? Живой оборотень так близко, а я не смогу на него посмотреть! Я читал об этой немногочисленной расе, обитавшей в Великом лесу. Живут кланами, в небольших деревушках. Очень преданы своей стае, охотятся женщины, защищают территорию мужчины, за детьми следят старые, раненные или больные. Вожака избирают один раз, до смерти или до свержения более сильным волком, что происходит редко. И всё. Эта раса слишком скрытная и редкая, а тут, увидеть живого оборотня... И упустить такой шанс! Но мысль о том, чтобы расстаться с томиком любовной литературы, была слишком кощунственной. Я вздохнул и полез в сумку. Может, есть что-нибудь ещё, с чем я могу расстаться более безболезненно? Часы отпадали сразу, так как они были провокацией преследующих меня сил. Еда мне самому нужна, хм, тетрадь никому не пригодится, будучи исписанной. Перо и чернильница? Кому они нужны в этой глуши, где писать могут от силы двое: староста деревни и заезжий маг? Но вот на чернильнице золотое крепление... Маленькое, конечно, но вполне стоит три медяка. очень даже стоит. Я отошел в сторону, сорвал несчастные золотые детальки, заменив их ниткой из собственного плаща. Одна часть крепления отправилась поглубже в сумку, вторая — в руки к парнишке на входе. Тот опробовал золото на вкус, и, засияв глазами, тут же пустил меня внутрь. Никого, кроме меня и клетки, здесь не было: видимо, желающих посмотреть на тварь, которая у них по ночам скот ворует, не оказалось. Клетка была узкой и вертикальной, в коих обычно держали особенно скучных пленников, так что очень неудобно там устроившись, на меня сверкал злыми глазами огромный бурый волк. Я прищурился, оглядывая его от ушей до хвоста. Да, это явно не животное и даже не волколак — до таких размеров они не вырастают. Да и таких умных синих глаз у них нет, так что передо мной как минимум человек в волчьем облике. На боку — колотые раны, зажившие, но в окантовке запекшейся крови. Высокая скорость регенерации, значит? Не хватает одного резца, судя по оскалу, но уже намечается новый — значит, не один набор зубов. Не рычит, не воет, и даже не пыхтит сердито, только глубоко дышит и не мигая на меня смотрит. Сколько лет? Сложно определить, пока он в волчьем облике. Да и в человеческом они долго не стареют. Хм, левое ухо — драное. Серьга или боевая травма? Я пользуюсь тем, что до меня никому нет никакого дела, и, достав из сумки тетрадь и перо с чернилами, на скорую руку зарисовываю оборотня. Тот явно удивлен, что я не пытаюсь потыкать в него стоящей рядом палкой и даже не дразнюсь. Он принюхивается, фыркает (да, после таверны я не розовым маслом благоухаю), а затем, на моих глазах, медленно превращается в человека. Отвратное, честно говоря, зрелище: перестраивающийся скелет и облезающая шерсть, да и исхудалый тощий мужчина лет тридцати, с пестрыми серо-бурыми волосами и все теми же горящими синими глазами внушает больше жалость, чем уважение. Не заметив в моем лице ни страха, ни удивления, ни желания начать разговор, он сиплым голосом начинает: — Ты кто? — Саум, беглый маг и придворный колдун в отставке, — я как можно элегантнее поклонился. — Желаете на меня напасть? Оборотень посмотрел на меня, как на идиота. Я обиженно поджал губы: если так и дальше будет, кьяд выкинет меня из своего отряда, так как на меня никто не хочет нападать. — Саум, раз ты маг, ты можешь меня освободить? Эта клетка очень хлипка, но я не ел уже с неделю и мне не хватит сил даже встать. — Увы, нет. Предвидя Ваш вопрос — "нет" не потому, что не хочу, а "нет" потому что не могу. Оборотень оглядел меня цепким взглядом и хмыкнул. — Молчание? Я обреченно кивнул. "Молчанием" назвалось наложенное на меня проклятье, которое успело долететь до меня до того, как я использовал порт-ключ. Действует оно, питаясь за счет магических сил проклятого, и лишая его их практически полностью. К счастью, не навсегда — стоит проклятье снять, и уже через день-другой можно будет сновать швыряться фаерболами. Только вот снять заклятье может только сильный маг или человек, который его наложил, но общаться со своими коллегами мне остро не хотелось: я не сомневаюсь, что они крайне рады моей отставке, и помогать желанием не горят. Еще и заработают, сдав беспомощного меня солдатам. — Ну, тогда хоть поговори со мной. Знаешь, как скучно сидеть здесь днями, только и облизываясь на грязных, смердящих людей, которые едва ли не в обморок грохаются от одного твоего вида? — Прекрасно Вас понимаю. Не возражаете, если я задам парочку вопросов? Оборотень кивнул. Я расспросил его о его расе, чем питаются (и людьми, увы, тоже), как живут, действительно ли боятся серебра (да, боятся) и хотел было уточнить имя, но нас прерывали: явно с намерением спросить, долго ли я еще буду тут торчать, в шатер заглянул тот мальчишка... И заорал диким голосом, сбив меня с толку звуковой волной. Первая волна вопля спала, и он, пользуясь своими ораторскими, в буквальном смысле, способностями, заголосил на весь рынок: — Обратил в человека! КОЛДУУУН! Спешу объяснить разницу между магом, коим я являюсь, и колдуном. Маг для населения Империи — государственное лицо, которое лучше не трогать, иначе появятся злые солдаты из Храма и повысят налоги в три раза. Колдун — злой дядька в черном плаще, насылающий болезни и неурожай, которого надо уничтожить любыми способами. Вероятно, существенной разницей было наличие образования в Академии и ордера, об этом свидетельствующего, но сейчас предъявить его я не мог: Молчание не позволяло. Снаружи стало тихо, очень тихо, и мы с оборотнем обменялись сочувствующими мне взглядами. И я пулей полетел прятаться за его клетку. Народ на улице заревел, как разбуженный в самую зимнюю пору медведь, и в шатер ринулись все: от законно оживших солдат до торгашей, решивших, что те три дохлые куры на заднем дворе — точно дело рук именно этого колдуна в моем лице. В просторной палатке тут же исчезло свободное пространство. Покой тоже исчез. В лицах солдат я прочел узнавание и начал мысленно писать некролог себе, и целостности шатра заодно. Вояки, вскинув копья, справедливо решили, что за мертвого дают больше, чем за живого, и с разбега пошли на таран. Я метнулся в сторону, зацепился одеянием за прутья клетки, и мы с ней и оборотнем в ней дружно завалились на бок, по инерции покатившись на пребывающий со стороны входа люд. Вывалились мы эффектно, по пути придавив двух вопящих дам возраста немного за сто, сшиб лоток с глиняными горшками, от чего шуму на площади стало в два раза больше, и удачно затормозив о дерево. Народ с улюлюканьем бросился теперь из шатра, вознамерившись возобновить погоню, но всплыл интересный факт: от удара об дерево замок на клетке не выдержал подобного насилия, и дверца отворилась. Оборотень думал не долго: спасение своей шкуры всегда дороже, и, вмиг перекинувшись в волка, он рванул в сторону виднеющейся сквозь палатки опушке леса. Мне жить хотелось не меньше, поэтому мои руки мертвой хваткой сомкнулись поперек чужого живота. Ноги не волочились по земле только потому, что не успевали — почуявший свободу оборотень летел быстрее птицы, и я методично бился лицом то об его бедро, то об его хвост. Где-то позади нестройно орали солдаты, не оставлявшие надежду нас догнать, так что стимул у волка двигаться был. Двигаться без балласта в виде меня — вдвойне, поэтому как только мы с открытой местности нырнули в деревья, зверь принялся вилять, пытаясь сшибить меня об одно из них. Я понимал его в желании спасти свою шкуру, но отцепляться не желал, от чего, зацепившись ногой об корень шикарного дуба, пальцы не разжал, и мы кубарем покатились вниз по небольшому склону. Где и замерли, не дыша: солдаты потеряли нас из виду, и перекрикивались где-то наверху в непосредственной близости от оврага. Мы с оборотнем лежали нос к носу, я пытался выглядеть виновато, зверь сверлил меня полным злобы и голода взглядом. От скорой расправы меня спасла только близость храмовых рыцарей. Но и эта зыбкая надежда на спасение быстро растаяла: голоса солдат стихли где-то недалеко (кажется, они вышли из леса, решив, что мы слишком далеко убежали), и я предпринял попытку к бегству. Зверь сшиб меня с ног, встав лапами на мою несчастную спину. Кажется, он обернулся человеком для большего удобства. Ему явно захотелось со мной поговорить напоследок. Там, умное что-то сказать. Я не ошибся. — Прости, маг. Конечно, ты был добр ко мне, поговорил с заключенным... Но законы леса — это законы леса, и, сам знаешь, я не ел уже неделю, так что отнесись с пониманием... От смерти зверя спасла только чудовищная скорость реакции: он успел отпрыгнуть в сторону, и копье просвистело над моей спиной, врезавшись в корень дерева по соседству. И, кажется, застряв там намертво. Я не стал даже вглядываться в рисунок на древке, прекрасно зная, кому именно оно принадлежит: чтобы с такой силой его надо метнуть, надо быть либо мастером спорта, либо кьядом. Оборотень и горец, к слову, насмерть биться не спешили. Точнее, оборотень, перекинувшийся обратно, щерился и скалился, глядя на противника, но не нападал: в его глазах отражалась битва голода и страха. Кьяд вообще не обращал на него внимания: спустившись вниз по склону, он легко вытянул копье из древесины и за шкирку поднял меня на ноги. Я честно попытался стоять, но только сейчас понял: мои колени все же тесно познакомились с землей и камнями во время родео на волке, от чего пришлось прислониться спиной к склону для поддержания равновесия. — Наверху три трупа. Они твои, — мы с оборотнем дружно удивились. К чему это Азис так добр? — После поговорим. А, все ясно, горцу от него что-то нужно. Видимо, поэтому волк жив: я не сомневаюсь, что копье могло лететь и с куда большей скоростью, ибо врагов горцы не щадят никогда. Зверь не стал долго думать, покосившись на нас в последний раз и ловко вскарабкавшись вверх, как я понимаю, к преследовавшим нас солдатам, которые сейчас были лишь главным блюдом. Как жестока судьба! Я отряхнул одежду от листьев и земли, как мог, хотя она сейчас более всего напоминала половую тряпку, и поднял взгляд на своего спутника. Вероятно, в моих глазах плескалось такое откровенное море из немых упреков, ехидных вопросов, претензий и недовольства, что невозмутимый кьяд был вынужден пояснить, с ленивым интересом рассматривая древко собственного копья. — Надо было убедиться, что ты кому-то нужен. — Убедился? — я очень старался, чтобы желчного яда в моем голосе было меньше половины, чем слов. — Нет. — То есть, бегающие за мной по лесу солдаты из Храма и оборотень, которому очень пригляделось мое тельце, это сомнительное доказательство? — Да. Перевертыш был голоден. Рыцари охотились за ним. Я подавился от чужой наглости, но, увы, не мог не согласиться. Замечательно! И что, теперь я недостойная приманка, и он пойдет по лесам сманивать всех рыцарей и инквизиторов на оборотня? Ах вот зачем он оставил его в живых! Я набрал полные воздуха для гневной триады, но примолк и лишь обиженно запыхтел. Наверное, придётся продать книжку и купить что-нибудь очень алкогольное: половиной вымыть разобранные колени, половиной залить душевные раны. Оборотень вернулся через десять минут, вполне себе человек и даже в одежде. Выглядел он как крайне довольный жизнью крокодил, но сытый крокодил, что меня даже немного радовало. Пройдя мимо меня и даже не глянув на свой теоретический обед, он сунул что-то окровавленное и скомканное в руки кьяду. Тот нахмурился, но развернул мятый пергамент: магические типографские чернила, грубый рисунок, примерное описание, тысяча золотых за живого, полторы — за мертвого. Император щедро оценил мою голову! Я бы даже гордился собой, если бы не пытался подавить росшее в груди желание послать на голову бывшему возлюбленному что-нибудь из очень темно магических проклятий. Его же рук дело! — На такие деньги, кьяд, можно жить годами, — оборотень сощурился. — Я даже не претендую на золото, сочти меня недостойным противником — и разойдемся. Неблагодарное блохастое животное! Жаль, на мне "Молчание" — фаербола его пятнистой шкуре явно не хватало. Горец пристально рассмотрел вялое подобие меня на плакате о розыске, мельком глянул на текст и кивнул. — Убедился. Гнев в моем взгляде сменился на крайнюю признательность до степени щенячьего счастья, но меня пока не замечали. — Ты проведешь в лес. — Нашел дурака! — оборотень фыркнул, складывая руки на груди. — Если ты не убьешь, то Хозяин за чужаков пристукнет. Или... Ты что, хочешь сразиться с Хозяином? Кьяд посмотрел на него, как на ущербного. Точнее, мы оба: Хозяин был божеством, охранявшим Великий лес. Он принимал облик мужчины с желтыми глазами или огромного зверя, днем прятался в сердце леса, ночью — оббегал владения вместе со стаей духов-волков. Бросить ему вызов было скорее оскорблением, чем желанием достойно умереть. — Мне нужно пройти через лес. — Я уже сказал... Я даже не заметил, как горец дернулся вперед, и пальцы намертво сжались на глотке ликана: тот вцепился в чужую руку, пытаясь вылезшими когтями разодрать плоть, заставить ослабить хватку, но по каменной коже кьяда они соскальзывали, оставляя едва заметные розовые полоски. — Хозяин убьет тебя, если узнает. Я убью тебя, если не согласишься. Оборотень дернулся еще раз, но, оценив своё положение, сдался, сдержанно кивнув. Азис разжал пальцы, позволяя оборотню отшатнуться и откашляться, и, не оборачиваясь, пошёл вперед. — Попытаешься сбежать — убью. Я невесело усмехнулся и с долей злорадства подмигнул оборотню: — Потеряешься — тоже убьет. Ликан на меня рыкнул, сверкнув глазами, но лишь прошел мимо, растирая шею. Мне ничего не оставалось, как тоже отправиться следом: в конце концов, теряться или сбегать по понятным причинам совершенно не хотелось. Шли мы не долго: метель догнала нас уже через час, так что горец свернул с тропы, ведущей между сопок к ущелью, откуда мы должны были попасть в Великий лес. Нашим убежищем на ночь стала небольшая полянка, спрятанная среди пушистых сосен. Азис принялся за костер, разламывая бурелом без помощи всякого топора, ликан убежал на охоту, представившись нам перед этим, скорее из нежелание зваться "ликаном" — наш синеглазый друг откликался на имя Гроу. Я честно попытался быть полезным, притащив к будущему костру немного веток, но меня не удостоили даже взглядом, от чего я справедливо оскорбился и ушел расстилать плащ. Так как я был первым, выбравшим место для ночлега, то нагло занял место под самыми соснами — ветер дул с запада, от чего большая часть метели проходила над моей головой и щедро посыпала снегом, в будущем, нашего дорого оборотня. Ярко заплясало пламя. Азис расстелил свой плащ, усаживаясь рядом с огнем, и с явным стремлением к еде полез в сумку. Я перекусил двумя сухарями, приложился к фляжке для намека на согрев, и, повернувшись к огню боком, осторожно потянул край одеяния вверх. Могло быть и хуже: разодраны действительно были только колени, и то так, не до кости. Тратить на них алкоголь совершенно не хотелось, так что я лишь счистил грязь и кровь снегом, морщась и кусая губы. Может, надрать из рукавов ткани на бинты? Хотя, рана не такая уж и серьезная, тратить на нее одежду не хотелось. По моей коленке скользнул мокрый длинный язык, и я с трудом удержался от позорного визга. Серо-бурый волк глянул на меня с укором, и со снисходительным видом, так и быть, облизал мои колени. Слюна магических существ из рода псовых действительно отличалась антисептическими свойствами и ускоряла заживление, еще бы в синих глазах не было такого явного гастрономического интереса — и, может быть, я бы даже простил Гроу двойное покушение на мою очень дорогую, как оказывается, жизнь. Волк занял свое место у костра, и в лагере вновь повисла тишина. Азис точил копье, на которое ликан осторожно косился, вздрагивая от каждого лишнего звука, я бегло описывал в журнале события сегодняшнего дня, зарисовал лик перекинувшегося оборотня, смог изобразить наконечник копья кьяда и отложил записи в сторону: настало время для любовной поэзии. — Даже зимою/ Меня бросает в жар/ Твой взгляд, — не повторяя ошибок прошлого, я тут же поднял взгляд на товарищей. Гроу посмотрел на меня с таким состраданием во взгляде, которое обычно проявляют к душевнобольным, горец подозрительно прищурился, но, увы, больше глаза не пучил. Я искренне оскорбился на такое отношение к своему выразительному чтению, и, захлопнув книгу, принялся готовиться ко сну. Кажется, другие члены отряда бодрствовать тоже не собирались: Азис отложил оружие в сторону, но рядом с собой, волк свернулся в клубок спиной к нам. Я уже лег так же спиной к собравшимся, устраивая голову на сумке, как мне в затылок что-то прилетело. Я подскочил, поднимаясь на локтях и чуть поморщившись на боль в коленях, и удивленно уставился на лежащих рядом со мной медовый пряник, один из тех, к которым я примеривался на рынке. Похлопав на него глазами, я дернулся, оглядывая остальных, но уперся взглядом лишь в мирно спящие силуэты. Наверное, любовная поэзия все же действует на горцев. Я сунул дар небес и одного отдельно взятого искателя битв в сумку, и с блаженной улыбкой идиота последовал примеру остальных, проваливаясь в сон. Знаете ли, опасные для жизни приключения очень способствуют крепкому и здоровому сну.