Молчание — золото

Утро проходит относительно спокойно: я просыпаюсь первым, имея возможность одеться в уже сухой, пусть и очень грязный наряд (уже не до брезгливости). Кьяд, проснувшись следом, возвращает оружие на место у себя за спиной, накидывает плащ на плечи, и, умывшись, мы выдвигаемся в путь. Я не спрашиваю, куда он идёт: у него есть четкая цель, а у меня нет желания его с неё сбивать. Здесь не чащоба: часто встречаются широкие, залитые солнцем поляны, и даже не смотря на холод, лес наряжен не в гнилистые цвета поздней осени, а в светло-желтую, парадную листву. Я слышал об этой части Леса — знаете ли, не все эти места целиком и полностью под защитой Хозяина. Когда-то здесь правила Мать, богиня деторождения, домашнего очага и быта. Она была любимой женой Хозяина, но умерла одной из первых, от чего господин лесов отрекся от человеческого рода, и запретил всякому смертному вход сюда. Говорят, где-то здесь даже есть могила Матери, из белого мрамора, с диким шиповником поверх, но редкие пилигримы добираются до этих мест, и им, как и нам, совсем не до проверки сказок на подлинность. Впервые за два дня, я чувствую острый голод: кажется, я давно не ел, и я даже не помню, когда в мой желудок в последний раз что-то опускалось. Кажется, в таверне, когда мы шли к ущелью? Ближе к полудню, когда кьяд, глядя на уныло плетущегося меня, делает привал на поляне под огромным дубом, я пользуюсь случаем и, оставив вещи на опушке, отправляюсь на поиски провианта в лес. Здесь нет хищников, я это знаю, от чего ухожу, не дожидаясь Азиса. Под ногами приятно шуршат сухие листья, украшая землю золотым ковром: я уже почти привык к тому, что под ногами всегда грязь. Здесь тихо, лишь где-то в отдалении журчит ручей, но мне сейчас не до него. Я осматриваюсь, пока, наконец, не задеваю взглядом куст облепихи. Наверное, забавно выглядит, когда некогда придворный маг, едва не облизываясь, принимается остервенело срывать её с веток. Кисло-сладкий сок щиплет язык и вяжет губы, я глотаю, почти не жуя, не видя ничего, кроме добычи. Засыпаю в рот еще одну горсть, щурюсь... И просыпаю остальные на одежду. У дерева на против, глядя на меня пустыми глазницами, сидит Гроу. Золотые листья вокруг него багряны от крови, её много, слишком много для того, чтобы считать его живым. Но он вздрагивает, сипло втянув воздух через рот, и шепчет: — Маг. Я тебя слышу. Я забываю о ягоде, поднимаюсь, и, спотыкаясь, бегу к нему, падаю на колени рядом. Я не знаю, чем ему помочь: его глаза то ли выколоты, то ли вырваны, но их просто нет под веками, и по щекам багряно-белыми разводами запеклись кровавые слезы. Он мотает головой, словно зная, как я на него смотрю, словно это может заставить меня отвернуться. Я подкладываю ладонь ему под затылок, помогая приподнять голову, и осторожно ощупываю, пытаясь найти рану. Здесь проще найти, где нет ран: одежда цела, но под ней: длинные борозды, обнажающие ребра и склизкую влажность кишечника. — Что с тобой будет? — я не вижу смысла спрашивать, могу ли я помочь. Не могу. — В Охоту, наверное, — тихо вздыхает ликан, а затем горько усмехается. — Можешь забрать свои деньги, они в заднем кармане. — Ты невозможен. Умираешь, а сожалеешь о том, что твоя выручка за мою голову все равно достанется мне. — Нет... Настоящая выручка за твою голову принадлежит не мне. — Что? — Вы спаслись от Охоты. Как? — Перешли реку. — Охота не боится воды. — Хозяин отозвал её? — Нет... Единожды спущенная, она не остановится, пока не задерёт добычу. Если только добычу не будет кто-то защищать. Я рассеянно моргаю. Моей магии нет, кьяды не способны колдовать, а магических артефактов подобного уровня у него я не видел. — Нас некому защищать. И не зачем. — Я... Не знаю больше того, что знаю. Но когда обращаются к Хозяину, всегда называют ему своё имя. — О чем ты? Я не понимаю. — Кьяд... Он сразу поздоровался с ним. — Он мог не знать обычая. — Все, кто говорят с Хозяином, знают. Или мертвы. Я судорожно вздыхаю. — На что ты намекаешь? — Ни на что. Маг, я не знал такого горца, который не убил бы беловолосого при первой же встрече. Гроу замолкает: ему тяжело говорить, он только дышит через рот. Но, собравшись с силами, продолжает: — Теперь мне не страшен ни Хозяин, ни твой друг. Когда знаешь, что умрешь, уже ничего, кроме смерти, не страшно. Ты не нравишься мне, маг, но они не нравятся мне больше. Так что я говорю с тобой, а не с ними. — Не напрягайся. Из тебя при каждом слове кровь фонтанирует, — я неумело зажимаю рану на его шее пальцами, которые тут же окрашиваются в багровый. — В первую ночь, когда я пошёл с вами, кьяд просыпался. Он говорил с кем-то, уйдя на соседнюю поляну. — Кто-то шёл за нами следом? — Нет. Кто-то пришёл поговорить. От него пахло костяной мукой, желчью и... Чем-то сладким. Тленом. Так пахнет тутовое дерево. — Шелкопряд, — я жмурюсь, — Некромант. — Тот разговор не закончился ничьей смертью... Кьяд, который связался с некромантом и беловолосым магом, — проклятый горец. Оборотень выдыхает, открывая рот, поворачивает голову вперед от меня, но ничего сказать уже не может: я едва успеваю шарахнуться в сторону, как, просвистев в воздухе, его грудь насквозь прошивает копье, пригвождая тело к дереву. Он ещё успевает как-то иронично улыбнуться, и затихает, опустив голову в бок. Мёртв. Я перевожу удивлённый взгляд на кьяда. Азис подходит, с влажным звуком выдергивая оружие из трупа, и, хмурясь, вытирает его об листья. Мне удается выдохнуть. — Зачем ты это сделал? — Он страдал. — Не помню, чтобы он просил меня о смерти. — Он говорил с тобой? — копье, тревожащее листву, замирает. — Да. Сказал, чтобы я забрал деньги за мою голову. Горец кивает, и убирает копье за спину. — Надо уходить. Я не спорю, и, поднявшись и вытерев пальцы об одежду Гроу, спешу следом. Деньги мертвеца мне ни к чему: мне кажется страшным взять что-то с его тела. К тому же, я думаю сейчас совсем не о том. Еще минуты назад казавшийся мне надёжным, словно гранит, спутник, вдруг становится главным подозреваемым в деле предстоящего убийства меня, как мага. Может, тогда, на поляне, он отверг предложение некроманта, но не успел его убить? Кьяд, который связался с некромантом, кажется мне чем-то невероятным. Впрочем, он не убил и меня, даже увидев цвет моих волос. Для чего? С какой целью он меня оставил? Да и к чему слова волка о том, что он уже знаком с Хозяином? Мало ли, когда они раньше встречались: может быть, кьяд уже просил разрешения пройти через лес. Да и что, если они знакомы? Что от этого меняется? Ровным счетом ничего. Но стебли сомнения все равно делят на части мою душу. Мысли шумят в голове, словно потревоженный осиный рой, и тишина и монотонные пейзажи никак не способствуют их исчезновению. Я пытаюсь отвлечься на прекрасный лес вокруг, на пересчёт шрамов на спине моего попутчика, на что угодно, лишь бы не думать о том, что я — овца, идущая за волком в самое сердце леса. Чтобы хоть как-то отвлечься, я решил рискнуть. — Азис. А кто та женщина, за которой мы идём? — Моя жена. Желание рисковать сразу отпало. К вечеру мы дошли до предгорья. Мне пришлось запрокинуть голову назад, чтобы суметь рассмотреть вершины хребта, да и те терялись где-то за облаками. Как я понял, наш путь лежал по левую сторону от гор, и, если мои познания в топографии верны, то мы идём куда-то в сторону озёрного края, за которым — один из перешейков, что ведёт из леса в пустоши. Туда идёт его... Жена? Это слово для меня было дикостью, если относить его к Азису. Я украдкой смотрел на его спину впереди, и не мог представить, как должна выглядеть эта женщина. Высокая или низкая? Тихая или боевая? О женщинах этого племени вообще известно мало, и о свадебных обычаях, и вообще... Обо всём. Но я знаю, что женатые мужчины заплетают на рукояти оружия ленту, как память: когда десять месяцев из двенадцати тебя нет дома, не сложно и забыть. На рукояти меча горца ленты не было. Может, невеста? Бежавшая от него. Почему? Брак по расчету? Хотя, тогда ясно, по чьему следу мы так упорно идём. Нужна ли она ему? Наверное, да. Зачем? Он её любит? Когда кого-то любят, вряд ли так... Активно проявляют интерес к другой особи своего пола, едва знакомой. Хотя, а если его, кхм, домогательства — тоже нужны для заманивания меня куда-то? О боги, как у меня болит голова! — Если Гроу сбежал, то Мирр, может быть, тоже? — нарушаю тишину я, когда мы располагаемся в сосновой рощице на ночлег. — Оборотня оставили умирать. — А игей? — Он нужен Хозяину. — Тот говорил обратное. — Без разницы. Мне жаль Мирра — он пошёл с нами искать славную смерть, а чёрт его знает, что с ним случилось: то ли попал в гарем к древнему божеству, то ли умер от его руки. В любом случае, не лучший исход. — Откуда ты знаешь, в какую сторону идти? — Чувствую. — Благодаря какой-то магии? — Нет. Я тяжко вздыхаю: кажется, он не горит желанием разговаривать со мной. Хотя, помнится, с оборотнем он вообще не говорил. И с Мирром. Но это, наверное, потому, что они куда менее болтливы... То есть, любопытны, чем я. Разведя костер, кьяд устраивается рядом с ним, извлекая на свет пару полосок мяса и принимаясь за ужин. Я помню, что трапеза для горцев — почти интимное дело, и они не разделяют её с чужаками. Вероятно, именно от этого мне стыдно попросить у него кусочек: облепиха не может считаться даже частью полноценной трапезы. Я достаю из сумки предпоследний сухарь и принимаюсь за него, стараясь не съесть в два укуса. Наверное, со стороны смотрится жалко. Но я был до ужаса непрактичен, собираясь в дорогу. — А Охота может нас нагнать? — Не сейчас. — А когда? — Когда выйдем из власти Матери. — Кьяды со всеми говорят односложно, или я просто тебе не нравлюсь? — Если бы ты мне не нравился, ты был бы мертв. Я прикусываю язык: еще не хватало сболтнуть лишнего. Тогда он поймёт, что я знаю больше, чем должен. Мне остается только криво улыбнуться в ответ. Интересно, здесь есть грибы? Моих познаний хватит, чтобы собрать парочку и не отравиться. — Возьми, — я поднимаю взгляд на протянутый мне кусок солонины. И, судорожно кивнув, принимаюсь за еду. Сколько же ему за меня заплатили? Сколько же надо заплатить, чтобы согласился даже кьяд, который не переносит магов? Особенно — темных. Или дело не в золоте? Тогда в чем? Может быть, в женщине? Укажет к ней дорогу, а за это он приведёт к некроманту меня. Хотя, какой толк от меня, взрослого, темному магу? Или я чего-то не знаю? — Азис... Расскажи мне о своём племени? Ты не подумай, просто я так много писал о вас, но в первый раз имею возможность поговорить с кьядом лично. Да и вообще... Редко кто имеет такую возможность. Просто, что хочешь расскажи. Мне всё интересно. Горец переводит на меня настороженный взгляд, но как-то... Удивительно человечно усмехается, переведя взгляд на небо. — Что тебе надо знать? — Ну... Например, эти шипы. Азис морщится, словно мы говорим о чем-то неприятном. Я удивленно отпрянул. — Они тебе мешают? Или болят? — Нет. — Не нравятся? — Таким, как ты, они ни не нравятся. — Мне нравятся. В смысле, это не фетиш, — хотя.., — но они мне не кажутся чем-то инородным или отвратительным. Просто часть тебя. Они из кости? — Да. — А с какого возраста они появляются? — Когда перестаешь быть ребенком. — У женщин они есть? — Нет. — А как выглядят ваши женщины? — Так же, как и ваши. — Что, никаких различий? — Клыки есть. — О, кстати. Прости, но можно посмотреть на твои? — Что? — горец привычно изгибает бровь. — На твои клыки. Я просто никогда их раньше нормально не видел. Он с несколько секунд сверлит меня взглядом, затем у него на лице мелькает выражение, похожее на "ты ведь все равно не отстанешь", и Азис кивает. Я пересаживаюсь ближе к нему, становясь на колени, и, дождавшись, пока он откроет рот, осторожно фиксирую пальцами его подбородок. Щетина колется. Хотя, надо думать о науке. Передние резцы ровные, обычные, затем — два коротких и плоских... Клыка? Затем — основные, наверное, раза в два крупнее, чем у обычных людей, и дальше — без отклонений. Я на секунду отворачиваюсь, доставая из сумки тетрадь и чернила, и наскоро зарисовываю. Горец смотрит неодобрительно, но молчит. Хотя, трудно говорить с открытым ртом. Верхняя челюсть зарисована, и я подсаживаюсь ближе, дабы зафиксировать на бумаге нижнюю. Убираю с лица волосы, склоняя голову вперед (чтобы ни в мои, ни в чужие глаза не лезли), большим пальцем давлю на чужой подбородок (кажется, у него и здесь есть небольшой шрам. А так — не видно), и уже собираюсь попросить открыть рот шире добровольно, пока я не вывихнул ему челюсть. Но зачем-то поднимаю взгляд, упираясь взглядом светлые глаза, и, кажется, это — провокация, потому что, словно заметив видимый только ему сигнал, горец дергается вперед... И смыкает челюсти на моей шее, под подбородком на кадыке. Кажется, я знаю, как чувствует себя загнанная добыча, когда хищник собирается её душить. Пусть мне не совсем перекрыт кислород, пусть я могу дышать, но острые зубы впиваются в кожу, давят, заставляют замереть и не дышать, не шевелиться, и жадно хватать ртом воздух. Пока, наконец, хватка не разжимается, и я спешно отползаю в сторону спиной назад, потирая ноющую кожу пальцами и удивленно-обиженно глядя на кьяда: за что? Он облизывается, щурясь, и, словно ничего и не было, тянется к копью. Берет точильный камень, и, склонившись ближе к копью, принимается острить наконечник. Я открываю рот, закрываю рот, и, вернувшись на свое место, убираю тетради в сумку и срочно накрываюсь с головой плащом. Это слишком странно. Что это вообще было? Скрипы точильного камня о металл не способствуют приходу быстрого сна. Как и куча мыслей в голове. А ещё вой. Он совсем не способствует сну. Я сдергиваю плащ, резко садясь, и упираюсь взглядом в мчащуюся к нам по поляне Охоту.