Молчание — золото

Я сидел напротив своего нового знакомого, тревожно на него поглядывая — ещё бы, считавшиеся пропавшими без вести королевские особы мне встречаются не каждый день. Принц отвечал мне тем же: пересев на кровать, что стояла у крохотного чердачного окошка, он нервно теребил край одеяла. Мы молчали, просто потому, что я не знал, как бы тактичнее спросить, что он вообще делает, и куда он пропал много лет назад. А он, вероятно, просто мне не доверял, от чего тишина приобретала мрачноватый окрас. В конце концов, я решился, и, не к месту прокашлявшись, спросил: — Прошу прощения за то, что так нагло и нетактично сюда вломился... Но, я верно понимаю, что Вы — принц Альберт? Юноша вздрогнул, на секунду подняв на меня взгляд гиацинтовых глаз, но тут же вновь устремил его в пол. Впрочем, удостоив меня кивком. Если бы не эти глаза и невероятного оттенка золотые волосы, я бы вряд ли его узнал: на всех портретах, что я видел в галерее, принц казался более взрослым. Черты лица немного более резкие, взгляд серьезнее, всегда шикарные одежды... Правда, и сейчас юноша был одет неплохо: белая шелковая рубашка, плотные бриджи бежевых тонов, хотя одежда выглядела чистой, но заношенной. И если тайна его личности для меня была раскрыта, то оставались два главных вопроса: что с ним произошло, и как в свои... Сорок семь он выглядит моложе, чем я? Так как принц разговорчивостью не отличался, я решил попытать удачу сам. — Тогда... Представлюсь, если Вы не против. Меня зовут Саум, некогда придворный маг, сейчас — в бегах по ложному обвинению. Спешу Вас уверить — даже если я побегу сейчас к Императору с криками "Я знаю, где Ваш племянник!", меня застрелят раньше, чем я войду в город. — Это не лучшее место, чтобы прятаться, — всё же отвечает юноша, рассматривая собственные руки. Они уже не похожи на ухоженные руки наследника престола, но кожа не утратила своей белизны, а пальцы — длины, от чего я невольно так же останавливаю на них свой взгляд. — Надеюсь, Вы понимаете, что даже в столице сейчас для Вас безопаснее, чем в этом лесу. — Сюда меня завело не собственное желание, а дела моих спутников. — Тогда Вам стоит покинуть таких спутников, ибо с ними Вас ждут одни беды. Я горько смеюсь. — Со мной их ждут одни беды. Я нуждаюсь в них, а их нужда ведёт в это проклятое место. — Тогда Ваш исход предрешён — Вы погибнете, — принц всё же поднимает взгляд на меня, и я ёжусь от его серьезности. — Всякого, кто заходит в лес без спроса, ждёт наказание. — Древние боги мертвы, а Хозяину нет дела до таких безликих путников, как мы... — Хозяину до всего есть дело, на то он и хозяин. — Вы с ним знакомы? Принц морщится в ответ и поднимается с постели, отходя к окну. Он несколько ниже меня, куда более худ, но спина — идеальна прямая, словно позвоночник ему заменяет гнутый прут. Даже в своём нынешнем виде он смотрится принцем, а не бедняком в лесной хижине. Я склоняю голову в бок. — Могу ли я узнать, что Вас держит здесь? Страх? Необходимость? Желание? — Не думаю, что это должно касаться гостя, остановившегося у меня на одну ночь. — Жестоко — открыть свою личность, но не открыть своей истории. — Этот мир сам по себе жесток. Кому, как не Вам, это знать. Преданному и изгнанному. Я смеюсь, уже чуть более искренне. — Вы растеряли свои навыки, Ваше Величество. Не пристало принцу не уметь бить по больным местам. Жизнь вне дворца всех лишает сарказма и изворотливости? Что же ждёт меня через пару лет? — Вы не намерены возвращаться во дворец? — Не думаю, что после обвинения в измене и некромантии, без сторонников при Храме, мне удастся отбелить своё имя. Залягу в лесной глуши, так же, как и Вы, отстрою себе маленький домик, буду выращивать лекарственные травы и разводить кур. — И совсем не будете скучать по дворцу? — А Вы? Скучаете? Принц вздыхает, складывая руки на груди, и оборачивается ко мне. — Прошу Вас, не спрашивайте обо мне. — На Вас нет проклятья, запечатывающего Ваши уста. Не хотите говорить? Чтож, я не в праве из Вас это выпытывать... — я поднимаюсь со стула, церемонно поклонившись, и иду к двери. Едва моя ладонь ложится на дверную ручку, Альберт, словно борясь с собой, обнимает себя за плечи и шагает вперёд: — Как... Как дядя? Он жив? Я останавливаюсь, едва обернувшись. — Вы очень хотите это знать? — Что Вы от меня хотите? — Сыграем. Один мой вопрос — один Ваш вопрос. Принц поджимает губы, но затем сдержанно кивает. — Так что? Он жив? — Был, когда я с неделю назад покидал дворец. Вы ушли сюда из дворца добровольно? — Да. Что с моей матерью? — Мадам Лира умерла шесть лет назад, от сердечной недостаточности. Когда Вы в последний раз видели Хозяина леса? — Два дня назад. Мой брат? — Здоров. Два месяца назад вновь женился, на дочери столичного губернатора, и был отослан с молодой на побережье, долечивать легочную болезнь. Когда Хозяин придёт сюда вновь? — Сегодня ночью. Я тяжко вздохнул, убирая с лица упавшие пряди волос, и поднял пристальный взгляд на принца. Он понурил голову, съеживаясь: кажется, мой немой укор он понял верно. — Я... Если бы я не пустил Вас в дом, он бы всё равно Вас заметил и убил. Так... Так я могу поговорить с ним. Он поймёт, если Ваши спутники... — Одного из них он должен убить, как предателя. Кьядам - мужчинам запрещено спускаться в лес без приглашения Хозяина после того, как во время последнего Похода они вместе с Инквизицией убили Мать, одно из девяти божеств, а я не помню, чтобы у моего спутника было приглашение. Игей... Игей умрёт просто за компанию, я — за свои волосы и принадлежность ко Двору. Вы захлопнули за нами ловушку, Ваше Высочество. — Я могу... Я могу помочь. — Мы с Вами оба знаем, что природа Хозяина так же стихийна и непредсказуема, как и его лес. И то, что Вы с ним спите, не даёт Вам возможности им управлять. Альберт дергается, как от пощечины, и пытается испепелить меня смущенно-злым взглядом, но на меня такой уже лет десять не действует. Впрочем, к принцу быстро возвращается его самообладание, и он вновь распрямляет плечи. — Со мной или без меня, Вы всё равно подписали себе смертный приговор, войдя в Лес. И я бы не советовал Вам обвинять меня, раз я, на данный момент, Ваша единственная возможность спастись. — Весьма сомнительная. — Но возможность, этого Вы не можете отрицать. И не Вам обвинять меня в том, что я ради спасения своей жизни... Пошёл на это. — На "это"? На что? На то, чтобы каждую ночь приглашать себе лесного духа? Добровольно, ведь Ваша печать защиты разума, должно быть, до сих пор на Вас. — Я сделал это ради брата, — юноша поджимает губы, отводя взгляд. Я вспоминаю историю его пропажи: братья отправились на охоту, в погоне за вепрем перейдя границу Великого леса, но вернулся только младший, и рассказал, что Альберт пропал на болотах. Что же произошло дальше? Скорее всего, принц встретился с Хозяином, который был недоволен нарушителями, но предложил сделку: либо он пускает на чужаков Охоту, свою призрачную стаю, либо один остаётся добровольно, а второй уходит. Такие байки ходили раньше, но только в них вместо двух братьев фигурировали брат с сестрой. Я ждал более... Захватывающую историю. Жаль. — Вероятно, сейчас я должен пасть перед Вами на колени, восхваляя Ваше благородство, — я не знаю, чем меня так раздражает принц — вероятно, это отголоски злости за то, что не предупредил сразу. Я тру виски пальцами, закрывая глаза. — Прошу прощения, я... Нам стоит разбудить моих спутников и предупредить их. Юноша кивает, и мы спускаемся с чердака. Нас встречает внимательный взгляд кьяда — он стоит у лестницы. Либо подслушивал, либо собирался подняться. Кажется, появлению молодого человека вместо старика он нисколько не удивлён: только хмурится, поднимая на меня вопросительный взгляд. Альберт проходит мимо нас в комнату, я тихо вздыхаю. — Сейчас сюда придёт Хозяин. Надо... Разбудить их, предупредить. Хотя, к такому вряд ли можно подготовиться. От новостей Гроу впадает в транс, видимо, представляя себе свою скорую кончину. Мирр куда спокойней: у него меньше поводов попасть под гнев божества, но он все равно проверяет, на месте ли клинки. Будто это поможет. Азис сверлит взглядом Альберта, который словно не замечая этого, заваривает чай. Кажется, мысли принца захвачены скорым визитом покровителя. Есть ли ему вообще дело до наших жизней? Может быть, он оставил нас здесь нарочно, помогая Хозяину настичь нарушителей? Нет. Нельзя думать о причинах. Следует подумать о том, что делать дальше. Кто-то один выступит добровольцем, дабы спасти чужие жизни? Нас четверо. Если двое сдадутся добровольно, то двух других освободят. Если исходить из принципа, что Хозяин набирает гарем, а вкусы его оценивать по Альберту, то подходим мы с Мирром: Гроу слишком облезлый и... Взрослый, а кьяд, наверное, больше самого Хозяина. Если по ценности, как воинов, то если без "Молчания", то можно было оставить меня и Азиса, но сейчас могут остаться только горцы: волк скорее охотник, чем мечник. А если по ценности, как нарушители, то однозначно ликан и кьяд. Хотя, о чём я это вообще? Добровольно, в лучшем случае, останется только Мирр, как желающий благородно погибнуть. Я однозначно не согласен доживать свои дни в гареме лесного божка! И что тогда остается? Умереть? Когда раздаётся стук в дверь, тишина в хижине становится гробовой. Гроу забивается в угол, округлив глаза, Мирр тенью ускользает подальше, к лестнице, невероятным образом становясь... Неприметным, а кьяд и бровью не повёл, так и оставшись сидеть на лавке, прислонив к себе копье. Я не особенно храбро отошёл к нему за спину, но моё поведение никто никак не прокомментировал: остальные были не лучше. Альберт, собравшись с духом, отворил дверь, сминая в руках край собственной рубашки и глядя в пол. Ему, наверное, всё же достанется за то, что привёл нас домой. Всё же, я неблагодарный, раз разозлился на него, и подозревал в ловушке. Хозяин выныривает из мрака, клубящегося за дверью, словно возникая на пороге, а не заходя. Он подражает человеческой внешности, но что-то из глубины души настойчиво шепчет: нет, он не тот, кем кажется! Высокий мужчина, одетый охотником, склоняет темную кудрявую голову, заходя в хижину, и его жуткие желтые глаза выжигают душу. Он смотрит на вылет, я не сомневаюсь, что он видит моё "молчание", мою белую Искру, видит мой порт-ключ в сумке, да даже последнюю пылинку на плаще! Раньше мне не приходилось сталкиваться с божествами, и, я надеюсь, больше не придётся. Стараясь спрятаться от этого взгляда, что скользит по комнате от одного участника спектакля к другому по очереди, я сажусь на лавку за спиной Азиса. Кажется, он не против. Вот и славно. — Оу. У нас гости, — мужчина улыбается, и я впервые вижу, чтобы все зубы были клыками. — Добрый... Вечер. — Добрый, — к моему удивлению, откликается Азис, немного наклоняя голову вбок. Они присматриваются друг к другу, словно два зверя, встретившихся на границе владений: вроде бы, сражаться ни к чему, но традиции... Альберт принимает тяжелую меховую шубу из рук гостя, а затем принимается накрывать на стол, постоянно возникая между нами и духом. Я благодарен ему за эту нелепую попытку защитить. — Давно я не видел такой... Пестрой компании. Игей, кьяд, маг и предатель. Не расскажите ли мне, куда держите путь, и почему я не должен убить всех вас прямо сейчас? — мужчина усаживается за стол напротив, заставляя Гроу слиться со стенкой, и принимается за ужин, не сводя взгляда с собеседника. — Я иду возвращать свою вещь. — Ах, женщина... Я видел её три дня назад, но она просила милости у Матери, и я не стал её трогать. — Она принадлежит мне, и я здесь из-за неё. Женщина? Я ещё способен удивляться. — Я не оспариваю твоё право, но что-то мне не слышалось твоего прошения, когда ты заходил в мой лес. — Мне было не до этого. Драконы здесь без твоего благословения. — Драконы? — Верьян. — Я не видел, чтобы он пресекал моих границ. — Кто-то помог скрыться. — Эй, маг... Не за тобой ли прилетал дракон, которого так старательно от меня прятали? Я отрываюсь от рассматривания пола. — За мной. — И ты знаешь, куда он мог деться? — Вернулся к хозяину. — И где же этот хозяин? — В столице. — Далековато для раненого зверя... — Ты найдешь его в своих гротах. — Не сомневаюсь, — глаза Хозяина хищно сужаются: он предвкушает охоту. — Но не думаешь ли ты, кьяд, что я тебя так просто отпущу? — Что ты хочешь? — Сделку. Либо двое остаются добровольно, либо я отпускаю всех вас, но по вашему следу пускаю Охоту. Ты должен знать из сказок, горец, что от моей Охоты нет спасения ни в этом мире... Ни в следующем. Что ж. Есть те, кто хочет пожертвовать собой ради остальных? — Хозяин переводит взгляд на оборотня, на котором нет лица. Кажется, он успел попрощаться с жизнью. Кьяд поднимает голову, вздернув подбородок. — Забирай оборотня и игея. Мирр, к моему удивлению, зло смеется из угла: — Добровольность — это просто пустое слово, да? Хозяин с пустой улыбкой кидает на него несколько любопытный взгляд, но вновь оборачивается к кьяду. — А маг? — Ты меня слышал. — Оборотень и так мой по праву, этот горец со своей гордостью — что кость в горле. А беловолосые маги всегда нужны... Особенно мне, — я съеживаюсь, представляя, что с моей Искрой может сделать древнее божество, — Я забираю мага и оборотня, и ты можешь уйти. Азис молчит, и мне страшно от его задумчивости. Что-то решив для себя, он поднимается из-за стола, убирая копье за спину. Я рассеянно смотрю на него, глупо хлопая глазами. Кьяд дергает меня за шиворот, поднимая на ноги, от чего я едва не заваливаюсь с лавки, и бросает: — Пускай Охоту. Божество смеется: зло, гулко и почти радостно. Но мне уже становится не до эмоций, не до мыслей и даже не слов — за окнами рвет глотку нестройный волчий хор, дверь дома распахивается, пуская колючий ночной холод, и мы срываемся с места. Срывается с места кьяд, до боли сжимая моё запястье, и я только успеваю переставлять ноги: мелькает испуганное лицо Альберта, безумные глаза Гроу, исчезает тепло и свет дома. В дождь ударяют косые капли дождя, под ногами уже чавкает грязь, я совсем ничего не вижу. Почему мы бежим? Ведь тихо. Нет шума погони. Все равно не в силах разглядеть дорогу, я оборачиваюсь на секунду, и стон ужаса застывает в горле. Зрелища, ужаснее Охоты, нет. Не касаясь земли, по болоту скользят поджарые серебристые силуэты. Клыкастые пасти лишены губ и оскалены в гримасе ярости, на белых мордах темнеют провалы глаз. Мертвые, облезлые волки по зову хозяина загоняют добычу, скалят прогнившие черепа, заикаются в лающем смехе. Я не спотыкаюсь только потому, что кьяд тянет слишком сильно, оцепенение тут же спадает, я вынужден бежать, не думая ни о горце с оборотнем, оставленных в доме, ни о том, как вообще можно сбежать от призрачной стаи. Я просто бегу, то ли не дыша, то ли уже задыхаясь, по колено погружаясь в трясину, выбираюсь из нее только потому, что мою руку тянут почти до хруста, почти ломая кости предплечья, но вытаскивают за собой из болота и сгущающегося мрака. Я даже не вижу Азиса, не слышу его бега, ведь босые кьяды, говорят, даже по хворосту способны ходить, не издавая звука... Хотя, есть ли мне до этого сейчас дело? Выживу ли я? За шиворот льется вода, по лицу ударяют ветки, обжигая и царапая скулу, и я то ли бегу, то ли лечу. На секунду, всего на секунду, мне думается: может, остановиться? Сдаться? Ведь так будет проще. Не будут таять силы, не будет жечь горло дыхание, отпустит страх, не нужно будет бороться, не нужно будет бежать: от Охоты, от стражи, от Зиона. Но ветви вновь хлещут по лицу, и я, словно очнувшись от сна, вздрагиваю, и бегу уже сам, пытаясь не отставать, пытаясь понять, придумать. Скинуть бы "Молчание", обжечь огненной стеной проклятый лес, проклятую стаю, развеять тьму и холод. Но все, на что я могу сейчас надеяться: это на человека, который до боли держит мою руку, и тянет в неизвестность через бурелом. Река, в которую я падаю, оказывается на нашем пути так внезапно, что я едва не захлебываюсь, впадая в шок от ледяной воды. Но ноги сами находят дно, я жадно глотаю воздух, и, не в силу остановить бегство, плыву дальше, поперек ворчливого течения, пытаясь понять, куда исчез Азис. Но он вновь возникает рядом, почти поднимая меня за шиворот, и вытаскивает на берег вместе с собой. Я тревожно оборачиваюсь: не нагнали нас еще, но стая скалится, щерится на противоположном берегу, не смея ступить в воду. Нефрит. Мы на берегу Нефритовой реки, что отделяет владения Хозяина от владений Матери. Неужели мы так долго бежали? Или хижина стоит так глубоко в болотах? А, к черту. У меня нет сил думать, я валюсь на гальку берега, распахнув глаза и пытаясь протолкнуть больше воздуха в легкие. Одежда липнет к телу, меня трясет от холода: кажется, дождь вот-вот превратится в снег. Но вряд ли у меня есть время лежать и замерзать: я переворачиваюсь на живот, неуверенно поднимаюсь на ноги, и осматриваюсь. Ничерта не видно: луну закрывают облака, и я почти на ощупь продвигаюсь вперед, пока не натыкаюсь на кьяда. Да, у деревьев таких шипов нет. И деревья не такие божественно теплые. Хотя, будет глупо сейчас прилипнуть к нему греться: я просто убеждаюсь, что Азис рядом, и принимаюсь бестолково топтаться на месте. Голос почти не слушается меня: — Что д-дальше? — Дождемся утра, — что-то скрипит рядом, я слышу хруст ломающихся веток. Кажется, он собирается развести костёр. Сырые ветви неохотно вспыхивают от огненной руны, и я спешно присаживаюсь рядом, пытаясь отогреться. — Разденься. Дельный совет, учитывая, что с меня льется вода, а с неба уже нет: дождь стих, став туманной моросью. Окоченевшие пальцы путаются в завязках плаща, я пытаюсь прихватить их зубами, но едва ли не кусаю себя за палец. Кьяд сидит напротив, наблюдая за этим, но не шевелится. — А что буд-дет с ост-тальными? Он безразлично пожимает плечами. — Разве мы смож-жем выйти из леса б-без оборотня? — Да. Ясно, Азиса судьба наших спутников волнует мало. Я стягиваю плащ, скидывая его на камни рядом, через голову снимаю мантию, и, подумав, прощаюсь со штанами. Это сложнее всего: они липнут к бедрам и не спешат сползать ниже щиколоток, от чего я путаюсь в ногах. Собственная нагота меня сейчас волнует мало, и хотя сидеть на холодных камнях неприятно, и даже опасно для здоровья, мне плевать: я жмусь к огню, едва ли не обжигаясь о танцующее пламя. Шуршат камни: кьяд складывает по соседству с собой оружие. Его штаны не боятся воды, а он, кажется, не боится холода. Еще бы. Я подтягиваю к груди колени, пытаясь сохранить принимаемое тепло. — Утром пойд-дем дальше? — Да. Очень информативный разговор. Думать о произошедшем не хочется. Ясно только, что кьяд не спешит возвращаться за остальными, и мне стоит о них забыть. И об Альберте тоже: он заключил сделку с божеством, и покинуть лес уже никогда не сможет. Незавидная судьба. Хотя, если он смог полюбить Хозяина... Пусть Хозяин и дух, а духи влюбляться не могут. Хотя, пока в постели принц его устраивает, тому не стоит беспокоиться. Похоже, у меня будет такая же ситуация, да? Мне мерзко представлять себя, отдающимся за свою безопасность. Надо же, во дворце я почти избежал продажности и притворства, а сбежав от туда, вынужден в это окунуться. Как скоро кьяд потребует свою плату? Сейчас очень подходящий момент: я точно никуда не денусь, и я уже раздет. Просто на блюдечке с очень голубой каёмочкой. Я едва ли не подпрыгиваю, когда Азис встаёт, обходит костер и садится рядом со мной. Я тут же собираюсь падать в обморок, сославшись на тяжелый день, ибо горец, словно котёнка, усаживает меня к себе на ноги. Меня грызет желание натянуть обратно мокрую, холодную одежду. Лишь бы не так. — М-можно я лучше на камушках? — Заткнись. Я замолкаю, не желая провоцировать, и стараюсь занимать как можно меньше места. И как можно меньше соприкасаться с ним. Но кьяд опирается лопатками о дерево, и разворачивает меня спиной к своей груди, заставляя на неё лечь. Я забавно бултыхаюсь, как перевернутая на спину черепашка, пытаясь прикрыться, но сверху опускается плащ, его сухой плащ. Почему сухой? Тоже непромокаемая ткань? Тут же забыв о страхах, я принимаюсь щупать воротник. Кьяд, ухватив капюшон, выворачивает его наизнанку, и показывает мне искомое: руну отталкивания. Да, надо было свою одежду зачаровать тоже. Кто же знал... Зато он очень теплый, — стараюсь я искать положительные стороны. Хотя, грудь очень твёрдая, и, о-боги-нет, я не хочу думать, что ещё можно так охарактеризовать, на чем находится моя задница (меньше ерзать, не шевелиться и даже не дышать, лишь бы не сошло за провокацию). Грубая шерстяная ткань плаща жжет голую кожу, не привыкшую к таким условиям, но всё лучше, чем голым на камнях. — Стихи. Я вздрагиваю. — Что? — Ты давно не читал. Я глупо хихикаю. Боги, кьяд просит меня почитать ему любовную эльфийскую литературу! Стараясь не двигать нижней частью тела, я тянусь к сумке (к счастью, на ней руны отталкивания есть), доставая из нее знакомый томик, и наугад открываю его на случайной странице, зачитывая: — Лилия алая / Листья роняет, / Словно любовница платья... Очень к месту, думается мне. Кьяд молчит. Я осторожно спрашиваю: — А что за женщина, за которой ты идёшь? — Спи. И правда. Спать и не нарываться — чудная идея. Только я никогда не любил спать на спине. В полу вертикальном положении. Еще с минуты две я терплю, так как желания тереться бедрами о чужую эрекцию (я не хочу знать, чем вызванную) (если моим обнаженным видом — то хочу), но затем жажда удобства побеждает, и я переворачиваюсь на живот. Азис сначала тянется удержать, но затем лишь не даёт свалиться на бок, когда я едва не соскальзываю с его груди. Устроив голову на чужом плече, я натягиваю сползший плащ на плечи и затихаю. Боги, какая ужасная ночь. Наверное.