Королевство послеобеденного сна

Together we faced our final fears Remember the moments that we shared That's why I'll never give you up or let you go We'll be ready when the curtain might fall Feel my heart beating when the crowd calls I gotta read between the lines Cuz I'm living out the sсript of my life Cuz we all got a part we must play And I've done it but I've done it my way I gotta read between the lines In the sсript of my life Blue, Curtain Falls

Осень-зима 488 года – Волк, я ухожу, – Ройенталь произнес это так буднично, что Миттельмайер не сразу осознал смысл его слов, и лишь спустя секунду замер с куском мяса на вилке. Ужин был приготовлен великолепно, съесть после рабочего дня Вольф готов был хоть слона, но после некоторых заявлений аппетит пропадает напрочь. – Ну посуди сам, я тебе еще не надоел? Это уже наглость – так задерживаться в гостях. – Ты мне не надоел, – он положил вилку и уставился на Оскара. – Послушай, тебе еще рано выходить с больничного... – На службу я раньше понедельника и не собираюсь. Хотя, раз уж я могу сидеть за столом здесь, смогу и там, – Ройенталь потянулся за картошкой все с тем же непринужденным видом, но было заметно, как подрагивает его рука. Последствия ранения еще давали о себе знать. Но этого упрямца же не переспорить. – У меня встречное предложение. В понедельник мы с тобой едем в госпиталь. Если врачи скажут, что ты годен к нестроевой, то я от тебя отстану, – Миттельмайер замолчал, ожидая ответа. Друг отзываться не торопился, упорно делая вид, что отдает должное кулинарным талантам Эвы. Впрочем, Вольф и так мог сказать, что идея Оскару не нравится. И даже предположить, почему. Двадцать шестого октября Ройенталю исполняется тридцать. А в свои дни рождения он предпочитает надираться до беспамятства, отгородившись от всего мира. Так он поступал всегда, если на эту дату не выпадало боевое задание. И не то чтобы Миттельмайер его не понимал, учитывая все то, что друг рассказывал о своей семье. Просто именно в этом году у Оскара были все шансы не дожить до дня рождения. То, что он сидит здесь сейчас, – чудо. ...Это было в первую очередь недочетом охраны, хотя жутко смахивало на заранее подстроенную ловушку для них всех. Они сдали оружие на входе, и никто не предполагал, что Ансбаха не обыщут вовсе. Лазер в перстне, по крайней мере, уж можно было обнаружить, даже если эти остолопы и побрезговали осмотреть как следует труп герцога. Вольф не смог восстановить всю картину произошедшего тогда. Остались в памяти только отдельные кадры – выхваченный словно из ниоткуда (это потом выяснили, что Брауншвейга выпотрошили, как индюшку) штурмовой бластер, выстрел, промах... Кирхайс кинулся на Ансбаха первым, и почти сразу же получил лучом из кольца в грудь. Второй выстрел достался Ройенталю, и после этого для Миттельмайера не было ничего важнее, чем раненый друг. До прибытия медиков он держал теряющего сознание Оскара, пытаясь остановить кровь, так что даже не заметил, кто именно из адмиралов скрутил-таки гада. Краем уха только уловил, что Ансбах, похоже, умудрился разгрызть капсулу с ядом. Только передав друга специалистам, Вольф снова начал воспринимать творившееся вокруг. Увидел, как во вторую капсулу грузят Кирхайса, как поднимается с пола и тут же теряет равновесие бледный Лоэнграмм, как осматривают уже его... врачей набежало много, даже в глазах рябило. Руки у Райнхарда были в крови, но в основном чужой – он тоже зажимал рану, а сам практически не пострадал. Парочка царапин, на щеке и чуть выше локтя, задело осколками от колонны, их даже не перевязывали, а просто заклеили. Лоэнграмм быстро пришел в себя и покинул зал. Чуть позже Миттельмайер заметил его у лазарета – точнее, увидел уже спину. Потом разговорился с врачами, – они так и не пустили его к Ройенталю, лишь убедили, что все будет в порядке, но зато сообщили кое-что о Райнхарде. Его состояние, по мнению одного из медиков, напоминало сильное нервное перенапряжение. Он же и посоветовал уговорить главкома принять успокоительное и лечь. Вольф не находил себе места от беспокойства, именно поэтому легко согласился и прихватил с собой таблетки. Ему страшно хотелось сделать хоть что-нибудь полезное... только бы при этом не заходить в проклятый зал. На «Брунгильде», куда направился Лоэнграмм, по крайней мере, с виду ничего не напоминало о трагедии. Миттельмайера пропустили без долгих расспросов, разрешили дойти до каюты – то ли главком не отдавал никаких распоряжений на этот счет, то ли его люди больше тревожились о его здоровье и ждали кого-нибудь, кто придумает, как помочь. Отчаянная надежда на некоторых лицах, во всяком случае, читалась. Дверь даже закрыта не была, отворилась, стоило Вольфу стукнуть по створке костяшками пальцев. Райнхарда он увидел почти сразу, тот сидел на диване, уставившись в стену, словно пытался что-то разглядеть сквозь переборку, и отреагировал на появление незваного гостя не сразу. Миттельмайер, впрочем, тоже никак не мог придумать, как начать разговор, так и стоял на пороге, отмечая про себя, что помощь главкому действительно нужна. Оставлять его сейчас в одиночестве было бы в корне неверно, так ведь и рехнуться можно. – Ваше превосходительство, – осторожно начал Вольф. Райнхард чуть повернул голову и посмотрел на него, будто не узнавая. – Уходите, – он сделал паузу, словно вспоминая имя, затем добавил: – Миттельмайер, уйдите, прошу вас. – Нет, – пусть просьба больше напоминает приказ, последовать ему просто нельзя. Вольф вошел в каюту и прикрыл за собой дверь. – Я не могу. – Пожалуйста, оставьте меня одного, идите к Ройенталю, там вы нужнее, – Лоэнграмм поднял руку, и стало видно, что кровь он так и не отмыл как следует. Остались темные следы возле лунок ногтей и на костяшках, еще одна врезающаяся в память мелочь. – Меня к нему не пустили, как и вас – к Кирхайсу, – преодолеть эти несколько шагов было невероятно сложно, но Миттельмайеру удалось. Он сел рядом, игнорируя взгляд главкома, и положил на стол подсунутую врачами упаковку таблеток. – Что это? – без особого интереса спросил гросс-адмирал. – Вам нужно это выпить. Если вы мне не доверяете, я позову медиков, но это они мне дали, – звучало, конечно, глупо. Но, похоже, Лоэнграмм меньше всего думал о том, что на его жизнь покушались всего час назад, ему просто хотелось остаться в одиночестве, и дело было не в паранойе, а в невозможности долго держать себя в руках. Вольф чувствовал, что Райнхарда бьет дрожь, и прекрасно понимал его состояние. – Если я выпью, вы уйдете? – этот устало-раздраженный тон, маскировавший настоящую истерику, Миттельмайер запомнил очень хорошо. – Нет. Только когда вы ляжете и уснете. Лоэнграмм горько усмехнулся, но таки вытряхнул из упаковки таблетку и попытался налить в стакан воду из графина. Примерно половина оказалась на столе, но главком этого словно бы не заметил. Предлагать помощь Вольф не стал, боясь, что Райнхард сорвется и откажется от лекарства. – Я надеюсь, что они не врут, – тихо произнес Лоэнграмм, затем парой глотков запил успокоительное и грохнул стаканом об стол. – Они сказали, что он выжил чудом. Знаете, Миттельмайер, чудеса – это то, что мы должны делать сами... – Знаю, – Вольф осторожно обнял его за плечи. Они сидели молча еще минут пять-десять, Райнхард оттирал мокрыми салфетками кровь с ладоней, потом шепнул, что засыпает. Кровать, к счастью, расстилать не пришлось, раздевать главкома тоже – тот лишь снял китель и разулся. Миттельмайер сдержал слово – он покинул каюту Лоэнграмма, только убедившись, что тот крепко спит. Оставшиеся таблетки от греха подальше забрал с собой – успокоительное было сильнодействующим, и не стоило оставлять его здесь. Вольфу было все равно, как это может выглядеть со стороны, ничего дурного он не сделал, однако же мысли о том, что его могут назначить виноватым, пришли в голову сразу же, стоило выйти в коридор. Под дверью каюты дежурил Оберштайн. – Что-нибудь выяснили? – Миттельмайер решил перехватить инициативу. В конце концов, он имел право здесь находиться и не обязан оправдываться. – Можете доложить мне, его превосходительство все равно не сможет вас принять. – Он в порядке? – в голосе Оберштайна эмоций было не больше, чем у электронного информатора. – Выпил успокоительное и спит. Так выяснили или нет? – Других заговорщиков мы пока не обнаружили, скорее всего, их нет. Либо покушение было личной инициативой Ансбаха, либо он работал не только на Брауншвейга, – в последней фразе Вольфу послышался явный намек. Но переспросить он не успел: помешал офицер связи, прибежавший сообщить, что Ее Светлость графиня фон Грюнвальд желает говорить с маркизом фон Лоэнграммом. Оберштайн сразу же сказал, что ответит, раз его превосходительство пока не в состоянии. Миттельмайер оборвал его – точно он не запоминал, что сказал тогда; кажется, напомнил, что является старшим по званию из дееспособных членов комсостава на данный момент, а некоторые вещи лучше сообщать при личной встрече, особенно дамам. Вне зависимости от уровня приватности канала связи. Конечно, Оберштайн что-то нес про совесть и чувство долга, но согласился с тем, что их долг на данный момент – сохранить Лоэнграмма. И не добавлять ему лишних проблем, а с уже имеющимися он разберется, когда придет в себя. Разговаривать с сестрой главкома было довольно тяжело, но по крайней мере Вольф был уверен, что не наболтал лишнего. Успокоить не успокоил, но хотя бы еще сильнее не перепугал. Остальные события того дня слиплись в один пестрый ком. Миттельмайер вроде бы еще раз заходил к врачам, но ничего нового не услышал, кроме оптимистичного прогноза насчет Ройенталя. Еще раз напоролся по дороге на Оберштайна. Потом добрался до своей каюты и долго пытался заснуть, но про лекарство в кармане не вспомнил – принял свое, три четверти стакана. Утром десятого было, как ни странно, не так уж и плохо. А вот Райнхард проснулся поздно, и сразу потребовал доклад о расследовании, но без приложения в форме Оберштайна. Если точнее, главком просто сказал, что не хочет никого видеть, пока можно, и больше интересовался состоянием раненых, чем мотивами Ансбаха. Вечером того же дня Оберштайн доложил, что на Одине начинает мутить воду Лихтенладе, и почти открытым текстом предложил свалить на него же и покушение. Вольф отказался, напомнив, что Лоэнграмм находится в здравом уме и в такие натяжки может просто не поверить. В итоге решение главком принимал лично, уже одиннадцатого. При его разговоре с Оберштайном Миттельмайер не присутствовал – слышал только окончание, когда оба вышли из каюты, но вполне отчетливо. Райнхард предложил поднять досье на канцлера и его клан, благо эта семейка насовершала реальных преступлений на несколько расстрельных приговоров. – У вас небольшие проблемы со стратегическим мышлением, Оберштайн, – эту фразу Вольф тоже запомнил почти дословно. – Да, обвинение в измене решит наши проблемы с Лихтенладе, но я не воюю с женщинами и детьми. Хотя, конечно, они тоже пользовались похищенным у государства, но я не хочу их смерти. – Вы могли бы их помиловать. – Нет, – Лоэнграмм остановился, не доходя до угла, за которым стоял Миттельмайер, не то чтобы подслушивавший... просто ему хотелось дослушать до конца. – Оберштайн, вы не думаете о последствиях. Как позавчера, например – благодарю за то, что попытались меня прикрыть, но если бы Ансбах не промахнулся, нас с вами хоронили бы в одном гробу. Это моя вина, что я слишком вам верил, и только моя. Разумеется, теперь я буду осторожнее с вашими советами. Если это вас не устраивает, скажите сразу. Оберштайн промолчал. Волку даже показалось: он просто знает о том, что у разговора есть свидетель. – Вы нужны мне, Оберштайн. Но командую здесь я, и решения принимаю тоже я, – устало добавил Райнхард. – Я иду в лазарет, когда вернусь, соберем совещание и решим, кто отправится на Один в авангарде. На этом месте Вольф подумал, что сейчас его все равно увидят, и поприветствовал обоих, покинув укрытие. Навещать раненых они с главкомом в итоге пошли вместе. Миттельмайер не стал скрывать, что слышал часть разговора, и попросил разрешения временно остаться в крепости – по крайней мере, пока Ройенталь не придет в себя. Лоэнграмм к просьбе обещал прислушаться. На этот раз их впустили. Насчет Оскара мнение врачей не изменилось – его рана опасности для жизни больше не представляла, так что они единодушно уверяли, что такими темпами он скоро очнется. А вот Кирхайс все еще находился в тяжелом состоянии, и с прогнозами на его счет медики были осторожнее. Кто-то даже снова сказанул про чудо, хорошо еще, Райнхард на сей раз не слышал. Он, когда Вольф заглянул в палату, стоял рядом с капсулой, положив ладонь на стекло и закрыв глаза. Миттельмайер не рискнул отрывать его. Лоэнграмм, наверное, размышлял или пытался представить, что сказал бы Кирхайс по поводу творящегося в крепости и вообще в империи. Это только выглядело как попытка дозваться... В любом случае, отошел главком от капсулы почти сразу, и вполне нормальным голосом поинтересовался у Вольфа, нет ли у врачей таблеток, от которых успокаиваешься, но спать не хочется. Правда, задавать этот вопрос медикам почему-то не стал. Совещание прошло спокойно, в числе первых на Один отправили Меклингера: ничего удивительного, на него главком уже привык полагаться. Миттельмайер был почти уверен, что адмирал-искусствовед дров не наломает, разве что слишком увлечется конфискацией древностей. Точнее, про Эрнеста Вольф на самом деле думал совсем недолго, все мысли вылетели из головы, когда из лазарета сообщили, что Оскар проснулся. Последующие несколько дней он в основном был занят Ройенталем. Друг воспринимал ранение как очередную гадость от судьбы, ругал покойного Ансбаха, свою замедленную реакцию и того конструктора, который придумал двухзарядные кольца. Радовало его только то, что Лоэнграмм практически не пострадал. О тревожащих моментах в поведении главкома Миттельмайер помалкивал, хотя время от времени встречал его, выходя из палаты. Райнхард выглядел так, будто сдавал кровь, причем сверх безопасной нормы, но такого точно быть не могло. Просто любого человека, даже великого, способны выбить из колеи неопределенность и страх за судьбу дорогого друга. Вольфу все-таки было намного легче. Хотя уговаривать Оскара хоть капельку серьезнее относиться к собственному здоровью – сущая каторга. Есть в галактике вещи неизменные, например, фраза «Со мной все в порядке, Миттельмайер, не стоит беспокоиться». Оба важных для Волка человека произносили ее почти одинаково. Несмотря на то, что один еще отключался прямо посреди разговора, а второй все больше напоминал собственное привидение. Один раз Вольф даже напросился пообедать с главкомом, только чтобы убедиться, что Райнхард ест, а не выбрасывает все в утилизатор. Небольшой проблеск света в происходившем, впрочем, можно было найти. Оберштайн отправился на Один, выполнять задание Лоэнграмма, и на таком расстоянии жизнь временно не отравлял. Но даже без него крепость была неуютным местом, которое хотелось покинуть поскорее. Желание сбылось довольно скоро. Перед отлетом они с Ройенталем снова поспорили: тот собирался лететь на своем флагмане, но Миттельмайер хорошо представлял, чем это кончится. Хорошо еще, удалось разобраться, не привлекая главкома. Тот, конечно, прислушался бы к отчаявшемуся подчиненному, но как бы это выглядело... Впрочем, друг умудрялся нарушать режим и на «Беовульфе», несмотря на присмотр, и таки допрыгался до осложнений. До Одина Волк в итоге гнал несколько быстрее, чем планировалось. Но какая разница, если планета уже под контролем, а на корабле – ценный груз, мечущийся в бреду из-за собственной глупости? Да и Лоэнграмм не возражал, вошел в положение. Ничего по-настоящему страшного не произошло, медики справились, но при мысли о тех днях Вольфа до сих пор передергивало. Более или менее успокоился он, только сдав Оскара с рук на руки врачам столичного госпиталя. Хотя, отбывая встречать главкома, еще слегка нервничал. Лоэнграмм прибыл где-то часов на шестнадцать позже Миттельмайера, и за это время кое-что успело измениться. По трапу Райнхард спускался, буквально сияя от счастья: Кирхайс пришел в себя, когда «Брунгильда» приближалась к планете. На самом деле узнал об этом Вольф немного позже, а тогда – просто догадывался. Он нарочно держал дистанцию, потому что среди встречавших была графиня фон Грюнвальд. Было бы бестактно вмешиваться в настолько личный момент. Миттельмайер хорошо запомнил, как женщина в темном платье почти бежала к брату... и капсуле, которую осторожно везли вслед за ним. Даже если бы Вольф не понял намного раньше, какие чувства связывают сестру Райнхарда с Кирхайсом, тех минут было бы вполне достаточно для однозначного вывода. На расстоянии не было видно, как Аннерозе фон Грюнвальд плачет, только – что брат утирает ей слезы. Недели через две Миттельмайер был вынужден эвакуировать друга из госпиталя к себе домой. Ройенталь уверял, что в такой обстановке скорее загнется, чем поправится. Бесило его все, начиная от цвета стен и заканчивая излишне добродетельными медсестрами, – по правде говоря, и впрямь страшными, как покойный Овлессер, хотя понять руководство клиники в этом вопросе можно было. Репутация Оскара фон Ройенталя говорила сама за себя, что не мешало ему жаловаться на заговор врачей и завидовать Кирхайсу, которого опекала лично Аннерозе. Докторам, кстати, Вольф довольно быстро начал сочувствовать. Нет, в рамках приличия друг еще держался, но вот в кровати удержать его было нереально, даже напоминая о предыдущих попытках форсировать выздоровление. Все упиралось в заверения о прекрасном самочувствии – и заканчивалось тем, что Оскар тайком вставал, одевался, а потом засыпал в кресле. Оставалось только махнуть рукой, благо врач, с которым Волк проконсультировался по вопросу, сказал, что в принципе на этой стадии лечения физические упражнения даже полезны. Главное, чтобы пациент не пробовал выходить на улицу без присмотра и не перенапрягался, а то возвращение к активной жизни только затянется. Спустя еще несколько дней Миттельмайер узнал, что не он один столкнулся с этой проблемой, причем выяснил это случайно. В тот день его вызвал Лоэнграмм, и так получилось, что тот как раз заканчивал разговор с сестрой. Поняв, что просьбу не позволять Кирхайсу вставать самому услышала не только она, Райнхард пояснил, что тоже забрал друга из госпиталя, и рассказал, как тот его напугал, решив вечером встретить у дверей. Сил у свежеиспеченного гросс-адмирала было еще недостаточно, и кончилось все закономерным обмороком. Дальнейший разговор в итоге тоже пошел в чуть менее формальном русле, чем мог предположить Вольф. Главком даже вспомнил о том, что творилось с ним в те черные сентябрьские дни, и невозможно было не согласиться – после того, как от их четверки чуть не осталось только двое, дистанция между ними не могла не сократиться. – Вы правильно поступили тогда, Миттельмайер, – признался Лоэнграмм. – То, что вы меня не оставили, хотя я приказал, помогло мне многое переосмыслить. Иногда верность – это способность подвергнуть действия сомнению... мои в том числе. Но поводов сомневаться во мне я больше не предоставлю. Он еще с секунду поизучал отражение Вольфа в стекле, и только после этого, вернувшись за стол, перешел к другим вопросам. Уже под конец беседы Райнхард сказал, что пост для Ройенталя в новой структуре управления определен, и ждет только его выздоровления. Вернувшись домой, Волк поделился этой новостью с Оскаром, но тот словно бы не поверил. Во всяком случае, аргумент «это место может занять и кто-нибудь другой, пока я буду валяться» прозвучал. Друг и раньше беспокоился на этот счет – несмотря на то, что Лоэнграмм вовсе не обделял его своим вниманием. Интересовался его состоянием, даже навещал в госпитале, – правда, в те дни Ройенталь как раз был еще не способен это оценить. Может, и сейчас дело не только в приближающемся дне рождения? Вынырнув из воспоминаний, Вольф решил, что пауза в их разговоре уже слишком затянулась. – В конце концов, – задумчиво произнес он, словно идея осенила его только сейчас, – для начала можно выйти на неполный день. Так тебя точно выпустят раньше. – А ты будешь следить, чтобы я отправлялся домой после обеда, – Оскар криво усмехнулся и нацелился вилкой на очередную картофелину. – И вовремя ложился спать. – Я уточню у врачей, можно ли тебе временно побыть Ромео-после-двух, – парировал Волк. – Или сам уточнишь. – Ну... – Или так, или вообще никак, – не хотелось бы, чтобы эту небольшую уступку приняли за щель в обороне. – Тебя под мою ответственность выписывали, Ройенталь. И пока мне не докажут, что ты способен обойтись без чужой помощи, я за тебя отвечаю. – Я же могу и сиделку нанять, – мечтательным тоном произнес Оскар. – Симпатичную. Или двух. – Ну, двух как раз хватит, чтобы донести тебя до кровати, – ответил Вольф, – когда ты опять уснешь где-нибудь... в библиотеке. Хотя для верности надо бы трех. Ройенталь снова скривился, но о побеге к себе домой заговаривать перестал. Даже спать вечером пошел без обычных пререканий, хотя Миттельмайер был уверен, что продлится эта идиллия недолго. Иногда присмотр за другом откровенно напоминал войну. Но не с ним самим, а на его стороне – с уже практически привычными порывами саморазрушения. Любовь Оскара к выпивке, женщинам, неосторожным словам и поступкам – все это было черточками на ребре одной и той же монеты, но пока она катилась, он жил полной жизнью. Вольф слишком хорошо знал своего лучшего друга, чтобы желать ее остановки. Тот просто не принадлежал к породе людей, способных остепениться. Ройенталю требовалось дело, которому можно было отдаться со всей полнотой, требовался риск, ответственность, признание важности и нужности – только тогда он ненадолго отвлекался от ненависти к себе. Миттельмайер, выросший в нормальной семье, далеко не сразу осознал, насколько человеку могут испортить жизнь собственные родители. Впрочем, с этим все равно уже ничего не сделаешь. Как говорит сам Оскар, что выросло, то выросло. Хотелось бы думать, что он по крайней мере понимает, как его в случае чего будет не хватать Вольфу... или Райнхарду. Наутро, в качестве очередной превентивной меры, Миттельмайер связался с врачом и уточнил, можно ли пациенту пить спиртное. Большую часть лекарств Ройенталю уже и так отменили, остались только какие-то витамины, но спросить стоило. Врач разрешил красное вино, не больше бокала, что для Оскара, конечно, было чисто символической порцией, но даже такая новость способна обрадовать в нужный момент. Такой подарок на юбилей друг бы точно принял. Собственно, так в итоге и вышло. Вольф с трудом удержался от смеха, когда обреченное выражение лица друга сменилось искренним удивлением при виде бутылки вина, торжественно поставленной на стол. – А я думал, что худшего дня рождения у меня уже не будет, – довольно быстро взяв себя в руки, Ройенталь потянулся к штопору. Миттельмайер позволил: подозревать друга в невозможности справиться с пробкой было бы оскорблением. – Посуди сам, мог я устроить тебе безалкогольный праздник? – весело спросил Вольф. – Разве что в качестве компенсации за мое бездарно потраченное детство. Но тогда я потребовал бы ящик мороженого и поход в зоопарк, – он ненадолго задумался. – Или что там еще полагается, – Оскар покрутил в руках бокал, затем понюхал и наконец попробовал. – Это вино такое хорошее или я уже отвык? – От вина не отвыкают, – вкус и правда соответствовал цене. А вот действие... несмотря на все опасения, Ройенталю хватило. К концу обеда он был вполне доволен, и даже слегка осоловел. В понедельник, как и предполагал Миттельмайер, все прошло довольно гладко. Оскару разрешили выйти на службу, правда, с условием, что первую неделю он не будет перетруждаться. А вот к себе домой он перебрался чуть позже, когда Вольф убедился, что друг, наконец вернувшись к работе, оживает на глазах. Кирхайс к своим обязанностям приступил значительно позже, уже зимой. В тот же день Лоэнграмм вручил им с Ройенталем на торжественном приеме недавно учрежденный орден «За личное мужество». Оскар по этому поводу язвил весь остаток вечера – естественно, они не могли не обмыть такую награду, – но было заметно, что на самом деле его это тронуло, а все ехидство – не более чем попытка скрыть истинные чувства. Он ведь даже и не пил почти, хотя к тому времени успел вернуться к привычной норме, так – изображал пьяное веселье, изощряясь в остроумии, а потом вдруг посерьезнел и сказал, что этот орден стоит куда большего количества крови. «И, кажется, ты готов ее пролить за Лоэнграмма, – подумал Миттельмайер, внимательно глядя на друга. – А впрочем, кто из нас не готов? Он уже доказал, на что способен, до трона ему один шаг – подойти и сбросить мелкого императора... только вот Райнхард с детьми не воюет, значит – спустя какое-то время, когда все свыкнутся, мальчик просто отречется от престола, освободив место. Как мы и хотели». Но вслух он произнес другое: – Надеюсь, Ройенталь, что в основном это будет кровь мятежников. – Когда нас пошлют к Изерлону, недостатка в ней не будет, – Оскар отсалютовал ему стаканом. – А я полагаю, это нам светит в самом ближайшем будущем. – Думаю, Лоэнграмм не станет портить медовый месяц своей сестры, – заметив вопросительный взгляд друга, Вольф пояснил: – Мюллер как-то узнал, что Кирхайс сделал ей предложение. – Конкретно в их случае – давно пора, но в принципе – еще одним холостяком в адмиралитете меньше, это стоит запить, – что он немедленно и сделал. – Вот бы наша разведка так прозревала намерения Яна Вэньли... о, легок на помине! К столу, разумеется, приближался не Ян, а Мюллер, явно собиравшийся поздравить Ройенталя. Миттельмайер пригласил его за стол, после чего все трое выпили сначала за награду, потом за здоровье главкома... на каком-то тосте к ним присоединился Биттенфельд, и дальше все пошло по привычному сценарию. Никто из них не догадывался тогда, чем кончится восьмая битва за Изерлон и какой она вообще окажется. Было достаточно уже того, что все они живы, что мир наконец-то изменился, и где-то впереди ждут новые славные сражения и новые победы.