Королевство послеобеденного сна

I'll come back when you call me No need to say goodbye Just because everything's changing Doesn't mean it's never been this way before All you can do is try to know who your friends are As you head off to the war Regina Spector, The Call

Весна 489 года Май восемьдесят девятого выдался дождливым, вот и сейчас по окну стекали потоки воды, а небо блокировали плотные темные тучи. Если бы не часы, можно было подумать, что солнце уже село. Света в кабинете было немного – только лампа на столе Райнхарда и экран комма. На самой границе светового круга – два плаща, белый и черный, лежащие рядом на диване. Кирхайс не то чтобы еще не привык до конца к этому символу своего положения, но без него сидеть у стола, загроможденного документами, было удобнее. Работы меньше не становилось. Они подобрались так близко к власти, как это вообще было возможно, пока не отрекся последний из Гольденбаумов, и это значило, что империя теперь по сути лежит на плечах четверых человек. Из которых двое не так давно вернулись в строй. Особенно – он сам. Кирхайс не был уверен, что порекомендовал бы вести бой с Изерлоном именно так, как это в итоге случилось. Но вмешаться тогда он не мог по объективной причине. Впрочем, если бы действия Мюллера и Кемпфа увенчались успехом, или если бы этим делом изначально занялись не они, это все равно не убавило бы работы. Скорее наоборот. Именно то, как много приходилось трудиться Райнхарду, волновало Зигфрида сильнее всего. Причем не потому, что тот мог принять неверное решение из-за усталости. К счастью, с этим в последнее время проблем почти не возникало, премьер-министр Лоэнграмм не доходил до жестокости там, где нужно было быть лишь жестким... дело заключалось в другом, совсем в другом. Вот и сейчас – нельзя не заметить, как Райнхард то и дело прикрывает глаза, как медленно читает очередной документ... Еще только середина дня, и вчера уговорили закончить пораньше, но все признаки усталости налицо. В прямом смысле слова – из-за освещения трудно заметить, конечно, однако щеки у него подозрительно розовые. – Райнхард, – а вот по имени обращаться все еще непривычно, но называть уже пару месяцев как шурина на «вы» глупо, – может, прервемся? – Наверное, но сначала я с этим разберусь, – даже не стал возражать. – Как ты себя чувствуешь? – прямой вопрос. Райнхард откладывает в сторону бумагу, смысл которой пытался понять, и отвечает: – Голова с утра болит, таблетку я уже принял, не помогает. – Можно? – Кирхайс наклоняется над столом и трогает его лоб. Райнхард даже не сопротивляется. Результат вполне ожидаемый – температура явно высокая. – Что, горячий? – голос звучит как-то обреченно. – Мне тоже показалось, но у меня руки холодные. Ну вот, опять не вовремя... – Я вызову врача, а тебе нужно лечь. Только не спорь, хорошо? – И что он скажет? Я просто вчера до машины под дождем прошелся, и все, – Райнхард обходит стол и останавливается, едва заметно опираясь на угол. – Кирхайс, ты зимой тоже беспокоился, а оказалось – очередная простуда, на фоне переутомления, – он очень похоже копирует интонацию доктора. – Ладно, ради твоего спокойствия – вызывай. «Только вот это уже третья простуда за полгода, а последний раз ты болел в академии», – Зигфрид не произносит этого вслух лишь потому, что не хочет затягивать спор. Чем быстрее больной окажется в постели и под присмотром, тем лучше, а разговор о новом подробном обследовании немного подождет. Он был бы счастлив, окажись все страхи и волнения напрасными, но не мог успокоиться, не получив твердых доказательств, что с Райнхардом все в порядке. Зимой тот действительно свалился, едва поправившись от первого гриппа, и Кирхайс настаивал на максимально полном обследовании. Райнхард, правда, сбежал от врачей, как только спала температура, но ничего страшного они не успели найти. По их словам, все анализы были в границах нормы, с учетом того, что пациент недавно переболел, при этом нарушал режим, а до того работал сверх меры и мало спал. Но этими логичными словами нельзя было объяснить все. Несмотря на все старания хоть как-то нормировать рабочее время премьера, несмотря на то, что его все-таки получалось заставить отдыхать, он уставал все быстрее. Особенно Зигфриду не нравилось, что Райнхард долго растирает пальцы после того, как приходится много писать. К сожалению, иногда он проявлял редкое упрямство, особенно когда дело касалось его лично. Кирхайс хорошо помнил, как тот вбил себе в голову, что мешает им с Аннерозе... еще тогда, когда заболел в первый раз. И, к тому же, как зимой, так и весной у него было полно других дел, более важных по его мнению, не только государственных. Зигфрид невольно улыбнулся, вспомнив о том, что именно Райнхард был инициатором их с Аннерозе свадьбы. Началось все с недоразумения. Друг предложил подобрать им новый дом, чтобы не мешать, когда вернется на службу, – а то, мол, поздно приезжает и все такое. Кирхайс смутился, так выяснилось, что в своих чувствах он до сих пор не признался. Он сказал Райнхарду, что для этого еще не время, тот испугался, подумав, будто речь о каких-то дополнительных проблемах со здоровьем, а выяснив, что с этим как раз все в порядке, сразу предложил переговорить с сестрой. Как оказалось, Аннерозе только и ждала, когда он перестанет смущаться и сделает первый шаг. После объяснения ни о каком переезде, правда, речь уже не шла – они не собирались оставлять Райнхарда одного даже после свадьбы. Состоялась та как раз тогда, когда он выздоровел после второй простуды, так что отчасти нежелание тратить время на врачей было вызвано и тем, что он хотел принять участие в устроении праздника. Зигфрид чувствовал себя слегка виноватым, хотя особо ничего изменить не мог. И сейчас он намерен был наконец-то настоять на своем. На правах родственника. Дежурным врачом оказался совсем молодой парень, на вид немногим старше его самого. Кирхайс заметил, что тот явно опасается поставить неверный диагноз, и лично позаботился, чтобы доктор ничего не пропустил. Даже слегка надавил на шурина и заставил рассказать все, в том числе и о боли в суставах. Врач явно забеспокоился, итогом стало назначение целой кучи анализов и обследований, а также недовольство Райнхарда. Злился он непритворно и всерьез, пришлось его успокаивать, убеждая, что переполох вокруг здоровья первого лица в государстве вполне нормален. Не говоря уж о беспокойстве семьи. Сошлись на том, что, если доктора ничего не обнаружат, эту тему они оба закроют и поднимать перестанут. А если найдут, то Райнхард будет лечиться как положено, пока не выздоровеет. Они нашли. Диагноз был поставлен не без труда, в основном благодаря перестраховке врачей. Прогнав высокопоставленного пациента через все обследования, включая томографию и биопсию, они сообщили, что болезнь (длинное название, включающее слова «атипичное» и «аутоиммунное») удалось поймать в самом начале, до того, как негативные последствия зашли слишком далеко. Райнхарду в некотором роде повезло, но он этому не радовался, и его можно было понять. Вылечить его не взялся бы ни один специалист в Рейхе. Все, что могли предложить лучшие врачи, – поддерживающую терапию под постоянным наблюдением медиков. Это давало время, но не слишком много. Куда меньше, чем обычно есть у человека. То, на что Райнхард пошел в итоге, было закономерно. Кирхайс не мог обвинять его, хотя и не приветствовал методы, при помощи которых войну сделали неизбежной. Права бросить друга в беде, в конце концов, просто не существует.