Предатель крови

— Так значит, вот что отец сделал… И мы теперь предатели крови? Эжен отвернулся к камину, тщетно пытаясь скрыть подступающую панику. — Мне очень жаль, мальчик, — ответил лорд Абраксас Малфой, сидевший в роскошном кресле с несколько нарочитой расслабленностью. — Да, твой отец поступил весьма опрометчиво и недальновидно. Наслушался бредней маглокровок, должно быть. Эжен отошел от камина к окну, мельком взглянул на свое отражение в натертом до блеска стекле — белокурый юноша с запавшими глазами и нервным узким ртом. — Дядя Абраксас, — начал он, и осекся. Потянул за ворот, пытаясь ослабить его, сглотнул, сбивая ком в горле. — Дядя Абраксас… Абраксас Малфой сидел, сложив руки на коленях, улыбался грустно и понимающе. — Прости, племянник. Пока твой статус не определен, я не могу дать тебе ни пищи, ни воды, ни крова, ничего. Эжен кивнул, не менее понимающе, и не менее грустно. — Я готов идти. Абраксас встал, указал на портключ в виде папье-маше, лежавший на столике. На Эжена смотреть он избегал, не желая, должно быть видеть, как в ауре племянника формируется печать предателя крови, похожая на отвратительного, мохнатого паука. — Вы ведь позаботитесь о Николасе, Эжени и Маринетт, дядя Абраксас? — спросил Эжен, рассматривая портключ, но не трогая его. Перед его мысленным взором промелькнули лица брата и сестер — чистые и прекрасные, такие теперь далекие. Они, еще дети, были лишены пока клейма предателей крови. Это Эжену не повезло — ему уже семнадцать, он получил от маги сполна. Мать — магия строга, иногда жестока. И род для нее един… Но если у Эжена все получится, он очистит род Дарнье от едва поступившего клейма. Его брат и сестры будут уважаемыми членами магического общества, и может быть даже вспомнят когда-нибудь о своем брате. Может быть вспомнят… А нет, так нет. Род важнее отдельного человека, праха под ногами вечной магии. Эжен коснулся наконец портключа, который перенес его в подвалы Малфой-менора, темные и затхлые, будто бы по контрасту со строгим и изящным ампиром верхних помещений. Отец сидел на соломенном тюфяке, подогнув под себя левую ногу. — Papa, à quoi bon, — шепнул Эжен, переходя на родной французский. Отец поднял голову. — Будь вежлив сын. Говори на языке страны, на территории которой находишься. — Зачем ты сделал это, отец? — Я сделал то, что должен был, Эжен. Твоя мать… Изменила мне. Я должен был терпеть? Как я мог предположить, что эта… брюхата? Да и, кто бы мог подумать, от меня? — Магия не прощает детоубийства, — сказал Абраксас, выходя из тени, в которой стоял. В доме, где маг — полноправный хозяин, даже тени ему помогут. — Измен магия тоже не прощает, — усмехнулся отец. — Нинель тебе не изменяла, дуралей, — раздраженно ответил Абраксас, на мгновение растеряв свой лоск. — Почему, поняв, что натворил, ты не пришел ко мне? Почему у Эжена, вчерашнего мальчишки хватило ума… — Я хотел покончить с собой! — выкрикнул отец, вскакивая. — Клянусь, собирался! Перед днем рождения Эжена… — И что же тебе помешало? — ядовито спросил Абраксас. — Ты, кузен, напился, и забыл точную дату рождения наследника? Эдн против воли хмыкнул, и закашлялся, маскируя смешок. И дядя и отец неодобрительно на него посмотрели. — Я вдруг подумал, — медленно сказал отец. — Почему это я вдруг должен умереть? Живут же другие… Те же обожаемые тобой Уизли… Абраксас скрестил руки на груди, обернулся к Эжену. Свет факелов падал на его лицо, на кривящиеся в усмешке губы. — Видишь, мальчик, что делает с магом клеймо? Он медленно, но верно превращается в ничтожество, труса, слизняка… Эден прикрыл глаза, снова вызывая из памяти лица брата и сестер. С ними такого не случится, он не допустит. — Ты ведь знаешь, кузен, на что ты обрек своего сына? — продолжал Абраксас. — Знаешь, что у него впереди, если он решится? А он решится, я верю в это… три ступени — унижение, искупление, служение… Три года нищеты — никто не подаст ему руку, не взглянет, не прикоснется. Он будет отвержен и знает это. Семь лет искупления — праведной жизнью, добрыми делами, чистотой души и мыслей. И затем служение — всем магам, но не себе, не себе, никогда себе. Кем е у придется быть? Слугой? Наставником? Наложником? Кто знает. Он будет служить до последнего вздоха. А если он не сможет? Умрет, сойдет с пути? Быть может магия захочет забрать еще что-нибудь? Зрение, слух, магию, разум? Эжен вздрогнул. — Твоим младшим детям придется пройти этот путь… И так пока либо кто то не сумеет искупить твою вину, или пока род не прервется. Но более вероятно то, что ктото не выдержит, махнет рукой и не станет предателем крови уже навсегда. Клеймо перейдет на жену иои мужа, переползет на детей, как отвратительная опухоль, подчинит себе желания и мысли, сделает их мелким и сиюминутными. Вот как все будет, дорогой кузен! Эжен подошел к Абраксасу, хотел было, как всегда, положить руку на его плечо, но вовремя одернул себя — он теперь почти что прокаженный. — Я готов, дядя. Абраксас кивнул. — Начинай. Эжен вскинул волшебную палочку, стараясь не смотреть в глаза отцу. — Авада… — Нет, мальчик, — остановил его дядя. — Руками. — Я не буду сопротивляться, — сказал отец, сглотнул, и закрыл глаза. — Не бойся. Это тоже ступень. С хлопком появился домовик, положил у его ног изящный трехгранный кинжал. — Это тоже ступень, — сам себе сказал Эжен. Час спустя он стоял под дождем за воротами Малфой — менора, судорожно цепляясь за кованую ограду. Его лаковые ботинки были в крови и собственной рвоте, в глазах темнело. Абраксас стоял по ту сторону ограды, наблюдал за тем как два домовика подготавливают могилу. — Вы позаботитесь о Николасе, Эжени и Маринетт? — в который раз спросил Эжен, не в силах уйти. Абраксас кивнул. — Когда будет можно, я найду тебя, племянник. Помни одно: что бы не было, я горжусь тобой!