Осколки

За те тринадцать лет, которые прошли после коронации Эйгона Таргариена и его сестёр, Эйгонфорт вырос до значительных и довольно-таки впечатляющих размеров. Теперь это была небольшая гавань, обещавшая в будущем стать крупным торговым портом и столицей государства, созданного отпрысками дракона. Это действительно впечатляло, как впечатляли и чрезвычайно короткие сроки самого Завоевания. Дерия пришпорила коня. Да, всё это удивляло её и в некоторой степени даже восхищало, но гордость из-за того, что Дорн не сдался Таргариенам, тогда как остальные шесть королевств пали, была сильнее всех, даже самых сильных чувств, которые когда-либо овладевали ею. Особенно теперь, когда она во главе дорнийского посольства была в самом сердце королевства, намереваясь передать Эйгону Таргариену послание и дары как равному суверену. Вереница всадников и повозок двинулась следом за ней. До Дерии донеслись поскрипывание и перестук колёс — телега, на протяжении нескольких дней пересекавшая пески пустыни и множество разъезженных трактов, доживала свои последние часы, а грязная ругань сопровождавших её дорнийцев лишь подтверждала эти догадки. Но не телега вовсе беспокоила её, а содержимое. Как двор отреагирует на драконий череп? Дерия лишь желала оказать дань уважения мёртвой королеве, но отец говорил, что то, что она считала даром, сочтут за оскорбление, и сейчас это предположение казалось всё более и более реальным. Дерия откинула за спину косу и вздёрнула подбородок — в любом случае менять что-либо было уже поздно. Эйгон Таргариен лично встретил их. Даже не ступив на землю, Дерия осознала, — нет, скорее, почувствовала — что встреча эта будет затяжной и тяжёлой, — об этом говорило буквально всё, начиная хмурыми и не предвещавшими ничего хорошего взглядами десницы и королевы и заканчивая выстроившимися по обе стороны от короля рыцарями, готовыми в любое мгновение обнажить мечи. Приятная встреча, ничего не скажешь. Дерия соскочила с коня. Ещё в Дорне была выстроена линия поведения, которую все считали наиболее верной, — держаться вежливо, уважительно, но в то же время показывая свою силу. Не самый лучший момент был для замашек принцессы, тем более, навряд ли они оказались бы уместны. Приветствие, такое же сухое, как ладонь Эйгона Завоевателя, движения, столь же колкие, как взгляд Висеньи, учтивость, по степени накала равная молчанию Ориса Баратеона, — вот какой была она, первая встреча. Приём, устроенный в честь прибытия дорнийского посольства, сопровождался музыкой и потоками вина. Дерия откровенно скучала, но прекрасно понимала, что без этого нельзя было обойтись — её люди устали и нуждались в горячей еде, выпивке и шлюхах, а двору Эйгона нужно было смириться с присутствием дорнийцев и присмотреться к Дерии. Лорды и рыцари, подсылаемые королевой или десницей, то и дело норовили составить ей компанию и прозрачно намекнуть на некоторого рода услуги. После нескольких вежливых отказов Дерия и не заметила, как на смену мужчинам пришли фрейлины и девицы. Это не удивляло и не напрягало, скорее, было даже естественно, — соблазнить чужеземку и выведать у неё все секреты — именно поэтому появление маленького принца заставило её впервые за день вздохнуть свободно. Эйнис был застенчивым и тихим, но учтивость вынудила его подойти и поприветствовать Дерию. Пожалуй, этот мальчик был настроен к ней намного благодушнее всех находившихся в Королевской Гавани вместе взятых, что не могло не заставить её проникнуться к нему симпатией. Они разговорились, и со временем Эйнис стал вести себя раскованнее и свободнее, превратившись в любопытного, немного застенчивого ребёнка с широкой фантазией. Тогда впервые за долгие годы и неожиданно для самой себя Дерия пожалела о смерти в Дорне его матери. Аудиенция у короля состоялась на следующий день. Висенья и Орис, словно каменные изваяния, стояли по обе стороны от Железного трона, не сводя с Дерии испепеляющих взглядов. Но внимание её самой было приковано лишь к Эйгону. Она смотрела на него, когда в зал вносили драконий череп, — он подался чуть вперёд, приготовившись увидеть что угодно. Она смотрела на него, когда с черепа было сдёрнуто полотнище, — его глаза расширились, руки сжались в кулаки, а челюсти стиснулись с такой силой, что, казалось, зубной скрежет можно было услышать даже в Дорне. Даже когда говорила, что это — дар в честь мира, она смотрела на Эйгона, наблюдала, как медленно он обходил огромный череп, как мягко, практически невесомо проводил ладонью по угольно-чёрным костям и, не отрываясь, смотрел в пустые глазницы. Дерия ждала реакции — от этого зависела дальнейшая судьба Дорна. Как только полотнище было сдёрнуто и брошено на пол, тронный зал взорвался возмущением. Послышался лязг доставаемых из ножен мечей, крики, смешавшиеся в один неразборчивый гул, из которого можно было выловить лишь отдельные фразы: «Вы будете гореть семь тысяч и ещё семь лет!» — голос королевы Висеньи, без сомнения, «Арестовать их!» — уже принадлежало деснице, «Никакого мира без подчинения!» многократным эхом отражалось от стен и множилось, или, может, это говорил каждый второй, но самым возмутительным было предложение одного из второсортных лордов отослать Дерию в самый низкопробный бордель. Эйгон прошёл обратно к трону, так же молча и напряжённо, как до этого медленно огибал драконий череп. Он, словно противопоставляя себя своему двору, не проронил ни слова, лишь слушал, слегка склонившись вперёд. Лорды переговаривались, нарочито громко, чтобы их слышали и их король, и дорнийская принцесса. Вскоре нескрываемые шепотки переросли в открытые обращения к королю отказать Дорну и даже, может быть, продолжить военные действия в качестве кары за нанесённое оскорбление. «Слабость» — так был назван мудрый политический шаг глупыми гордыми лордами. Дерия, так же как Эйгон не произнёсшая больше ни слова, смотрела на них, на каждого, стараясь не упустить ни одного и выразить всё презрение, на которое была способна. Наконец, после долгих раздумий, Эйгон под давлением окружения принял решение. Дерия отлично понимала, что решение это было не в её пользу, не в пользу Дорна, и у неё оставался последний выход, выход, которого она не хотела, потому как не знала, к чему он может привести. Дерия смело и уверенно шагнула вперёд, направляясь прямиком к Железному трону. Белогвардейцы, бывшие наготове, тут же направились к ней с мечами наперевес, но Эйгон движением руки заставил их отступить. Лестницы трона, казалось Дерии, не кончатся никогда. Узкие, острые, скользкие — один неверный шаг мог лишить жизни. Но Эйгон смотрел на неё сверху вниз, и достоинство и уверенность не покинули её. Наконец, она встала перед Эйгоном, глядя прямо ему в глаза, протягивая письмо — плотный жёлтый пергамент, скрепленный тёмно-бордовой печатью дорнийского принца. Отец отдал эй это письмо на тот случай, если её собственный замысел не сработает, добавив, чтобы сама она ни в коем случае его не вскрывала. Тогда, дома, Дерия отнеслась к этому с лёгкой иронией и пренебрежением, но теперь узнавала в этом тонко просчитанный политический шаг. Вернувшись на своё место подле чёрного черепа, Дерия обратила острый взгляд на Эйгона. Он не шевелился, ни один мускул его тела не дрогнул, лишь взгляд быстро перебегал то на одну, то на другую строку. Время тянулось слишком долго, казалось нескончаемым, но наконец Эйгон поднялся, скомкав в руке письмо, спустился с трона и, не обращая ни на кого внимания, быстро, точно был тенью, — или драконом? — а не человеком, исчез из Тронного зала, и единственным доказательством его присутствия здесь была дорожка из крупных капель крови, простиравшаяся от самого трона до дверей зала. Двор снова взорвался, Дерию обвиняли в шантаже, колдовстве и угрозах, и она стойко терпела каждое слово, не давая им понять, что представления не имела, что было в письме Нимора. Ходили слухи, что Эйгон отбыл на Драконий Камень верхом на своём драконе, легендарном Балерионе Чёрном Ужасе. Так это было или нет, но к утру он снова был в Эйгонфорте. В срочном порядке был созван Малый Совет, на который пригласили и Дерию. Бодрость духа покинула Малый Совет, за исключением, пожалуй, королевы, которая, казалось, вообще никогда не спит, — даже Орис Баратеон, всегда суровый и жёсткий, выглядел сонным и уставшим. Сам же Эйгон выглядел явно несколько помятым, и, будь Дерия хоть чуточку мягкосердечнее, непременно пожалела бы его, но — нет. Она такая, какая есть, и в данный момент решалась судьба её королевства. Эйгон оповестил о своём решении подписать мирное соглашение. Прямо и без долгих предисловий, он лишь ставил в известность Совет, не спрашивая ничьего на то разрешения или даже просто мнения. И тон его был таким, что спорить не осмелился никто, даже Висенья. Весь день ушёл на составление мира, который немедленно был подписан королём Эйгоном и самой Дерией, после чего Таргариен учтиво пожал её руку, глядя в глаза, прямо и спокойно. В многолетней войне был сделан перерыв, может, она даже была окончена. Хотелось верить, по крайней мере. Очень хотелось. Несколько официальных фраз, вежливое предложение ещё на некоторое время остаться в Эйгонфорте, на которое, впрочем, не подразумевалось, что будет дано соглашение, — и дорнийскому посольству пора было возвращаться обратно в Дорн. Уже по дороге домой Дерия лениво думала, что всё же… всё же Эйгон Таргариен смог произвести на неё благоприятное впечатление. И до того она уважала его как искусного воина и умелого короля, но его спокойный ум, рассудительность, мудрость — да и отношение к ней как к равной тоже играло роль, пусть не такую большую — подкупали и… заставляли верить в лучшее будущее для обоих королевств.

* * *

После смерти принца Нимора и коронации Дерии Эйгон Таргариен часто посещал Дорн. Вместе с ним прилетал и маленький принц Эйнис, поначалу по-прежнему стеснявшийся, но быстро привыкший к Дерии. А сама Дерия с нетерпением ждала каждого их визита. Годы переписки показали, что король Эйгон был интересным и умным собеседником. Война, политика, искусство, народ — любая тема могла найти отражение в кратком очерке или длинном свитке, к каждой теме относились с серьёзностью и основательностью. Они могли спорить, но Дерия знала, что Эйгон понимал её. Возможно, как никто другой, даже отец. И одни лишь боги знают, что заставило её пригласить Таргариенов в Дорн. Но всё обошлось, даже наоборот — прошло хорошо. Эйгон неподдельно интересовался архитектурой и культурой, народом, традициями, учился играть в кайвассу. Казался простым человеком, а не легендарным Завоевателем. И сама Дерия становилась той десятилетней девочкой, которой была до начала войны, до начала Завоевания Драконов. Для Эйниса Дорн стал даже большим домом, чем Королевская Гавань. Юношей здесь он проводил много времени. Здесь провёл медовый месяц со своей принцессой. Здесь родился его первенец — Рейна, принцесса Вестероса. Мейгор же, как и королева Висенья, и слышать о Дорне не желал. События, свидетелем которых он даже не был, пробуждали в нём гнев, укротить который было под силу только отцу. За прошедшие годы всемогущий Эйгон Завоеватель, несмотря на тяжкие усилия, так и не научился играть в кайвассу, постоянно проигрывая Дерии. Эйнис же, наоборот, стал настоящим мастером ещё будучи одиннадцатилетним мальчишкой. «Парадокс», — всегда усмехалась Дерия, приказывая служанкам в знак поощрения принести молоко с пряностями. Она и Эйгон действительно стали близки — настолько близки, насколько это было возможно в их положении. Они могли бы пожениться — у Таргариена однажды уже было две жены, так почему бы не вернуться к тому же? Но — нет. Самое меньшее — не позволяла вера. Да и Висенья была бы не в восторге. Но самое главное — ни Дерия, ни Эйгон не хотели терять то, что имели, ради сомнительной выгоды. Они были товарищами. Возможно, друзьями. Но не больше, и большего быть не могло. Они являлись и должны были оставаться лишь суверенами двух свободных и независимых королевств.