Осколки

Они никогда не смотрели друг на друга. Не замечали, не признавали, не понимали. Не желали делать ничего из этого. Они были призраками друг для друга и для самих себя, и только окружающие видели в них нечто большее: подданные — короля и королеву, истинных и полновластных, что было подлинным облегчением для простого народа после долгой и кровопролитной гражданской войны, регенты — источник власти, суверены — наивных и неопытных правителей. Это было иронично, учитывая, что сами они — ни Джейхейра, ни Эйгон — не чувствовали себя даже живыми. Нечасто Эйгон приказывал послать за ней. По правде говоря, это вообще был первый раз, но, помимо этого, ничего не изменилось: они по-прежнему молчали и по-прежнему избегали смотреть друг на друга. Молчание затягивалось, и Джейхейра не выдержала. — Ты что-то хотел от меня, Эйгон? Он продолжал молчать. Он всегда делал большие паузы, с осторожностью подбирал слова, прежде чем ответить. — Вчера доставили кое-что, — медленно проговорил Эйгон. — Два драконьих скелета и один человеческий. Они были найдены на дне Божьего Ока в Речных землях. Джейхейра ничего не ответила, безмолвно предлагая продолжить. — В человеческом скелете была обнаружена Тёмная Сестра, поэтому мы посмели предположить, что это скелет Эймонда, а драконьи кости принадлежат Караксесу и Вхагар. Он снова замолчал, а Джейхейра по-прежнему не отвечала и не глядела на него. — Погребение состоится завтра на закате. Драконьи черепа уже доставлены в подземелье. Эйгон начинал терять терпение, но безразличие к ней было намного сильнее. Он продолжал: — Кости моего отца не были найдены. Возможно, он всё ещё жив, — Джейхейра не могла ничего сказать — просто нечего было — и лишь пристально рассматривала свои руки. — Так ничего и не скажешь? — Конечно. Надеюсь, что это так. Эйгон резко обернулся, впиваясь в неё взглядом. — И всё? — Что ты хочешь услышать от меня, Эйгон? — Джейхейра вскинула голову. — Что тебе нужно? Что ты хочешь мне сказать? В чём хочешь обвинить? — Твой отец скормил мою мать дракону, заставив меня стоять и смотреть. — Твой отец приказал наёмникам убить моего брата-близнеца, заставив мою мать стоять и смотреть. Джейхейра впервые смотрела на Эйгона, и он впервые по-настоящему видел её. Они могли бы сойти за близнецов — мёртвых близнецов, какая ирония. Словно они были отражением в старом разбитом зеркале. Отражением друг друга, убитых родственников, своих мёртвых драконов и самого Танца. Они были искалечены, их души жгло не потухавшее всё это время драконье пламя. Эйгон отвёл взгляд первым и уставился в окно. С улиц Королевской Гавани доносились многочисленные голоса, крики, привычный удушливый смрад многолюдного города, плохо замаскированный смешавшимися ароматами свежей выпечки, доносящимися с Мучной улицы, и благовоний с улицы Шёлка. Прошло меньше двух лет после окончания Танца Драконов, но Королевская Гавань, как и сам Вестерос, уже вернулась к жизни. И только два уже давно умерших ребёнка никак не могли обрести покой. Джейхейра поднялась и направилась к двери. Всё было сказано, всё должно было быть сказано, но. — Вечером, — отрывисто бросил Эйгон. — Визерис и Рогары прибывают вечером. Не опаздывай. — Мне обязательно присутствовать? — она даже не обернулась и спрашивала, не сильно заботясь о том, будет услышана или нет. — Да. Я бы и сам был рад тебя не видеть, — он, по-прежнему глядя в распахнутое окно на Королевскую Гавань, искривил губы в подобии улыбки. Эйгон не умел улыбаться, хотя и ходили слухи, что в детстве его смех эхом отражался от каменных стен Драконьего Камня. — Но Пик говорит, что отсутствие королевы посчитают дурным тоном. Эйгон замолчал, по-видимому, забыв — или постаравшись забыть — о её присутствии здесь. Или и вовсе о самом её существовании. Белогвардейцы, повиновавшиеся любому, даже невысказанному желанию своего короля, распахнули двери, безмолвно и ненавязчиво предлагая Джейхейре убраться прочь, что она тут же и сделала, так и не ответив Эйгону. Один из белогвардейцев, сир Мервин Флауэрс, брат-бастард лорда Пика, последовал за ней. Джейхейра брела по коридорам Красного замка, особо не следя за тем, куда именно идёт. Сир Мервин тенью следовал за ней. Двор замка тоже жил, суетился, ждал возвращения давно потерянного принца. Служанки, фрейлины и придворные дамы, рыцари и лорды, встречавшиеся ей на пути, приветливо и неподдельно радостно улыбались — нет, не ей, и даже не Визерису, который должен был вот-вот прибыть, а своим ожиданиям по поводу его возвращения, ожиданиям по поводу прибытия ещё одной марионетки королевской крови ко двору. Они останавливались, щедро сыпали комплиментами, делились своим воодушевлением и переживаниями, откровенно кривили душой и ожидали от неё того же. Но Джейхейра лишь вежливо улыбалась, молча выслушивая неиссякаемые потоки лести и болтовни, и в очередной раз разбивала возлагавшиеся на неё надежды и тайные виды. При дворе у неё сложился образ странной нелюдимой дикарки, избегающей всего и всех. Из-за того ли, что она не любила сплетен, шума и разговоров, или из-за того, что была нежеланной королевой, — причём была против своей воли: её, в принципе, никто и не спрашивал, — или и вовсе из-за того, что произошло во время Танца, Джейхейра не знала, да её это и не интересовало. Сама того не заметив, она оказалась около крепости Мейгора, что, впрочем, нисколько её не удивило. Она часто приходила сюда и просто стояла у распахнутых окон, наблюдая за жизнью Королевской Гавани. Эйгон не был против — она всё равно не попадалась ему на глаза, к тому же и у него были свои собственные странности, оставленные Танцем в качестве непрошеного подарка. Попросив сира Мервина остаться за дверью, Джейхейра вошла в крепость и огляделась. Всё было по-прежнему: так же тускло, сыро и мрачно. Ветер гулял по башне, холодя тело и душу. Каждый раз, в какой бы час и день она ни пришла, Джейхейра чувствовала холод. Слишком живы были воспоминания о матери, выбросившейся из крепости Мейгора. Помнила теплоту во взгляде светлых глаз, мягкость рук, запах волос и бесконечное терпение, помнила слёзы и мольбы, когда Кровь и Сыр пришли забрать одного из её братьев, помнила сумасшествие, поразившее Хелейну после. И помнила весть о её смерти, помнила, как, толком не понимая, что происходит, бежала в крепость Мейгора, чтобы увидеть мать, пронзённую пиками и лежащую в луже собственной крови. Джейхейра подошла к окну и, чуть наклонившись вперёд, снова посмотрела на пики. Если присматриваться, на них можно было увидеть следы въевшейся в железо крови, которую не смог смыть ни один дождь, хотя с тех пор их было немало. Джейхейра раскачивалась вперёд-назад, опасно балансируя на самом краю парапета. Она не боялась упасть — слишком часто так делала, чтобы в душе осталось место для страха. В такие моменты Джейхейра чувствовала свободу, тяжёлую, давящую и холодную, словно стальные оковы, но всё же свободу, представляла полёт на Моргуле — ведь только представлять ей и оставалось — и Джейхейриса рядом. Чужие шаги она не услышала — почувствовала, скорее. Тяжёлые, но аккуратные, крадущиеся, преступные. Джейхейра хотела было обернуться, но не успела — жёсткие грубые ладони упёрлись в спину и толкнули её вперёд. Она вскрикнула и попыталась уцепиться за каменные стены, затем — за парапет, но лишь содрала руки в кровь. Последнее, что увидела Джейхейра, — железные пики с въевшейся в них кровью.

* * *

Звонили колокола. Эйгон отвернулся, будучи больше не в силах смотреть на истерзанное тело, и стиснул зубы, стараясь усмирить разыгравшиеся чувства. Почувствовав, как на плечо легла тёплая, лёгкая, но твёрдая рука, он обернулся. Визерис повзрослел с тех пор, как Эйгон видел его в последний раз. Битва при Глотке перевернула жизни их обоих, но Визерису досталось намного больше. Плен, продажа в рабство, ранняя женитьба да и сама жизнь в Лисе закалили его. Несмотря на ранний возраст, черты его лица уже заострились, а из взгляда исчезла вся детская наивность, что была до Танца. — Идём отсюда, Эйгон, — тихо, но уверенно проговорил Визерис, искоса поглядывая на пики и тело внизу. — Нечего здесь больше делать. Эйгон кивнул. Они шли, но он не мог разобрать дорогу, поэтому полностью доверился брату. Закатное солнце светило в окна и слепило глаза, Красный замок затих, затихла, казалось, и вся Королевская Гавань. Визерис остановился, затворив за собой дверь, и Эйгон, оглядевшись, узнал свои покои. Они долго молчали, и тишина давила на внезапно обострившееся чутьё. Эйгон подошёл к окну и взглянул вниз. То было совсем другое окно, но перед его взором всё ещё стояло истерзанное тело Джейхейры. — Прими мои соболезнования, — наконец нарушил молчание Визерис. Эйгон ответил лишь некоторое время спустя. — Мы не были близки, — он снова замолчал, но продолжил через несколько минут: — Но… Голос его осёкся. За него продолжил Визерис: — Но нас осталось слишком мало. Так мало, что боль от потери каждого в разы сильнее всех предыдущих раз вместе взятых. Эйгон обернулся и дёрнул уголком губ, но улыбки не вышло. — Ты веришь, что она сама выбросилась из окна? — продолжал, с осторожностью подбирая слова, Визерис. — Так говорят, — глухо, почти не слышно. — Время и место, наследственность — всё это располагало. Этого следовало ожидать. — Эйгон, — голос Визериса из мягкого и терпеливого стал суровым и требовательным. — Вы жили вместе, пусть не как супруги, но вы жили в одном замке. Так ответь мне, Эйгон, могла ли Джейхейра сама, по своей воле, броситься на пики? — Нет, — слишком быстро, даже не раздумывая, ответил Эйгон, но, помедлив, добавил: — Не знаю. Снова молчание, тягучей патокой заполнившее всю комнату, весь замок, всю Королевскую Гавань. Когда колокола смолкли, солнце скрылось за горизонтом, а воздух стал холоднее, отчётливо вея смертью и скорбью, — или им обоим так только казалось — Эйгон тихо заговорил: — Скоро начнётся пир по поводу твоего возвращения и прибытия ко двору прекрасной Ларры и её братьев. Поможешь мне подготовиться? — Да, конечно, — Визерис поднялся и, подойдя к гардеробу, распахнул его дверцы. — Что ты хочешь надеть? Красное? Золотое? Белое? — Чёрное, — медленно и чётко проговорил Эйгон. — Я надену чёрное.