Осколки

Калла была обещана Эйгору отцом. Она была обязана ему своей жизнью и жизнями своих братьев и сестёр. Она обожала его за силу, острый ум, уверенность и внушающую трепет мощь. Она боготворила его за то, что он был для неё рыцарем, за спиной которого так легко прятаться от злых ненастий. Она была благодарна ему за бесконечную заботу об её семье, за то, что он всем им заменил отца и всегда боролся за их свободу и права. «Обещаю, — преклонив колени, шептала она ему в ночь свадьбы, — я буду вам хорошей женой, дядя». И она была. Его слово было для Каллы законом, его решения — единственно верными. Она, нисколько не колеблясь, отреклась от любимого брата, который пошёл против воли дяди и, в конечном итоге, как тот и предсказывал, потерпел поражение. Калла гордилась тем, кем в конечном итоге стал Эйгор, превратившийся из презираемого всеми бастарда в командира самого элитного наёмного отряда Эссоса. И она всем сердцем верила в их дело — не столько из-за того, что за него погиб отец, сколько из-за того, что это, казалось, было делом жизни Эйгора. Но каждый раз, когда Эйгор со своим отрядом покидал родной дом и отправлялся на чужбину, сердце Каллы обливалось кровью. Днями и ночами она молилась Семерым, умоляя Воина придать супругу сил, Старицу — осветить его путь, а Мать — уберечь Эйгора всеми правдами и неправдами. Он неизменно возвращался, живой и практически невредимый, и обезумевшая от томительного ожидания и страха Калла, рыдая, бросалась ему на грудь, сталкиваясь с неприязнью и нараставшим раз за разом отвращением. «Девочка, — ущипнув Каллу за щёку, однажды сухо проворчала мать, впиваясь в неё взглядом столь же жгучим, каким был клинок Эйгора, — ты либо слепая, либо, что ещё хуже, дурочка, раз не замечаешь столь очевидных вещей. Что бы ты ни делала, этого всегда недостаточно, но в то же время тебя в его жизни слишком много. Не вини в этом себя, просто ты — не она. Прими и живи дальше. В конце концов, ты не первая и не последняя, чей муж принадлежит другой…» У них с матерью никогда не было особо тёплых отношений. Калла была любимицей отца, как и её старшие братья, павшие на Краснотравном поле, а став супругой Эйгора (которого Роанна ненавидела почти так же сильно, как и Кровавого Ворона, говоря, что все они, драконово семя, одинаково порочны, кровожадны и властолюбивы), только расширила пропасть между ними. Несмотря на это, мать всегда была для Каллы непоколебимым авторитетом, потому что не каждая женщина смогла бы справиться со всем, что пришлось пережить некогда прекрасной Роанне Тирошийской, чья судьба была сплетена из смерти и вечных скитаний. Однако эти слова стали для неё пощёчиной, и Калла разрыдалась, не боясь показаться жалкой: она и так пришла плакаться в ногах, и ниже пасть в глазах матери было уже просто-напросто невозможно. Но не признать справедливость сказанного Калла не могла. Её, живую, тёплую и верную, всегда затмевал великолепный призрак прошлого. Шира Морская Звезда. Она была из тех, кого невозможно забыть. Взгляд её неестественно больших разномастных глаз проникал, казалось, в самую душу, изгибы тела и грация движений околдовывали не только мужчин, но и женщин, а звонкий, как весенний ручей, смех пробирал до костей, заставляя дрожать от нестерпимого желания обладать ею. Когда-то давно, ещё в Вестеросе, будучи ребёнком, Калла восхищалась леди Широй и старалась во всём ей подражать: от манеры речи и до привычки откидывать серебристо-золотой водопад волос за спину одним лишь изящным движением головы. Да что там! Калла до сих пор, спустя многие годы, помнила аромат заморских духов леди Ширы — лёгкий, но пленяющий раз и навсегда. «Ты не должна ублажать мужчину, малышка, — наклонившись ближе к Калле, заговорщически шептала шестнадцатилетняя леди Шира, наблюдая, как день изо дня рвут глотки друг другу её единокровные братья. — Ты отдаёшь ему свою честь и, может быть, свою любовь. Его же задача — положить к твоим ногам остальной мир…» Калла не могла винить Эйгора в том, чему она сама была неподвластна. Покои матери в тот день она покинула в твёрдой уверенности: раз она, Калла, не может избавиться от образа леди Ширы, который стоит между ней и Эйгором, она должна стать воплощением этого самого образа. Несколько недель спустя Калла, облачённая в одежды цвета слоновой кости и белоснежные кружева, уже стояла у двери, ведущей в покои Эйгора, нервно поглаживая массивное серебряное ожерелье с чередующимися изумрудами и звёздчатыми сапфирами — не такое искусное, как у леди Ширы, но тоже красивое. На ней оно не смотрелось так же хорошо — может быть, из-за того, что её глаза и камни в ожерелье совсем не сочетались, а может, потому что у Каллы не было красивой полной груди, как у леди Ширы. Собрав волю в кулак, Калла тихо постучалась и, не дождавшись ответа, вошла. Эйгор повернулся медленно, неохотно — с куда большей прытью он бы подорвался в очередной поход, с горечью подумала Калла, тут же отогнав эту мысль для того лишь, чтобы увидеть, как исказилось от ярости его лицо, застыв страшной восковой маской. Тогда Эйгор в первый и последний раз ударил её; пощёчина была настолько сильной, что Калла упала, словно кукла — благо, сделана была не из фарфора. Перед глазами стояла темнота, она лишь почувствовала, как Эйгор грубо сорвал с её шеи ожерелье и, подняв за локоть, буквально вышвырнул за дверь, так ни слова и не проронив. Пару дней Калла не покидала собственные покои. Выйдя, она узнала, что Эйгор и едва коронованный Хейгон отправились в Вестерос. И она снова молилась Семерым, умоляя Воина придать супругу и брату сил, Старицу — осветить их путь, а Мать — уберечь всеми правдами и неправдами. Вопреки суевериям, Калла ставила свечи и молилась Неведомому о беспокойном и мятежном Деймоне, погибшем от рук врагов. Её молитвы прошли даром. Чёрные крылья принесли чёрные вести: Хейгон убит, Эйгор взят в плен. В какой-то момент Калле показалось, что земля сотрясается из-за криков её матери, но потом она вспомнила, что Роанна Тирошийская не умеет так горевать, и ей, должно быть, просто показалось. Отчего-то, Каллу это нисколько не ужаснуло, и она продолжила жить, как ни в чём не бывало. Эйгор, вызволенный из плена своими Золотыми Мечами, вернулся домой именно в тот момент, когда Калла, получившая весть о ссылке супруга в Ночной Дозор, перестала его ждать. За возвращением не последовало ни слёз, ни объятий, ни ночей — одна лишь мысль, что, должно быть, с годами леди Шира стала лишь краше (ведь поговаривали, что она купается в крови, чтобы преумножить свою красоту), и Эйгору нет-нет да удалось увидеть её хотя бы мельком, пока он был пленником в Красном замке. Калле было почти всё равно, когда Эйгор снова отправился завоёвывать Железный Трон (или ещё раз увидеть леди Ширу?) — на этот раз с первенцем Хейгона, — слишком стара она уже была для того, чтобы неустанно молиться за тех, кто упорно и глупо лез на рожон. И ей было почти всё равно, когда пришли вести об очередном поражении. Жаль, конечно, что мальчик погиб так глупо… бесславная судьба была предначертана им, чёрным драконам. Леди Роанна, не выдержав очередной смерти, мгновенно скончалась от разрыва сердца. Так Калла узнала, что оно у её матери хотя бы было. Калла почти с нетерпением и азартом ждала момента, когда Эйгор выберет себе нового чёрного дракона, чтобы снова отправиться в Вестерос, и каково же было её разочарование, когда перед домом появилась чуть ли не четверть Золотых Мечей для того лишь, чтобы сообщить ей о гибели Эйгора и сопроводить к его останкам. «Останками» был один лишь череп, насаженный на пику и покрытый золотом. «Мы сожгли его тело, миледи, — учтиво говорил один из капитанов, — как и полагается поступать с драконами». «Он никогда не был драконом, — подумала тогда Калла. — Я была». «Он завещал возить череп перед отрядом до тех пор, пока мы не вернём Железный Трон истинному наследнику», — продолжил другой капитан. Калла рассмеялась бы, если бы не испытывала к Эйгору жалости. Наверное, она до сих в некоторой степени была хорошей женой ему, побеждённому злейшим врагом, сломленному единственной любовью его жизни и так и не сумевшему вернуться домой Эйгору Риверсу, Злому Клинку. Калла была хорошей женой Эйгору Риверсу, пока не осознала, что тому нужны были вовсе не её верность и преданность. Больше всего на свете Эйгор желал леди Ширу Морскую Звезду, ради любви которой раз за разом и возвращался в Вестерос, ставя под удар как себя, так и всех, кто был рядом.