Осколки

Висенье снится кошмар — каждую ночь уже на протяжении нескольких месяцев всё один и тот же: поле боя, усыпанное, будто маками, окровавленными, обожжёнными, переломанными телами рыцарей без знамён. Тени вороньих крыльев скользят по лицам, искажённым судорогой ужаса, воздух пахнет сталью и солью, тёплая испарина дымкой поднимается в небо, и пепел оседает на плечах. Рейнис осторожно шагает среди мёртвых тел, гладит грязные немые лица, плачет — и слёзы её превращаются в чистейший перламутровый жемчуг, вобравший в себя все краски Закатного моря. Жаркое золото солнца мешается с кровью, окрашивая серебряные волосы в бледно-розовый. Рейнис одета в обрывки нежного южного лета, словно в мягчайший лисенийский шёлк, который струится и переливается водой, ветром и пламенем. Она кажется такой же, как и прежде, — весёлой, тёплой… живой, и на мгновение Висенья думает, что это и не сон вовсе, потому что всё такое настоящее — прислушавшись, она может услышать даже тихий шелест Узкого моря. Но Висенья знает, что это иллюзия, и Рейнис умерла. Рейнис умерла в Дорне, напоминает себе Висенья, умерла, будучи переломанной подстреленным грязными дорнийцами Мераксесом. Она умирала долго и мучительно, чувствовала агонию каждой мышцей, каждый вдох обжигал лёгкие пламенем, и кровь пузырилась на губах — это Висенье не снится, но она и без того знает. Но вот в её кошмарах Рейнис жива — снова и снова приходит, вьётся над мёртвыми, будто сизый дым, ходит тенью среди разбитых призраков безликих войск, плачет надрывно побитым безумным зверем, и этот вой оглушает Висенью. Невыносимо сильно хочется закрыть уши, избавиться от этого звона, но её будто и саму придавило драконом — ни пошевелиться, ни закричать. Крик становится громче, и что-то меняется: немые лица обретают черты, стеклянные глаза наливаются красками — фиолетовым, лиловым, пурпурным, индиго, на серых знамёнах загорается алым трёхглавый дракон, и страх сковывает Висенью: она не может понять, кто это, она не знает их, она никогда прежде их не видела, но отчего-то её сердце плачет вместе с Рейнис. Наконец, Висенья чувствует тяжесть в ногах. Непроизвольно она делает шаг вперёд, к Рейнис, но не может оторвать взгляда от мертвецов: могучий мужчина, намного выше Эйгона, со вспоротыми венами; переломанная обожжённая женщина с чёрными, как смоль, волосами и серебряными нитями в них; девочка-призрак, нанизанная на железные пики, словно тряпичная кукла; маленькая женщина в сорочке, насквозь пропитанной кровью, в окружении четырёх мёртвых младенцев; принц с проломленной грудной клеткой и ребёнок с пятьюдесятью колотыми ранами в груди… Висенья идёт среди тел, но те не кончаются, и вдруг она слышит это. Висенья поднимает голову и видит Рейнис, которая совсем близко — стоит лишь протянуть руку и коснуться. Рейнис танцует, стирая ноги, звонко смеётся, и смех звенит крошечными колокольчиками на ветру — теми, что когда-то висели в её покоях на Драконьем Камне. Висенью словно ударом хлыста сбивает с ног. Рейнис, босая, подплывает ближе, и Висенье становится страшно: в её глазах светится горящее безумие, а на губах — улыбка, пахнущая мёдом, вишней и ядом. «Я ненавижу её, — думает Висенья. — Она не живая, боги, мёртвая, как и все эти павшие, только вот движется». Висенья медленно достаёт из ножен Тёмную Сестру. Меч до странного тяжёлый, и приходится приложить все усилия, чтобы направить его на Рейнис, но та лишь улыбается — как-то по-детски нежно, и рука дрожит то ли от напряжения, то ли… И Рейнис снова смеётся, кружится, бежит по осколкам чёрного стекла, которые впиваются в ступни, и совсем не замечает направленного прямо ей в грудь меча. И Висенья не может его опустить. Рейнис не останавливается ни в футе, ни в двух дюймах от острия, и наконец налетает на него грудью, бросается, будто в жаркие объятия, на холод валирийской стали. Висенья замирает — мороз и жар пробираются под кожу и жалят скорпионом. — Мы прокляты, Висенья, — смеётся Рейнис, и колокольчики снова звенят на ветру. Она вскидывает руки, указывает на мёртвые покалеченные тела. — Посмотри на них, это кара. Кара за пламя и кровь. Висенья смотрит, но тел нет, будто и не было никогда. Вместо них — раскалённый песок и пустынное солнце, играющее бликами на серебряной чешуе Мераксеса, из глаза которого торчит болт. Снова раздаётся смех, Висенья смотрит на Рейнис и пугается — на молочной коже расцветают фиалки синяков и розы ссадин, вместо шёлка — искорёженный панцирь. Висенья пытается отшатнуться, но не может. Рейнис обвивает руки вокруг её шеи, привстаёт на цыпочки, тянется и целует — ласково и больно одновременно, и поцелуй ощущается привкусом солнца, пыли и соли. «Я ненавижу её, — думает Висенья, отчаянно цепляясь за сломанные запястья. — Она у меня под кожей, — догадывается она, — жаром кровавым, болью в висках. Я ненавижу её…» — Нет, — шепчет Рейнис, отстраняясь и улыбаясь, и Висенья видит в этой улыбке мать, отца и все те застывшие лица, мимо которых она прошла. Нет, соглашается Висенья, и чувствует, как ужасная боль пронзает тело. Она опускает взгляд и видит меч у себя в груди, рукоять которого, как влитая, лежит в ладони Рейнис. По подбородку течёт кровь, и Висенья не понимает, что произошло. Она не может дышать, не может произнести ни слова, и Рейнис обнимает её, гладит по плечам, шепчет на ухо старые сказки и говорит: — Я позабочусь о тебе. От этих слов сон тускнеет, тает, и Висенья утопает в серебряном шёлке её волос.