Глава первая
15 июля 2017 г., 21:20
Mihi desunt vires. — Мне не хватает сил.
Если бы кому-нибудь в голову взбрело спросить, есть ли у меня какой-нибудь особый талант, я бы радостно ответила: есть. И этот талант — фантастически бездарное проведение выходных. По случаю наступающего (через месяц с лишним) Нового года над широкими окнами кофейни мигали красно-зелёными огоньками ёлочные гирлянды. Невидимый динамик, однако, пока не перешёл на рождественские песни и крутил какую-то ненавязчивую ерунду, но по столам уже разбросали кедровые шишки и фальшивые листья падуба. Праздничное настроение, чтоб его. В конце ноября. Я сидела в самом дальнем углу и уныло вылавливала зефир из какао, изо всех сил стараясь пролить на стол как можно меньше пены. Здесь никогда не жалели ни сахара, ни молока, так что напиток был густой и сладкий, но природная неуклюжесть и неудобная длинная ложка то и дело давали о себе знать. На экране электронной книги передо мной зависла обложка «Метаморфоз» Овидия — я давно хотела их прочитать, да и очередной семинар по античной литературе был уже близок, но даже нажать на правую сторону джойстика казалось сейчас непосильным трудом. Что уж там говорить о каком-то вдумчивом восприятии… С глухой, стыдливой тоской я в очередной раз отметила, что от восторга обучения на факультете мечты не осталось и следа. Читать, писать, искать новую информацию, готовиться к будущей научной работе — всё это вызывало одну только скуку и головную боль, в которых бы я никогда никому не призналась. Я же знала, куда иду… Филология. Любовь к слову, больше похожая на пресловутые «токсичные отношения». Не в силах больше разглядывать отпечатанные на обложке искривлённые фигурки, я таки нажала пару кнопок, пролистала предисловие, и передо мной предстали ровные овидиевские гекзаметры. Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формы Новые… Боги, какое занудство же эта поэма! Уже на первой странице я чуть ли не отшвырнула книгу в сторону, залпом опрокинула в себя почти половину безнадёжно остывшего какао и согнулась над столом, чтобы не видеть больше ничего вокруг. Ну почему моих друзей — умных, честных, красивых и вообще лучших людей мира — нельзя дёрнуть прогуляться в любой момент? Почему они либо гуляют с кем-то ещё, либо сидят по домам и занимаются, а я даже не решаюсь кому-то написать, потому что знаю: без меня им всем только лучше. Они по доброте своей общаются со мной в университете, может, им даже интересно со мной, но я — не тот человек, с которым хочется проводить больше времени. Странно: вроде бы я это знаю, а всё равно каждый раз будто заново, и так же хочется рыдать от ужаса и тоски. И сейчас я бы тоже зарыдала, если бы не толпа народу вокруг. Толпа влюблённых парочек, дружных компаний и увлечённых своим делом одиночек с ноутбуками и планшетами. Естественно, ни одному и ни одной из них до меня дела нет, но плачущий человек всегда привлекает внимание. Не того сорта, какой мне сейчас мог бы помочь. Я всё-таки всхлипнула от наплыва дурных мыслей — и тут же, чтобы не продолжать, подняла голову. На меня, как и следовало ожидать, никто не смотрел. Впрочем, толпы счастливого народа в кафе тоже не было. Странно, вроде бы только восьмой час, детское время… И две девушки, сидевшие до того напротив меня, с хихиканьем поднялись, надели одинаковые болотного цвета парки и вышли в стремительно сгущающиеся сумерки. Оставались только я, увлечённо тискающаяся парочка в другом углу и мой сосед. Он сидел слева от меня, за соседним столиком, так что видела я только его отражение в оконном стекле: ничем не примечательную фигуру, в три погибели согнувшуюся над телефоном. Задрот хренов. Или просто не одинокий человек, которому есть с кем переписываться. Второе даже скорее, чем первое. Я подобрала книгу, погрузила её в спящий режим и достала свой мобильник. Вдруг случилось чудо, и, пока я психовала тут, кто-то мне прислал смс-ку или сообщение в соцсети?.. Нет, ничего. Лысо, как на известной горе. Придётся довольствоваться обществом римского поэта и как-то пытаться получать от этого удовольствие, чтобы не начать по-настоящему биться головой об стол. С тяжёлым вздохом я снова «разбудила» машинку, но стоило только чуть-чуть погрузиться в чтение, как кто-то осторожно коснулся моего плеча и спросил: — Девушка, с вами всё в порядке? Я вздрогнула и, усиленно моргая, уставилась на наглеца. Это оказался тот самый сосед слева. Парнишка, сосредоточенно ковырявший смартфон, теперь сидел почти вплотную ко мне и смотрел на меня с самым искренним сочувствием. Почему-то я сразу заметила, что глаза у него — ярко-голубые, с тонким тёмным ободком по краю радужки и какими-то крапинками внутри, как на бирюзе, только оттенок немного холоднее. Но даже неземная красота этих глаз ничего не меняла. Незнакомый человек ни с того ни с сего спросил, всё ли у меня хорошо — значит, я только что вела себя как истеричка? Боги, стыдно-то как… И что теперь прикажете ему отвечать? — Нет, — ответила я, подобрав отвисшую челюсть, — не всё. Но вас это не касается. — Да, конечно, — вздохнул парень, убирая руку с моего плеча. — Просто вы так жалобно вздохнули… будто зарыдать собирались. Вот я и подумал… Подумал он, надо же. О себе бы подумал. С другой стороны, я же хотела внимания? Вот оно, родимое. Пользуйся — не хочу, а я тут выёживаюсь… И парень, откровенно говоря, хорош: ресницы и брови при голубых глазах хоть и светлые, но густые и потому отчётливо видные, а кожа — белая и чистая, лучше моей. Ни родинки, ни прыщика, ни пореза от бритвы. При правильных чертах лица это смотрелось… впечатляюще. Будто и не живое лицо, а цифровой рисунок. Обладатель удивительного лица тем временем дурака не валял: заглянул в ещё горящий экран книжки и спросил с уважением: — Овидий? Вы филолог, да? — Но ка-а-а-ак?! — с характерной интонацией воскликнула я. Чёрт возьми, будто только филологи читают античную литературу! Может, у меня хобби такое? Но незнакомец был прав. Попал, что называется, прямо в сердечко. — Э-ле-мен-тарно, Ватсон! — в тон мне отозвался он. — Я живу с филологом. Он тоже на первом курсе читал «Метаморфозы», мне стало интересно, и я присоединился. Хорошая вещь. — Мне тоже нравится, — на автомате кивнула я. Разговор о книгах у меня оборвать не получалось никогда. — Хотя сюжеты уже знакомые, так что не слишком интересно. — Сборник Куна? — понимающе усмехнулся парень. — Там ведь, кажется, почти всё по Овидию пересказано? — Это вам ваш филолог рассказал? На каком он сейчас курсе? Вот сейчас как окажется, что я случайно встретилась с чьим-то парнем, то-то весело будет… А ведь он даже не сказал, какого пола филолог, с которым он живёт! Вот когда пригодился бы феминитив, кто бы что о них ни думал. — На втором. Но, может, вы всё-таки расскажете мне, что у вас не так? Если я смогу чем-то помочь… Я откинулась на спинку дивана, закатила глаза, сцепила руки у лица и произнесла бесцветным голосом: — Экзистенциальный кризис замучил. По-моему, идеальный ответ — исчерпывающий и при этом вполне себе обтекаемый. Для человека, с которым я вряд ли столкнусь ещё раз, лучше не придумать. В самом деле, как объяснить ему, что наконец осуществившаяся мечта всей жизни вдруг начала сосать меня по капле, а новая упорно не желает возникать? Какими словами рассказать о желании всего и нежелании ничего? О том, что мне одинаково невыносимо и общество, и одиночество? Что я устала от любимого занятия и стыжусь даже с кем-то об этом поговорить, и даже ирония, лучшее средство в таких случаях, не помогает? А главное — зачем ему всё это? Он же не мой личный психолог! Не-психолог повторил мои движения, но руки сложил не у лица, а за головой, выставив локти в стороны. Сидя я не могла оценить его рост, но, судя по длине рук, он был достаточно высок. — Рутина достала, — скорее подтвердил, чем уточнил он. — Читать книжки в одиночестве больше невмоготу, а развеиваться нет ни навыка, ни относительно постоянной компании… Вы молодец. Мой филолог в конце первого семестра чуть не спился с таких дел. Я только усмехнулась. Знал бы он, как хлещут мои однокурсники… У нас даже говорили, что джентльменский набор филолога — горб, плохое зрение и алкоголизм. Иначе не выжить. Я же пить спиртное не могла физически, и порой мне даже казалось, что меня никто никуда не зовёт отчасти поэтому. — Филфак из любого сделает либо алкаша, либо унылого невротика. Страшно представить, что будет курсе так на третьем… Мой собеседник повернул ко мне голову, улыбнулся. Славная у него была улыбка, не как у большинства красавчиков. Будто он и не подозревал, насколько привлекателен. — Мне тоже было страшно, — признался он, — хотя я и не на филфаке. Но ничего, дожил как-то до четвёртого курса. И вы доживёте. — А где вы учитесь? — спросила я вроде как из вежливости. На самом деле мне и вправду стало ужасно интересно, где обитает такой человек, чем он живёт и чем собирается жить в будущем. — В аграрном, — простодушно отозвался парень, запуская пятерню в густую кирпично-рыжую чёлку. — На инженера по охране труда. Я не стала спрашивать, какие дороги свели его с филологом — или филологиней? — но удивления скрыть не смогла. Мне казалось, он должен быть каким-нибудь гуманитарием вроде меня или, на худой конец, фундаментальным естественником — биологом, химиком, физиком… Будущие инженеры так не разговаривают. Будущие инженеры сразу начинают фамильярничать, на философские термины только хмыкают, а на любые попытки объяснить свои эмоции отвечают что-то вроде «Мне бы твои проблемы»… Ведь они же самые важные и нужные стране люди. Как им ещё относиться к унылым первокурсницам филфака? А этот… Да чёрт подери, будто я много инженеров до этого знала!.. — Многие так реагируют, — усмехнулся рыжий инженер. — Но вы не думайте, я к гуманитариям хорошо отношусь. Это всё стереотипы, что у нас самооценка выше кипариса. Стереотипы. Слово, которое заставляет любого мало-мальски самолюбивого человека моментально откреститься от любых убеждений. Кому захочется признаться, что он — узко мыслящий идиот? Мне не хотелось, поэтому я поспешила заверить своего собеседника, что ничего такого о технарях никогда и не думала. — А если честно, — призналась я, — я всю жизнь в гуманитарной среде вращаюсь, ни одного инженера в глаза не видела. Но вы… не такой, как я себе представляла, да. — В какую сторону «не такой»? — В лучшую, — решительно ответила я. Чего скрывать, рыжеволосый инженер мне понравился. Даже жаль, что мы сейчас, скорее всего, разойдёмся и больше никогда не встретимся. Я же даже имени его не знаю, а он — моего. — Я очень рад, — отозвался инженер. — Меня Феликс зовут, кстати. — Маргарита. Я пожала протянутую руку, чувствуя, как нагреваются уши. Он что, мысли читает? Как он понял, что неплохо было бы представиться? И имя-то какое… С таким только поджигать дворцы, жульничать в карты или танцевать в балете. Но уж точно не регистрировать каски и огнетушители на заводах. — Маргарита, — повторил инженер Феликс. — Маргарита… А покороче никак? И давайте, может, на ты уже перейдём, а то что как на экзамене… Мне отчего-то стало неловко. Родные и друзья, конечно, звали меня Ритой, но традиционное сокращение казалось мне слишком обыкновенным. Особенно в сравнении с именем моего нового знакомого. Другое дело — если сокращать как-нибудь по-другому… — Грета. Или Гретхен. Феликс едва заметно приподнял брови — только складка наметилась на высоком лбу, — но ничего по этому поводу не спросил. Боги, да я ж его уже обожаю!.. — О’кей, — жизнерадостно сказал он. — Грета, я видел, на тебе и правда лица не было, а теперь… Теперь тебе лучше? — Лучше, — ответила я и вдруг заметила свою кружку, так и стоявшую на столе. Любимого какао в ней оставалось ещё на добрую четверть, но пить его остывшим мне отнюдь не улыбалось. И Феликс, вероятно, это заметил. — Может, отметим знакомство? Я угощаю. Ну надо же. Это что… ухаживание? Серьёзно? Красавец-инженер — и вдруг решил угостить меня в не самом дешёвом заведении города? Мир рушится, не иначе. — Ты что, миллионер? — попыталась отбиться я, но вдруг обнаружила себя перед огромной доской со списком напитков возле кассы. Феликс стоял рядом и был выше немаленькой меня почти на голову. — Миллионер не миллионер, а за девушку заплатить смогу. Выбирай. Девушка-бариста, кудрявая толстушка восточной внешности, смотрела на нас с плохо скрываемой ухмылкой, от которой мне стало ещё хуже. Да что я, в самом деле, как будто он меня только что обидел, но пообещал! Попросила горячего шоколада с пряностями, дождалась, пока Феликс закажет себе какой-то мудрёный кофе, схватила номерок для стола, выданный на кассе, и поспешно убежала на своё место. Краем глаза я заметила, что парочка тоже засобиралась, но вместо неё вошла целая толпа школьниц, так что уединения бы у нас с Феликсом не получилось. И хорошо. — Что с тобой? — спросил Феликс, садясь за мой стол. Не рядом, как раньше, а напротив. Лицом к лицу. — Прости, если нетактично, но… тебя что, первый раз в кафе угощают? Я заглянула ему в лицо снизу вверх. Чёрт подери, как он может быть таким проницательным? Ведь всё про меня угадал! И что филолог, и отчего хандрю, и вот теперь… Но он смотрел на меня всё так же — со смесью сочувствия, интереса и чего-то ещё, что я не могла идентифицировать. Поэтому я не стала отвечать. Кивнула и отвела глаза. — Ясно. Что ж, — он взял меня за руку, лежавшую на столе, — всё бывает впервые. Не волнуйся, ты меня не объедаешь. И здесь он был чертовски прав. Больше, чем за свою абстрактную «девичью честь», больше, чем за какие-то принципы или чьё-то мнение, я переживала именно за кошелёк угощающего. Поэтому даже когда подруга покупала себе мороженое и норовила угостить, я всегда отказывалась. Брала на свои или, если не было, ходила так. Ко всему прочему, мне было противно ходить у кого-то в должниках. — Спасибо, Феликс. Мне очень приятно, но… скажи правду, почему ты вообще решил со мной заговорить? Только из жалости? И взгляд прямо в глаза, как можно строже. — Нет. — Феликс смотрел без улыбки, но и не так сурово, как, наверное, я. — Видишь ли, я немного эмпат. От тебя шло очень много негатива, который бы рано или поздно сжёг либо тебя как генератор, либо меня — как приёмник. Ты будто кричала: о, гляньте на меня, я погибаю… — я хихикнула, узнав цитату. — Вот я и глянул, чтобы катастрофы не произошло. Понимаешь? — Понимаю. — Я кивнула, аккуратно вытаскивая пальцы из-под его ладони. Всё-таки рановато нам за ручку браться. — Спасибо тебе. Ты… святой человек, вот ты кто. Феликс с сожалением посмотрел на свою руку, но со стола её так и не убрал. Наоборот, только начал постукивать пальцами по шершавой тёмной поверхности, будто от волнения. Я заметила, что на запястье у него намотан тёмно-синий кожаный шнурок с узелками и крупными жёлто-оранжевыми бусинами, похожими на янтарь. Обычная, на первый взгляд, фенечка, но что-то в ней меня заворожило. Настолько, что я непроизвольно коснулась своего левого запястья (на котором, естественно, ничего не было) и подняла рукав. Феликс, внимательно наблюдавший за мной, повторил моё движение и сразу вытянул руку вперёд. — Хотела посмотреть? Можно было бы просто попросить. Брать его за руку я, конечно, не стала. Рассматривала так, хотя коснуться бусин очень хотелось. Это было самое совершенное из всех украшений, виденных мной. Простота и изящество, модная древность, яркие золотые блики и глухая матовость шнурка. Не знаю, как оно смотрелось бы на прилавке или на другой руке, но с тонкой белой кожей Феликса браслет сочетался идеально. — Оно… прекрасно, — выдохнула я. — Где ты его раздобыл? Феликс довольно усмехнулся, опустил рукав толстовки — такой же синий, как шнурок — и ответил небрежно: — Янтарь ещё бабушкин. Я только дырки просверлил и на шнурок нанизал. Ей эти бусы всё равно не нравились. Это так, баловство. У меня дядя ювелир, вот он меня и учил с камнями работать… Мне нравится. Я на такие речи только вздохнула. Феликс показался мне вдруг намного старше своих предполагаемых двадцати — двадцати двух. Такой умный, такой умелый, такой… знающий жизнь. Что по сравнению с ним я — жалкая первокурсница, у которой из всех навыков — только поправлять и цитировать? Чем я могла его зацепить так, что он даже мою эмоциональную волну поймал в полном объёме? Это была тайна. А нерешённых тайн я не любила. Но задать прямой вопрос мне так и не удалось: принесли наш заказ, а вдобавок к нему — два шоколадных кекса с вишней и маком, мягкие и сладкие даже на вид. Я сглотнула слюну и уже приготовила уничтожающий взгляд для чересчур щедрого инженера, но вдруг наткнулась на его озадаченную мину. Слишком озадаченную для такого случая. — Я это не заказывал, — нервно сказал он официантке. Та коротко хихикнула и пояснила, что кафе проводит акцию: если двое только что познакомились, и один угощает другого, то обоим дают выпечку за счёт заведения. Чтобы способствовать живому общению, так сказать. А нас видело множество сотрудников. Да и вообще, на кассе же всё написано!.. Мы переглянулись. Ни я, ни Феликс никакого объявления об акции не видели, но что ж — и на старуху бывает проруха. Шоколадные кексы — это в любом случае прекрасная вещь. Аккуратно сдвинув горячие, полные почти до краёв чашки, мы выпили «за знакомство» и тут же, едва проглотив, расхохотались. Я так и не поняла, что развеселило лично меня, но давешнее уныние как рукой сняло. Быстро, однако. Неужели мне и в самом деле нужно было только внимание незнакомого человека?.. — Шикарный сегодня вечер, — сказал Феликс, вгрызаясь в свой кекс. — Сначала аванс получил, потом бывших одноклассников встретил, очень хорошо поболтали, теперь вот… — Спас барышню от хандры, да ещё сладким на халяву накормили, — усмехнулась я в ответ. — Неплохо устроился. Внутри кекса оказалось вишнёвое варенье, к тому же щедро сдобренное каким-то очень лёгким алкоголем. Спирт почти не чувствовался, только слегка защипало в носу от горьковатого привкуса. Я запила его шоколадом, но стало так невыносимо сладко, что пришлось сделать перерыв. В перерыве я продолжала рассматривать Феликса и с каждой секундой всё сильнее убеждалась, что даже рядом с ним не стою в плане телесной красоты. У него и черты правильнее моих, и ногти ухоженнее, и зубы белее, и волосы лучше лежат… Не то чтобы я завидовала, но от таких скул взамен своих хомячьих щёк точно бы не отказалась. — Опять помрачнела, — заметил Феликс, отвлекаясь от кекса. Рот у него был в крошках, но это ни капли его не портило. — И зажалась к тому же… Что происходит, Грета? Вместо ответа я опустила глаза и снова принялась за свой шоколад. Ну не объяснять же ему! Всё равно сам всё поймёт, если захочет, так чего унижаться? — Не расскажешь? — Может, тебе ещё ключ от квартиры, где деньги лежат?! Ты мне вообще кто? Я понимаю, что теперь тебе должна, но такие вопросы… — Понял, замолкаю. — Он поднял руки в примирительном жесте; снова блеснул янтарь. — И ничего ты мне не должна, не городи ерунды. Я тут, понимаешь, от чистого сердца… А что до того, кто я тебе, так это от тебя же и зависит. Я едва не уронила чашку, которую перед этим подняла к губам. Пара капель на джинсы всё-таки попала, но какая сейчас, к чёрту, разница?! Со мной откровенно пытались флиртовать — а я даже представления не имею о том, как это делается! Модели поведения из книг и фильмов всегда казались мне либо глупыми, либо вульгарными, и меньше всего я хотела походить на Настасью Филипповну или Корнелию из «Чародеек». Впрочем, более подходящих примеров у меня пока что не было. — В смысле? — пролепетала я, не найдя ничего умнее. — В прямом. Предположим, ты мне понравилась. Предположим, я хочу с тобой общаться дальше, но если ты против, то я подберу сопли и пойду дальше. Хотя, думаю, мне и будет жаль. Сердце, как мне показалось, ушло не то что в пятки — куда-то за пределы тела, а вернувшись, забилось с такой силой, что этот стук наверняка слышало всё кафе. Прямо передо мной вдруг погасла, мигнув, одна из лампочек гирлянды, и это вывело меня из оцепенения. Оказалось, я добрую минуту сидела молча, со стеклянными глазами — хорошо ещё, что рот не разинула! — и не слышала ничего, кроме стука крови в собственных сосудах. А Феликс тем временем распинался по поводу того, что он, конечно, понимает мой страх и беспокойство, но нельзя же их так откровенно демонстрировать, ибо мир садистов и идиотов богат и разнообразен, и кое-кто точно попытается нажиться на моей эмоциональной откровенности… — А… а ты с какого это перепугу учишь меня жить?! — выпалила я, едва вернулся дар речи. Феликс осёкся, пару раз хлопнул голубыми глазищами, но других признаков замешательства не подал. О боги. — Нет, ты, конечно, прав, — торопливо продолжала я, — но это было как-то… совсем не крем-брюле. Вот будь я в нормальном состоянии… — Убила бы? — постепенно возвращаясь к нормальному выражению лица, спросил Феликс. — Убить бы не убила, но самолюбие бы пострадало сильно. Может быть, вместе с лицом. Считай, тебе повезло, что ты меня застал именно такой. Сказала — и сама испугалась. Молодец, Риточка, опять твой язык независимо от мозга решил, что новый знакомый тебе не нужен… Нормальный человек в ответ на такую тираду просто встанет и уйдёт, даже кофе не допив. Или, на худой конец, просто отсядет в другой угол. Но товарищ инженер, видимо, к нормальным людям не относился. — Буду знать, — сказал он серьёзно. Слишком серьёзно для того блеска глаз, который я мимоходом заметила, прежде чем снова уставиться в стол. — Буду знать, что в нормальном состоянии тебе лучше на мозги не капать… — Лучше мне вообще ни в каком состоянии на мозги не капать, — пробормотала я в ответ. — Ну, это само собой… Ты свой кекс доедать будешь? Если нет, отдай мне. Уж больно хороши. Я в три укуса заглотила лакомство. Что кексы хороши — это, конечно, правда, но именно поэтому и именно сейчас я никому свою порцию не отдам. Впрочем, предложение было скорее шуткой, и почти сразу Феликс пустился в обычные студенческие разговоры: об однокурсницах-халявщицах, о странностях преподавателей, о передающихся из поколения в поколение билетах к экзаменам… Разве что о прелестях жизни в общаге не было сказано ни слова, из чего я сделала вывод, что живёт он либо у себя дома, либо снимает квартиру. Другой вопрос — как к нему в дом попал филолог?.. Этот вопрос мучил меня уже давно, но задать его не было совершенно никакой возможности. Мы перебрасывались весёлыми историями, трепались о всякой ерунде, хихикали, мелкими глотками допивали стремительно остывающие напитки — в общем, проводили время как хорошие знакомые. С Феликсом было интересно, и я даже забыла о своей неловкости — ровно до того момента, пока он не спросил: — Грет, а вот ты чего хотела бы от жизни? — Прямо сейчас или вообще? — Не знаю… Наверное, сейчас. Что каждый филолог втайне мечтает стать писателем, мне уже сообщили. — Я не мечтаю, — возразила я, уже раздумывая над ответом. Действительно, чего я хочу в данный момент? Наверное, ничего. Я сижу в тепле, разговариваю с умным человеком, пью отличный горячий шоколад, а времени только девятый час… Может, он имел в виду не эту секунду, а то состояние, в котором застал меня? Тогда ответить было сложнее. Ведь, если честно, хотелось всего и сразу: финансовой независимости, внутренней свободы, неземной любви, безудержного веселья, долгого и крепкого сна… — Понятия не имею, — призналась я, глядя на своё отражение в тёмном окне. Чёрный свитер скрывал всю меня ниже шеи, и оттого казалось, что моя отрубленная голова парит в воздухе. Забавное зрелище. — Хотя… Точно! Овидий! «Метаморфозы» же… Метаморфоз требуют наши сердца. Хотя бы самых завалящих, но чтобы с настоящими эмоциями. А не так, как сейчас. Чтобы радоваться не концу пары, а бояться не контрольной по фонетике. — Я понимаю, — кивнул Феликс, рассеянно побалтывая ложкой в чашке. — Я понимаю… Я тебя очень хорошо понимаю. Ободрённая его реакцией, я продолжала: — Наверное, я пресытилась своей филологической жизнью. Может, мне нужно что-то такое, что выкинет меня из неё всерьёз и надолго, чтобы приятно было возвращаться? Какая-то встряска? Не знаю… Краем глаза я отметила, что мимо окна прошла моя бывшая одноклассница — её лицо как раз попало в свет уличного фонаря — за руку с каким-то патлатым в чёрном пальто до пят. Она едва доставала ему до груди и чуть ли не рысила, чтобы за ним поспевать. — Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу… — добавила я, возвращаясь к теме. — Не смотри на меня так, я «Божественную комедию» ещё в школе читала. Вот только вынесла из неё мало. Феликс снова покивал, изображая понимание и сочувствие. Я только вздохнула. Где ему меня понять, когда я сама себя не понимаю? И как он сможет мне помочь?.. — Я тоже там мало что понял. Это норма… наверное. Мой филолог изучал её во втором семестре, пытался что-то объяснять, но я, видно, совсем пень. Может быть, у тебя получится? — Может быть, — согласилась я, не давая ходу сопутствующим мыслям. — И, кстати, о метаморфозах… — Феликс вдруг оставил ложку в покое и заглянул мне прямо в глаза. Я выдержала этот взгляд, не мигая. — Будут тебе метаморфозы, да такие, что мало не покажется. Но при одном условии. Где-то под ложечкой у меня неприятно похолодело. Знаем мы эти условия… Сейчас в лучшем случае переспать с ним потребует, а в худшем — заманит в какую-нибудь секту, отберёт все деньги и прости-прощай. Я на всякий случай подвинула сумку к себе поближе и спрятала в неё книгу, так и лежавшую на столе. Феликс закатил глаза и картинно ударил себя по лбу, всем своим видом изображая оскорблённую невинность. — Да что ж ты такая задёрганная-то, а?.. Я не маньяк и не озабоченный, и деньги твои мне не нужны. Ну, заинтересовала ты меня, да, но ведь не замуж же я тебя зову! Я же тоже не дурак, я же понимаю, что ни ты меня, ни я тебя ещё толком не знаю… Но очень хочу узнать, вот честное инженерское. Может, попробуем пообщаться поближе? Начинал он раздражённо, будто десятый раз объяснял элементарную вещь, но последнюю фразу произнёс почти жалобно. И тут я, признаться, растерялась настолько, что ляпнула напрямую: — Я тебе не верю. Терпению Феликса можно было только позавидовать. Он не раскричался, не встал и не ушёл молча, не стал даже снова закатывать глаза. Спросил спокойным голосом: — Почему? — Потому что… — я вдохнула, чтобы ответить, да так и выдохнула молча. В самом деле, как объяснить ему, что я просто не могу кому-либо понравиться в такой короткий срок, но при этом его не обидеть и не спугнуть? Я ведь хочу с ним дальше общаться, откровенно-то говоря. А он, кажется, понял всё и без моих объяснений. — Грета-Грета… Ну вот одного не могу понять: откуда у тебя это? Впрочем, неважно. Давай договоримся так: я устрою тебе метаморфозы, а ты постараешься мне поверить. Моими усилиями, конечно. Идёт? — Идёт. Мы ударили по рукам. Условие, сам факт его наличия, показалось мне смехотворным: ну какие невероятные приключения он может мне дать, о чём вы? Максимум — приятное, ни к чему не обязывающее общение, но я была рада и этому. Кто знает, может быть, именно оно сделает меня немного счастливее. Что я при этом теряю? Ровным счётом ничего. Школьницы тем временем с хихиканьем потянулись к вешалкам, шумно завозились, одеваясь, и не менее шумно ушли. Феликс проводил их взглядом. — Нам с тобой, кстати, тоже пора, — сказал он. — Пойдём? Ты давай собирайся, я сейчас приду. И скрылся за неприметной дверцей в стенной нише, попутно набирая какое-то сообщение. Пока он ходил, я надела пальто, замоталась в шарф, положила телефон и наушники в карман и подошла к большому зеркалу, висевшему у входа. От отражения, прямо скажем, дух не захватывало. Я ведь даже ресницы не накрасила сегодня перед выходом, настолько была уверена, что проведу вечер в одиночестве. Спасибо ещё, что не сильно покраснела, хотя щёки и уши пылали вовсю. — Пс-с-с! — послышалось вдруг из-за спины. Я повернулась — меня окликала та самая девица за стойкой. — Вы мне? — на всякий случай спросила я, подходя к ней. — Вам, вам. Я насчёт того… — она неопределённо дёрнула подбородком, но я поняла. — По-моему, зря вы с ним так. Хороший парень, сразу видно, хоть и рыжий. Я аж рот открыла от такой наглости. Это что же, теперь все, кому не лень, будут раздавать мне советы по поводу того, как и с кем общаться?! И… что значит «хоть и рыжий»? Лично я вот, например, ничего против рыжих волос у человека не имею. А что касается Феликса, то даже представить его с другим цветом казалось диким и нелепым. Я уже хотела всё это высказать, но тут появился сам Феликс. — Ну что, — сказал он, застёгивая куртку, — пошли? До свидания. — Всего доброго, — с очаровательной улыбкой отозвалась девушка. — Приходите ещё. — Непременно. Мы вышли на крыльцо — и тут же лицо мне обдало такой волной холода, будто на дворе был не жалкий минус один, а прямо-таки арктический мороз. После мягкого золотисто-оранжевого света кофейни бело-зелёная неоновая вывеска итальянского ресторана через дорогу резала глаза; мимо проехал автомобиль, и она отразилась тучей огоньков в поднятых им брызгах. Едва видный за плотной стеной деревьев местный драмтеатр казался собственным привидением — белым, в мраморных кружевах и мерцающем золоте окон. Рыжие волосы Феликса в свете фонарей сверкали не хуже его янтарного браслета; тени на его лице казались красными, а глаза — чёрными. Феликс хлопал себя по карманам, будто искал сигареты, но извлекал из них только какие-то мятые бумажки, тотчас подхватываемые ветром и втаптываемые в грязь прохожими. Поднимать мусор и нести его до урны не имело смысла. Город ещё не перешёл на ночную жизнь, но казалось, что уже с минуты на минуту выползут тени-убийцы и элегантные господа с сальными улыбочками, обещающие золотые горы в обмен на маленький пустяк — капельку вашей крови… Но гораздо реалистичнее выглядело подвыпившее студенчество, которое сейчас, наверное, ещё догуливало в барах. Феликс спросил, куда мне надо — выяснилось, что ему на ту же остановку, только на другой автобус. И мы пошли по грязи, смешанной с мокрым снегом, стараясь как можно реже наступать в лужи. Я держала руки в карманах и смотрела в основном на наши ботинки — мои замызганные поддельные «мартенсы» и чудом остававшиеся более-менее чистыми кроссовки Феликса. Сам он трещал без умолку, при этом то и дело сталкиваясь со мной плечами — якобы случайно. Я не возражала — чужие прикосновения мне, в отличие от большинства интровертов, были обычно даже приятны. Тем более такие ненавязчивые и через три слоя одежды. И его болтовня тоже меня не напрягала: смущение перед незнакомым человеком, растаявшее было в кофейне, наросло в двойном объёме. Так что я ограничивалась редкими вопросами — по теме или не очень. — Не люблю таких людей, — признался Феликс на вопрос о его отношении к дивным эльфам и «волшебникам из Хогвартса». — Конечно, пусть делают что хотят, но мне стремление в Иномирье неприятно. Тем более — в чужое Иномирье. — А не чужое? — спросила я. — Ты сочиняешь что-то сам? — Если бы, — со вздохом обронил Феликс. — Если бы… Знаешь, мой филолог сам примерно из таких. Доспехи не носит, на мечах не сражается, но вместо идола у него — Пирамидоголовый из «Сайлент-Хилла». Картонная фигура на подставке, почти с тебя ростом. Тут я не выдержала. — Чего ты заладил: мой филолог да мой филолог… Какого он пола хоть? — Мужского. Мы просто соседи, вместе же дешевле жить, да и веселее… Сейчас он, наверное, либо ещё дома, либо только вернулся. Если запустит стирку без меня, я его расцелую, — добавил он, и я поморщилась, пряча лицо под накинутым на голову шарфом. Всегда раздражали такие вот переходы из абстрактных сфер в бытовуху. Хотя тут сферы были и не совсем абстрактные. — Можно же позвонить, — заметила я, чтобы поддержать разговор. — Или напиши ему… — Угу… — Феликс уже ковырялся в смартфоне, не останавливаясь и даже не замедляясь. — Кстати, мы же так и не обменялись контактами! Как твоя фамилия? — Рыкова. Маргарита Рыкова. А твоя? Он не ответил — только показал страницу поиска с кучей моих тёзок. Я отыскала себя, Феликс ткнул в нужную кнопку и спрятал телефон в карман. Трубка у него была красивая — вроде бы стандартная модель, но корпус не классический чёрный или серый, а изумрудно-зелёный, с какой-то замысловатой гравировкой. На заказ, что ли, он его делал? Или сам? Мало ли что он ещё умеет… Тем временем мы подошли к остановке. Нужных автобусов, естественно, не было, но на горизонте маячило нечто похожее на мою маршрутку, о чём я не замедлила сообщить. — Не буду прощаться, пока не увижу номера, — заявил Феликс. — Мы сможем встретиться завтра? — Сможем, — решительно отозвалась я. Увидеться с Феликсом ещё раз мне хотелось уже сейчас, когда мы даже не разошлись. Было бы интересно увидеть его при свете дня. — Я тебе напишу. Или ты мне… Как получится. Последнюю фразу я договаривала уже на ходу — маршрутка подкатила к остановке и оказалась моей. Феликс пожал мне руку на прощание, я махнула ему из окна и, надев наушники, умчалась домой. Даже в интернет заходить не стала.***
В ловце снов пойманным мотыльком бился кошмар. — Да сколько можно-то… — процедил сквозь зубы Феликс, держа индейский амулет за перья и пристально разглядывая пакостника. — Не надоело вам там ещё? А мне ведь на учёбу вставать… Сегодня, между прочим, понедельник. А если бы я был с похмелья? Кошмар пропищал что-то невразумительное. В шёлковых сетях он и правда походил на громадную ночную бабочку — фиолетово-чёрную, с белой головкой и длинными золотистыми усиками. Усики при каждом движении выпускали крохотный электрический разряд, норовя задеть руку Феликса. Феликс сносил эти издевательства, не морщась. Он привык. — Не вертись, — сказал он. — Сейчас вытащу. Кошмар присмирел. Аккуратно, чтобы не порвать нитки, Феликс выпутал его из ловца и, держа за крылья, понёс к окну. За окном выл ветер, царапали стекло рябиновые ветки, слабо мигал месяц — маленький, словно обрезок ногтя, окружённый клочковатыми облаками. — Ну что? — грозным шёпотом осведомился Феликс. — Поговорим по-хорошему или выпустить тебя туда? — Да иди ты в болото, ювелирская задница, — вдруг совершенно отчётливо пискнул кошмар и начал меняться. Крылья мотылька обернулись чёрным костюмчиком, отдалённо напоминающим наряд мальчика-пажа, лапки — тоненькими ручками и ножками, а белая голова — смеющейся маской-личиной… Словом, кошмар принял облик маленького человечка с двумя золотыми спицами в руках. Он дёрнулся — в пальцах Феликса остался только обрывок курточки, тут же рассыпавшийся в пыль — и встал на подоконнике. — Понавешал тут этих штучек заграничных… — проворчал он. — Самому-то сил закрыться не хватает, что ли? — Ещё как хватает, — отозвался Феликс. — Просто тратить их на такую фигню не хочется. Отвечай, кто тебя послал? Опять Татьяна? — Она самая. Уж не знаю, чего ей надо, велела просто: испорти ему сон, а заодно посмотри, о чём он ночами думает… Скучный ты стал, всё какие-то бумажки на уме. Феликс поморщился. Дурного сна он не запомнил, но подозревал, что «бумажки» — это его диплом, находящийся пока в зачаточном состоянии. Будто наяву мало с ним головной боли… Но хорошо ещё, что подсознание пощадило Грету — нервную девчонку-филолога с таким эмоциональным фоном, что Феликс чуть сам не запаниковал, просто посидев рядом с ней. Впрочем, успокоить её оказалось довольно легко, а в более-менее тихом состоянии она была непередаваемо хороша. Он уже составил на неё кое-какие планы, и Татьяне о них знать не полагалось. Тем более — если она решила опуститься до таких методов: безумных, старомодных, но действенных. — Даже соседа твоего мучить веселее, — продолжал кошмар. — У него сны — загляденье: то медведи, то хлыщи какие-то в париках, то жёлтые перчатки с гробами на колёсах… А этот парень с треугольной головой? Конфетка же! — Да уж… — Феликс едва не рассмеялся от такого искреннего восхищения Пирамидоголовым. — Так, стоп! Его, — он мотнул головой в сторону стены, за которой храпел сосед, — его доставать тебе тоже Татьяна приказала? — Не-а. — Кошмар перекувыркнулся через голову, встал в какую-то немыслимую стойку и взлетел над подоконником, помахивая ногами. — Это я сам… а-ай, пусти! Больно же! На этот раз пальцы Феликса сошлись у него где-то в районе таза. — Ещё раз его тронешь — и не так заболит. Я серьёзно. А теперь марш назад, и передай Татьяне, что я её презираю. До вашего брата опуститься… Фу. Ну, мухой! — Понял, старина! — кошмар отсалютовал пяткой, превратился в комара и с тихим попискиванием растворился в воздухе. Феликс, матерясь про себя, открыл форточку и привязал ловец снов к ручке окна. В комнату ворвался порыв сырого холодного ветра, шёлковая сеть амулета жалобно застонала — чистка для него всегда была делом тяжёлым и болезненным. И это ещё только следы одного кошмара… Феликс иногда боялся представить, что бы случилось, не будь он так аккуратен. Тогда, наверное, весь дом бы просыпался по ночам от жуткого, почти человеческого крика. Часы показывали половину четвёртого утра. Выругавшись последний раз, Феликс нырнул под одеяло и, не обращая внимания на стоны ловца, спокойно заснул. До будильника оставалось меньше трёх часов.
