Феликс Ясный Сокол

Vita brevis, philologia longa*. — Жизнь скоротечна, филология вечна.

      — …Основные разряды сказок — это сказки о животных, волшебные и бытовые сказки. Среди волшебных сказок выделяются мотивы чудесного противника, чудесного супруга или супруги, чудесной задачи, помощника, силы, волшебного предмета… и прочие.       Настеньку Ветрову обожали все. Не было на филфаке ни одного человека, который знал бы её и активно не любил, и только законченные ледышки могли оставаться равнодушны к её спокойному, аккуратному, разумному обаянию. Всё, что она делала и говорила, казалось очень точным, правильным, будто взвешенным на ювелирных весах, и вместе с тем — лёгким и естественным. Её имя никогда не мелькало в списках должников. Её конспекты ходили по рукам как самые толковые и аккуратные. Каждый её ответ на семинаре группа слушала в уважительном молчании, даже если она говорила очевидные или сомнительные вещи.       Последнее случалось редко, но сейчас был именно тот случай. Настенька пересказывала краткое содержание монографии Проппа «Морфология сказки», которое, боясь недопуска к экзамену, прочитали и законспектировали все. Слово доцента Аллы Васильевны Логиновой, ведшей у нас семинары по фольклору, никогда не расходилось с делом — об этом нас ещё в начале семестра честно предупредили старшие товарищи.       — Для действующих лиц сказок, — продолжала Настя, — Пропп выделил тридцать одну универсальную функцию. По его мнению, эти элементы можно выявить в любом волшебном сюжете. Во-первых…       — Подождите-подождите, Насть, — остановила её Алла Васильевна. — Давайте, чтобы было интереснее, сейчас разберём эти функции на конкретном примере. Назовите мне одну сказку… ну, например, с чудесным супругом.       Ветрова заколебалась. Нервно прикусила губу, откинула назад длинный белокурый «конский хвост», в замешательстве огляделась по сторонам. Группа откровенно клевала носом, только несколько человек усиленно изображали бурную деятельность: листали книги и конспекты, ковыряли смартфоны, сосредоточенно смотрели в столы, будто бы в раздумьях… Сюжет с чудесным супругом не вспоминался никому.       Тогда я, чтобы не испытывать терпение Логиновой, а заодно помочь Насте, отыскала в электронной книге нужную страницу и сказала — громко, на всю аудиторию:       — «Пёрышко Финиста — ясна сокола».       Логинова глубоко вздохнула, закатила глаза — «сколько можно было думать, боже, какие тупые студенты» — и милостиво позволила анализировать «Пёрышко».       — О’кей, — сказала она (я услышала смешок сзади — кто-то до сих пор не мог привыкнуть к её манере разговаривать «как молодёжь»). — Ну, Настя, раз уж вы отвечаете — давайте, начинайте. А там по цепочке.       Одарив меня благодарным взглядом, Настя быстро и легко вывела исходную ситуацию: жил-был старик, и было у него три дочери. Как обычно, единственным нормальным человеком среди них была младшая, как обычно, отец любил её больше всех, и как обычно, она решила выпендриться с желаемым гостинцем: а купи-ка ты мне, батюшка, пёрышко Финиста — ясна сокола. Даже в детстве мне эта просьба казалась странной — ну откуда отцу знать, кто таков этот Финист, как выглядит его пёрышко и где его искать?..       Вообще, последнее время я стала замечать, что больше сочувствую отрицательным персонажам сказок. Золушка, например, казалась мне безвольной размазнёй, а её мачеха — умной и целеустремлённой женщиной. Меня раздражало, что именно эта овечья покорность в итоге оказывалась вознаграждена, и никакой скидки на христианскую мораль и средневековое сознание я для себя сделать не могла. Куда больше мне нравились героини, воплощающие спокойную, не разрушительную, но всё же силу — Василиса Премудрая, например. Или та же красна девица из «Пёрышка Финиста — ясна сокола» — несмотря на глупое поведение в начале.       Мы выяснили, что функция запрета и его нарушения здесь редуцированы, что антагонистами в данном случае являются старшие сёстры героини, а их вредительство — в том, что они натыкали в раму острых ножей, чтобы сокол не смог прилететь к своей девице. Я отстрелялась на начинающемся противодействии (девица отправляется в путь с тремя железными посохами, тремя парами железных башмаков и тремя каменными просвирами) и незаметно вытащила телефон.       Инженер Феликс, как я вынуждена была признать, стальной хваткой захватил мои мысли. Весь вчерашний вечер, ночь и часть утра я мужественно удерживалась от посещения соцсетей, но не думать о том, что сегодня, возможно, увижу его, не могла. Как и положено в таких случаях, девичье воображение рисовало радужные картины будущей романтики, долгих разговоров обо всём на свете, прогулок за ручку, объятий, поцелуев, возможной близости… На этом месте всё время включалась реалистка с призывом взглянуть на себя в зеркало и проанализировать своё поведение, и отогнать её было никак невозможно. Чтобы не мучиться, я решила всё-таки проверить страницу Феликса и удостовериться, что он не передумал.       Под равномерный бубнёж группы и редкие, но едкие замечания Логиновой я выяснила о своём новом знакомом следующее.       Его действительно зовут Феликс, а фамилия его — Лазарев (подтверждение — фотографии студенческого билета и водительских прав).       Ему двадцать один год, он живёт в этом городе с рождения и учился в той же школе, что и несколько моих однокурсниц.       Он атеист, не курит, почти не пьёт, а из всех вредных привычек у него только увлечение смайликами-скобочками.       Он любит работать руками, а ещё больше — хвастаться результатами своего рукоделия: счёт фотографиям самодельных украшений, резных шкатулок и прочего красивого барахла шёл на сотни только за последние два года.       А вот фотографировать своё лицо не любит — последнее обновление аватара датировано октябрём прошлого года.       И вообще человек он, кажется, неплохой. Даже сообщение прислал, пока я делала выводы. Элементарное «Привет», но с большой буквы и только с одной скобочкой в конце — вежливое дружелюбие, не более того. Я ответила тем же образом.       «Всё в силе?» — спросил он далее и, дождавшись утвердительного ответа, попросил сообщить, когда у меня заканчиваются пары.       «В четыре, — честно ответила я. — А у тебя?»       «В полтретьего. И ещё домой заехать, это где-то час. Давай в полпятого у памятника Пушкину?» — и ни одной ошибки, ни одной скобки. Увидел он, что ли, у меня пост о том, как они раздражают?..       Памятник Пушкину находился в десяти минутах ходьбы от университета. Кофейня, где мы познакомились, — в пяти. Я согласилась.       «Ок, — отвечал мне Феликс. — У тебя сейчас очень важная пара?)»       «Не-а».       «Тогда, может, поболтаем? А то у меня окно, скучно».       И мы проболтали почти до конца пары. Я рассказала ему, чем мы занимаемся, пожаловалась на грядущую лекцию по совершенно бесполезной истории и выразила восхищение его работами. Они и правда были очень красивы — во всех смыслах этого слова. Каждая подкупала либо аккуратной простотой, либо лёгким, затейливым изяществом, либо обильной роскошью. Я даже выделила и переправила ему несколько особо привлекательных фотографий. Феликс благодарил словами и смайликами и сваливал свои заслуги на учителей — отца, дядю и трудовика в школе. Явно скромничал.       «Не отрицай, — заметила я, — они тебе самому нравятся?»       «Мне нравится процесс) А результатом я всегда готов поделиться».       «И делишься?»       «Ага. Дарю или продаю с рук. Вот вчера однокурсник попросил сделать кольцо для его девушки, аванс заплатил. Я материалы подобрал, дизайн прикинул, но ещё не приступал. Завтра займусь».       «Не сегодня?»       «Сегодня у меня другие планы», — и смайлик с многозначительной улыбкой. Я отправила ему такой же.       Феликс казался идеальным собеседником. Для диалога с ним не приходилось долго и мучительно подбирать слова — они будто сами вылетали из-под моих пальцев. Писал он грамотно — наверняка плоды совместного житья с филологом, — а скобки… Ну, скобки можно и потерпеть. Я вот в своё время обожала многоточия, а теперь как посмотрю на старые посты и переписки — кровь из глаз.       Но несмотря на всю эту прелесть, что-то меня тревожило. Промелькнула гадкая мысль, сама улетела, а осадок в душе остался — как тень пролетевшей птицы или едва заметный щипок. Феликсу я, конечно, ничего об этом не сказала — слава богам, что в интернете лица не видно! — но для себя отметила: обязательно над этим поразмыслить. История как раз подойдёт.       — Ты чего такая счастливая? — спросила меня Настя, когда мы вышли с пары. Помимо всего прочего, мы были ещё и хорошими подругами. Не слишком близкими — какое там, всего лишь третий месяц общаемся, — но всё к тому шло. Настя любила ту же музыку, что и я, смотрела те же сериалы, читала похожие книги, да и во взглядах на жизнь у нас вроде бы противоречий не было — вот и сошлись.       Я задумалась — рассказать ей о Феликсе или нет? Вроде бы подруга, а с подругами надо делиться секретами, но кто сказал, что он — именно тот, кем кажется? Если Феликс вдруг окажется умелым притворщиком, то-то стыда мне будет… Однако в умении Анастасии Ветровой держать язык за зубами я не сомневалась, а долго держать в себе радостные тайны не умела — и решилась.       — Я иду на свидание. Или не на свидание… в общем, познакомилась вчера с парнем, он позвал сегодня встретиться.       Наверное, я улыбалась до ушей, сообщая это, потому что тонкое, красивое личико Насти тоже озарилось радостью. Глаза у неё — я заметила — были такие же голубые, как у Феликса, и теперь сияли, как звёздочки.       — Поздравляю, — сказала она. — Здорово… А он хоть кто?       — Инженер. Но, говорит, живёт с филологом. С второкурсником.       Настенька расплылась в лукавой улыбке и потёрла руки. Мы обе понимали, что означает этот жест — запретный плод, сладкая, грязная тайна, к которой вот-вот притронешься. Но здесь было не то.       — Нет, — сказала я, — наверное, они действительно просто соседи. Интересно, кто из наших с ним живёт? У него куча друзей — и ни одного общего со мной, а искать было лень…       — А ты уверена, что из наших? Вдруг с романо-германского? Или вообще с прикладной лингвистики?       Об этом я не подумала. Мы учились на отделении русского языка и литературы, а филфак включал в себя ещё и вышеупомянутое. И действительно, чёрт его знает, кто он — таинственный сосед Феликса Лазарева? То-то смеху будет, если прикладник… Вернее, кому-то смех, а мне — разочарование. Почему-то я очень хотела, чтобы это оказался свой человек — русист.       Настя увидела моё замешательство, но тактично его проигнорировала, и мы вместе пошли занимать места в аудитории на историю. Это была целая наука — сесть так, чтобы можно было одновременно слышать преподавателя (вдруг что-то важное скажет?) и спокойно заниматься своими делами. Русисты предпочитали домашнее задание по латыни, романо-германцы — по своим языкам, а если у кого-то оно было уже сделано, то люди просто читали, разговаривали или сидели в соцсетях с телефонов. Так или иначе, в аудитории всегда находилась огромная толпа народу, которая постоянно гудела и хихикала. И я сама была частью этой толпы.       Я рассказывала Насте о Феликсе, расписывала, как мы с ним познакомились и о чём говорили, не умолчала даже о том, в какой жуткой хандре он меня застал. Только имени не называла, ограничиваясь местоимениями. Настенька слушала с неподдельным интересом, периодически кивая и хихикая в нужных местах.       — Ну, здорово же, — сказала она, когда я сделала паузу. — Здорово. Отлично. Замечательно. Шикарно!       — Charmant, — добавила я. Настенька прыснула, но тут в аудиторию вошёл лектор, и разговор пришлось прервать. Хотя и ненадолго — уже через пять минут подруга шепнула мне почти в ухо:       — Слушай, Рит…, а какой он, этот твой инженер? Симпатичный хоть?       — О да, — совершенно искренне отозвалась я. — Красавец. Просто кровь с молоком. Рыжий-рыжий… почти красный. Не понимаю, что он во мне нашёл.       Настенька пожала плечами, но улыбнулась и многозначительно повела глазами.       — Из текста нельзя вынести то, чего в нём нет, помнишь? А люди — те же тексты. Если что-то нашёл — значит, что-то есть.       Я засмеялась: слова одной из наших преподавательниц мы последнее время вспоминали постоянно. Ими оправдывали самые безумные интерпретации прочитанных книг, самые неожиданные выводы из лекций, самые странные рассуждения по каждому поводу. «У филологов своя логика!» — говорили мы. Не сказать чтобы я этим гордилась, но эта фраза частенько вырывалась и у меня.       — То, что я сейчас говорю, будет в тесте, — заявил лектор, и поток дружно ринулся записывать даты и имена. Я тоже черкнула что-то в тетради и тут же вернулась мыслями к Феликсу.       Я отчётливо помнила, что злосчастная мыслишка пришла ко мне на семинаре по фольклору — не раньше и не позже. Значит, как-то она была с ним связана, но как?.. Этого я вспомнить не могла. Обычно в таких случаях я начинала записывать свои мысли или рассказывать их кому-то, но писанины мне сейчас хватало, а делиться с Настенькой было неловко. Самому Феликсу, что ли, написать? Ещё поймёт неправильно…       Время тянулось, как жвачка, налипшая на штаны и не замеченная там. Латынь я, как назло, забыла дома, читать Овидия не хотелось, ковыряться в телефоне — тем более. Я рисовала в тетради кометы и космические туманности, то и дело превращающиеся в перья невиданных птиц, и отчаянно боролась с дремотой. Тепло аудитории, монотонная речь лектора, ровный гул студентов… Всё это убаюкивало не хуже маминых колыбельных. Но я — сильнее, убеждала я себя. Я смогу досидеть до конца пары и не заснуть, потому что если я засну, то проснусь только к вечеру. У меня есть сила воли. У меня есть стимул к тому, чтобы держаться. На большой перемене я наконец-то смогу поесть, мне станет легче, и я благополучно высижу ещё одну пару, а там…       — Рита! Ри-и-ит…       Я вздрогнула, заоглядывалась в панике по сторонам, но это оказался всего лишь сосед сзади. Парень с романо-германского, то ли Миша, то ли Паша, почти незнакомый человек и вообще личность ничем не примечательная. Нужен ему был всего лишь корректор. Я рассеянно сунула ему пузырёк и вернулась к своим каракулям.       Космические тела переплетались с искристыми перьями. Перья запутывались в кривых спиралях. В спиралях тут и там угадывались очертания буквы Ф — русской и латинской. А в центре всего этого красовался человеческий профиль в маске с клювом, как у Чумного доктора.       И тут я вспомнила, что меня так встревожило на фольклоре. Невинная словесная игра, фантазия на тему, от воспоминания о которой у меня намокла спина. Три слова.       Феликс Ясный Сокол.

***

      Пока я сидела в университете, выпал снег. Мягкий, белый, похожий на охлаждённый лебяжий пух, он прилетел тихо, почти без ветра и похолодания — только грязь на дорогах стала гуще. И что самое удивительное, к концу дня он не растаял и даже продолжал падать.       Я не спеша двигалась в направлении сквера, где стоял памятник Пушкину, периодически вытряхивая мокрую крошку из волос, и с трудом удерживалась, чтобы не расхохотаться прямо посреди улицы. Есть всё-таки что-то особенное в первом снеге — даже если всё катится из одной безысходности в другую, ещё худшую, он всегда будто бы подмигивает и убеждает, что всё ещё не так плохо, а скоро станет совсем хорошо. И хотя этот снег был далеко не первый, то самое ощущение пришло именно сейчас. Я шла всего лишь на встречу с новым знакомым, а чувствовала, будто несусь, размахивая цветастым цыганским платком и громко свистя, прямиком навстречу приключениям. «Посмотрим, что из этого выйдет», — говорила я себе, чтобы заглушить неловкость. В конце концов, я ж и вправду не замуж за Феликса собралась.       Снег не пощадил даже солнце русской поэзии. Наше всё стоял на постаменте, будто укутанный в белую пелерину с просторным капюшоном, а на его носу уже красовалась несолидная сосулька. Этот памятник поставили здесь меньше пяти лет назад, и за это время он успел стать излюбленным местом встреч уличных музыкантов, но сейчас от них осталась только гора окурков. Ни одной живой души. Даже случайные прохожие появлялись редко. Феликса тоже не было, но ведь и до назначенного времени оставалось ещё добрых пятнадцать минут… Так что я устроилась под сенью заснеженной берёзы, сняла наушники и приготовилась ждать.       Он появился почти сразу. Вынырнул из-за угла, будто ждал там заранее, подошёл — почти подбежал. Он был бледен и явно плохо спал этой ночью, но глаза его сияли ярче вчерашнего.       — Привет, — сказала я, протягивая руку. Феликс руку проигнорировал: сгрёб меня в охапку, прижал к себе одной рукой, а другой хотел, наверное, погладить по голове, но промахнулся и попал по шарфу. Снег полетел мне за шиворот; я коротко взвизгнула и вырвалась. Не то чтобы я сильно тряслась над своим личным пространством, но подобные нежности всегда вызывали внутри меня маленькую революцию. А тут ещё снег…       — Прости, — сказал Феликс, отступая от меня на шаг. — Извини, Грета, я… я больше так не буду.       — Да нормально всё, — отмахнулась я. — Но снег за шиворотом — это как-то…       — Извини, — повторил Феликс. — Я просто волновался жутко… ну, и рад видеть, конечно.       — Боялся, что не приду?       — Если бы… — он вздохнул, потёр глаза и тут же снова приблизился ко мне почти вплотную. Я не стала отстраняться. — Если бы только это… Не забивай себе голову. Пошли лучше гулять. Ты давно здесь стоишь? Не замёрзла?       — Только пришла, — ответила я и сама удивилась небрежности своего тона. Сказать ли ему, что об этой встрече я уже передумала столько, что это вполне могло бы засчитаться минимум за неделю ожидания?.. Да он и сам, наверное, всё понимает. Он умный.       Я зачем-то взглянула на Пушкина. Пушкин смотрел вдаль и делал вид, что всё происходящее рядом его не касается, но мне всё равно было неловко вести задушевные разговоры в присутствии великого русского поэта. Поэтому из сквера мы вышли молча, а задать первый вопрос я решилась, только свернув за угол.       — Феликс, — сказала я, — признайся, ты ждал меня сейчас? Приехал пораньше и спрятался, да?       — Нет, — ответил Феликс. — Но если тебе нравится так думать, я не возражаю.       По правде говоря, мне и правда нравилась такая мысль. И это меня ни капли не радовало, так как означало, что моё уютное, безопасное мировоззрение начинает трещать по швам. Подходящая по случаю часть мировоззрения заключалась в том, что все люди действуют исключительно из эгоистических соображений, и никто никогда не будет делать что-то специально для меня. Во всяком случае, практически незнакомый человек ни за что не пожертвует своим личным временем ради встречи со мной. А тут получалось, что он таки это может. А раз он может, значит, — хочет?       Хотя… он же сказал, что не ждал. Подумаешь, пробки оказались меньше планируемого, вот и оказался на месте раньше. Совпадение. Простое совпадение.       Мы шли по проспекту — вернее, я послушно следовала за Феликсом, по-прежнему глядя вниз. Сегодня слякоть стояла такая, что даже он не смог не замарать обуви, а уж я и подавно ходила в грязи почти по колено. Боги, ну и стыд. Хоть бы он не стал заострять на этом внимание…       — Как там Финист — ясный сокол? — вдруг спросил Феликс. Сердце у меня в груди бухнуло почти как гонг.       — Нормально… Разобрали полностью.       Наверное, мой голос всё-таки дрогнул, потому что Феликс тут же остановился и, наклонившись, заглянул мне в лицо. Впервые я видела его так близко, различая каждую крапинку на радужке глаз, каждую снежинку в рыжих волосах. Он смотрел на меня, а я не смела даже отстраниться. Да и, честно говоря, не хотела.       — Что не так? — спросил он. — Тебя что-то тревожит, но я не могу понять, что. Скажи, не бойся.       И я, будто прыгая в холодный тёмный омут, ответила:       — Сегодня на семинаре мне вдруг пришло в голову подставить клише «ясный сокол» к твоему имени. И это почему-то меня напугало. Будто ты можешь в любой момент исчезнуть, а я даже не буду знать, где и как тебя найти…       Феликс выпрямился, шумно вздохнул несколько раз и снова обнял меня. На этот раз я уже почти с готовностью уткнулась лицом к нему в плечо и там закусила губу, чтобы не разрыдаться от стыда и страха.       Боги, боги, за что мне всё это?! Почему я последнее время такая нервная? Что вообще происходит? Чего я боюсь? Каких-то нелепых, дурацких фантазий, тараканов в своей голове! Стыдно, стыдно. А ещё филолог — человек, которому быть настолько сентиментальным просто опасно для жизни.       — Грета-Грета… — пробормотал Феликс. — Как же я надеюсь, что такого всё-таки не произойдёт…       — А оно может?       — Всё может. В том числе и это. Но сейчас не думай об этом. Всё хорошо, Грета, всё хорошо…       Мы уже отошли в сторонку и стояли прямо друг против друга — точнее, вплотную друг к другу. Я почти не ощущала прикосновений сквозь толстые слои одежды, но какое-то шестое или седьмое чувство говорило, что они есть. Феликс гладил меня по спине, будто успокаивая, как маленькую, и от этой ласки мне ещё больше хотелось плакать. Конечно, я этого не допускала, ограничиваясь судорожными вздохами и безуспешными попытками заговорить.       — Ну вот, я напугал тебя, — сказал Феликс. — Прости. Всё правда будет в порядке, обещаю. Только не плачь там!..       Он отстранил меня от себя, опять заглянул в лицо. «Сейчас целоваться полезет», — с тупой обречённостью подумала я.       Не полез. Только отвёл к ближайшей скамейке (краем глаза я отметила, что на нас уже косо посматривают какие-то прохожие тётки), устроил подбородок на моём плече и зашептал в ухо. Сначала это была просто какая-то ласковая ерунда, в которую я особо не вслушивалась, но потом…       — Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд… — сказал Феликс. Я шарахнулась, сама не зная отчего.       — Гумилёв? Но зачем…       — Я думал, девочкам нравится, когда им читают «Жирафа»… Нет?       — Да, — пробормотала я, снова пристраиваясь к нему поближе. — Продолжай.       Феликс продолжил читать, а я задумалась над его словами о «девочках». В принципе, что удивительного в том, что до меня он ухаживал ещё за кем-то? Что в этом плохого? Он и сам не был моим первым кавалером. Ещё в школе я некоторое время встречалась со старшеклассником — кажется, его звали Юра. Считала его «непризнанным гением» и «рыцарем печального образа», слушала все его излияния, поддерживала во всём, с его подачи пристрастилась к русскому року и научной фантастике… Последнее стало единственным, что я сохранила для себя после расставания. Московские и питерские группы прочно обосновались в моём плеере, а Стругацкие, Лем и Брэдбери — в домашней библиотеке. А вот человек явно не стоил потраченных на него нервов. И представить его читающим мне вслух Гумилёва никак не получалось.       А Феликс читал. Я не видела его лица, почти не разбирала выученных наизусть слов — слышала только голос. Хороший, приятный голос с едва заметной шепелявостью. Кроме того, Феликс иногда глотал первые предударные гласные и смягчал твёрдые шипящие. «Послушай» у него звучало почти как «пслушай», а «волшебный» — как «волщебный». То есть не совсем так, а только с намёком на эти неправильности. Ужасно мило и трогательно. Я заслушалась так, что чуть не уснула на его плече — наверное, сказалась и погода, и хронический недосып, и следы вчерашнего упадочного настроения. Вывел меня из этого оцепенения только ещё один «изысканный жираф», означающий конец стихотворения.       Я подняла голову. Ничего особенного, естественно, не произошло: не стемнело, не растаяло, не упали деревья, не превратился кремовый классицистический особняк, занятый теперь краеведческим музеем и рестораном, в стеклянный небоскрёб, — но вместе с тем меня так и тянуло спросить, какой нынче год.       — Хороший сегодня снег, — заметил Феликс. — Вообще погода — чудо. Как под заказ.       Сказано это было таким тоном, что «как» казалось неуместным и даже абсурдным. Что значит «как под заказ»? Конечно, люди вроде Феликса сами делают погоду, пассивно наблюдать — не в их правилах. Но раз человек сказал «как» — значит, именно как. Филолог всегда должен помнить, что в высказывании важно каждое слово.       — Романтика, — вздохнула я. Феликс многозначительно хмыкнул и взял меня за руку. Его рука почти обжигала.       — Романтика, — повторил он. — Пошли отсюда, а?       Я не возражала. Мы снова шагали по центру города, снова месили уличную грязь — с той только разницей, что руку мою Феликс так и не отпустил. На мой вопрос о том, куда мы, собственно, идём, он только пожал плечами и ответил, что просто так — гуляем. В том направлении, которое выберу я.       — Тогда пошли к пруду, — сказала я. — Там хоть народу в это время поменьше.       — Года или суток? — уточнил Феликс и сам засмеялся своей шутке. Все знали, что летом набережная городского пруда, обдуваемая всеми ветрами, не пустует круглые сутки, а с приходом холодов эти самые ветра сдувают большинство праздношатающихся ещё до наступления темноты; так что такой вопрос мог бы звучать уместно только в устах приезжего. А Феликс таковым, судя по его странице, не был.       Всю дорогу до места мы разговаривали о какой-то ерунде — музыка, фильмы, еда, развлечения, увлечения и так далее, — но меня не оставляло ощущение, что Феликс хочет что-то спросить, но колеблется. Я могла бы прямо объявить ему об этом, но, откровенно говоря, побаивалась того, что услышу.       Он задал свой вопрос, когда мы уже подошли к пруду и остановились посмотреть на уток, деловито плывущих по незамерзающей мутной воде.       — Слушай, Грета… — взгляд вдаль, яркие пятна на щеках; я чувствовала, как трясутся сцепленные руки, но кто дрожит сильнее, разобраться было невозможно. — Как тебе вообще пришло в голову сравнивать меня с Финистом? Вот как?       Всего-то?! Я чуть не расхохоталась от облегчения, хотя вопрос, безусловно, был тревожный.       — Не знаю. Тема семинара плюс разговор с тобой на паре плюс предварительные раздумья… Мыслеблудие это называется. Такое филологическое мыслеблудие, почти языковая игра.       — Языковая игра, говоришь… — Феликс почесал свободной рукой в затылке. — Да, я слышал о таком. От моего филолога.       Я фыркнула, вспомнив, как один из однокурсников на вопрос о домашних животных ответил: «Сосед». Это было очень похоже.       — Филология, — продолжал Феликс, — по-моему, самая удивительная наука. Сейчас говорят: кто владеет информацией, владеет миром. А вы владеете тем, из чего эта информация в основной своей массе состоит. Словами. Неслабая власть, а? В ваших силах вертеть слова как угодно, чтобы они имели какую угодно силу, но самим этой силе не поддаваться!       — Довольно узколобое восприятие, — заметил кто-то моим голосом, — филологии исключительно как науки воздействия. Филологи как раз наиболее уязвимы для удачно подобранного ассонанса или антитезы. Но уязвимы они по-другому. Осознанно. Трудно не восхититься красноречием, если ты знаешь, какого труда стоило автору это блестящее высказывание.       — Вот именно что осознанно! Вы сами можете выбирать, очаровываться или держать себя в руках! А человек из трамвая — не может… Ведь так?       Феликс смотрел мне прямо в глаза, не мигая. Будто не подтверждения мысли ждал, а ответа на брачное предложение.       — Так, — сказала я. — Но…       — В задницу «но»! Грета, пожалуйста, береги эту осознанность. Она ценнее, чем кажется. Анализируй всё подряд, воспринимай мир как один большой текст, спрягай и склоняй любое сомнительное слово… Пригодится. Надеюсь, что нескоро, но пригодится.       — Все твои речи тоже анализировать? — выпалила я, чтобы только прервать этот поток сознания. На Феликса было страшно смотреть. Где тот огненный, уверенный в себе и мире красавец из кофейни? Что с ним стало за ночь и день?       Он засмеялся, снова обнял меня и произнёс:       — Если хочешь… разве только сердцем.       — Сердце качает кровь по сосудам. А это всё — эмоции. — Я, отстранившись, постучала пальцем по виску. — Отдел мозга. Не знаю, правда, где он…       — Тоже. Поэтому и предпочитаю говорить «сердце».       Тут смех разобрал и меня. Стало так легко и хорошо, что я сама без лишних слов кинулась Феликсу на шею. Никого и ничего не боясь и не стесняясь. В конце концов, что такого? Подумаешь, свидание у людей. Рядовой случай. А Феликс, так и не отпускавший меня полностью, только перехватил половчее и уткнулся носом мне в волосы. Сколько мы так стояли, не берусь сказать. Может быть, пять минут, может, несколько дней — мне, как и положено юной девице в объятиях любовника, казалось, что время остановилось. Замёрзло, как вода на морозе. Я слышала, как бьётся его сердце, затылком ощущала дыхание, а сама потихоньку осознавала: как же давно меня никто вот так не обнимал. Братские обнимашки с однокурсниками даже рядом не стояли, с подругами и роднёй — тем более… Оставались тактильные воспоминания о Юрке, но и он, кажется, обнимался намного слабее. Словом, ничего подобного я, кажется, не испытывала никогда.       А когда мы, наконец, разлепились и пошли дальше, с удивлением обнаружила, что ни страха, ни смущения больше нет. Лёгкая тревога от дурацкой фольклорной мысли, правда, оставалась, но забралась в такие пыльные углы сознания, что настроения мне испортить уже не могла.       Мы ещё долго бродили по городу — в основном по «театральной пентаграмме», самому любимому туристами маршруту, охватывающему пять главных городских театров. Кругом их обойти было по разным причинам нельзя, вот и придумали несколько лет назад городские архитекторы эту зловещую шутку. Шутка очень не понравилась церковникам, зато мэр оценил; народное голосование показало, что горожанам всё равно — и проект был запущен.       — Ты хоть знаешь, что за имя носишь? — спросила я Феликса, когда мы прошли мимо ТЮЗа. — Ну, что за слово вместо имени?       — Felix, felicis, — старательно выговаривая твёрдое Ф, произнёс он. — Счастливый, удачливый. Прилагательное третьего склонения.       — Верно, — рассмеялась я. Такое знание меня не удивило — филолог же рядом, да и вообще… вот как можно носить имя и не интересоваться его значением? Я этого не понимала. — А почему тебя так зовут?       — Не знаю. Родителям так захотелось… Но не в честь Дзержинского точно. И не в честь кошачьей еды. И шутки по этому поводу меня просто нереально бесят.       Его лицо дёрнулось, как от досады — первый случай, когда он проявил негативную эмоцию при мне. Порыв воспринялся с облегчением: всё нормально, живой человек, а не ходячая положительно заряженная частица. С такими мне всегда было неуютно.       — И не собиралась шутить, — сказала я. — Но имя мне нравится.       Феликс снова улыбнулся, но ничего на это не сказал и тут же перевёл тему на что-то профессиональное: камни, дерево, стамески, лобзики, непрактичных друзей, которые выбрасывают цветные стёклышки и пробки вместо того, чтобы отдавать ему… Я кивала, сокрушалась и хихикала, уточняла, переспрашивала — старик Дейл Карнеги был бы мной доволен.       — А ты сама-то чем-нибудь таким занимаешься? — спросил Феликс, видно, выдохшись.       — Сейчас — нет. Даже рисую только на полях.       — А раньше?       — В школе вязала немного. Вот это, — я погладила свой тёмно-малиновый в искорку снуд, — моя работа.       Феликс уважительно покивал и тоже прикоснулся к шарфу — с другой стороны, не задевая моей руки.       — А сейчас вообще не хочется ничего делать, — продолжала я. — Во-об-ще. Но об этом я уже вчера говорила, не буду повторяться.       — Не надо, — опять кивнул Феликс. — А вязание красивое. Если бы не цвет, я бы тоже такое носил. Вдруг, как в прошлом году, аномальные холода будут?       Если бы не цвет… Я взглянула на его куртку, цветом больше всего похожую на уже подгнившую от сырости белую занавеску из мрачного заброшенного дома, поневоле прикинула к ней цвет своего шарфа — да, так себе сочетание. С другой стороны, дома, кажется, завалялось несколько мотков тёмно-зелёной шерсти…       А прошлогодние аномальные холода я помнила. Из-за них во всех школах отменяли занятия даже для старшеклассников, и наша не была исключением. Консультации к ЕГЭ молодой, остроумный историк (он же общественник) тогда вёл по Скайпу, и уж на них-то приходили все — разве что кто-то валялся с особенно высокой температурой. Помнится, снуд я вязала именно на них, поставив экран так, чтобы не было видно, чем я занимаюсь параллельно с обсуждением тестов и эссе.       Тем временем на улице начало смеркаться, зажглись фонари, окна и вывески стали ярче — почти как вчера. А мы уже шли на давешнюю остановку — я настояла, чтобы Феликс меня не провожал дальше неё. Брюки у обоих были в грязи почти по колено, у Феликса щёки и уши пылали ярче волос (у меня, судя по ощущениям, было так же), а руки так нагрелись друг о друга, что расцеплять их казалось опасным для жизни. Но мы всё-таки дошли до остановки — и опять как раз в тот момент, когда подъехала моя маршрутка.       — Завтра мы не увидимся? — спросила я, обнимая Феликса на прощание.       — Да, завтра я буду работать с утра до ночи… Но ничего, послезавтра встретимся.       Послезавтра. Волшебное слово из песни Гребенщикова, обещание счастья, светлого будущего и, само собой, головокружительных приключений — у БГ иначе не бывает. А Феликс вчера обещал мне «метаморфозы»… И, похоже, они уже пришли. Во всяком случае, в маршрутке, еле ползущей по вечерним пробкам, я больше всего жалела, что не могу заняться рукоделием прямо сейчас.

***

Чуть больше полугода назад       Площадку перед университетом заливал яркий солнечный свет. Апрель в этом году выдался на редкость знойный: семнадцать градусов и ни малейшего ветерка, а небо будто залили в фоторедакторе, превратив его в одно сплошное выривиглазно-синее пятно, на фоне которого коричнево-серое здание университетского корпуса казалось чёрным. Солнечные очки мало меняли дело.       Феликс сидел на раскалённой железной скамье, пил ледяную воду из супермаркета за углом (сразу видно, где студенты закупаются дешёвой едой) и почти физически ощущал, как краснеет его лоб, а нос покрывается веснушками. Не то чтобы это была такая трагедия, но всё равно… неприятно. Он ждал своего соседа по квартире, с которым договорился пойти после его пар в кино, уже почти полчаса, но того всё не было и не было. Других студентов и преподавателей — сколько угодно, попалась даже одна еле-еле знакомая Феликсу девушка, но Лёня (так звали соседа) не объявлялся сам, не выходил в сеть, а звонки попросту сбрасывал. Хотя последняя пара у его группы должна была закончиться добрых пятнадцать минут назад.       — Лёня, где тебя носит? — пробормотал Феликс, в очередной раз доставая телефон. Вариантов была масса: задержался на семинаре, переписывает заваленную контрольную, торчит в деканате за какой-то важной справкой, да хоть просто заболтался с подругами, коих имел массу. Но игнорировать при этом аж четыре звонка… При всей своей терпеливости Феликс не мог этого понять.       Зато он прекрасно помнил, как в начале учебного года первокурсник филфака Леонид Могильщиков врывался в квартиру с лицом человека, только что постигшего дзен, а первой его фразой было «Ты не поверишь, что я сегодня узнал!» Помнил Феликс и то, как постепенно угасал блеск в глазах соседа, и как рассказы о хитростях языкознания и литературоведения становились всё короче и тусклее, и как на их кухне поселилась целая армада бутылок. Помнил также свой страх, что Лёня сопьётся от такой усталости или, что ещё хуже, уйдёт туда, откуда он сам с таким трудом вернулся несколько лет назад. Поэтому немудрено, что сейчас, наблюдая за университетом сквозь фиолетовые стёкла очков, Феликс тревожился. Сам не зная отчего, но сильно.       Лёня появился ровно в тот момент, когда Феликс собрался звонить ему в пятый раз. Остановился в центре площади, близоруко оглядываясь по сторонам, заметил наконец своего соседа и резво, почти бегом, направился к нему.       — П-привет, — сказал он, перехватывая левой рукой книги, а правую протягивая Феликсу. — П-прости, что з-задержался… Я… я о-определился с к-кафедрой, вот, х-ходил т-темы обсудить. У н-нас есть ещё в-время?       — Есть полчаса, — ответил Феликс. — Что за кафедра, что за темы?       — К-классическая л-литература. Б-буду изучать русский р-романтизм, — с гордостью добавил Лёня и продемонстрировал одну из книг. Это был учебник по русской литературе восемнадцатого века: новенький, в блестящей сине-зелёной обложке, изданный только в прошлом году.       Феликс в русском романтизме был, что называется, ни в зуб ногой. Как и в классицизме, сентиментализме, реализме, модернизме и прочих «-измах». Он привык к чертежам, к болтам и гайкам, к химической защите и категориям предприятий, а также — к инструментам для обработки дерева, камня и стекла, к самим этим материалам и разным техникам работы с ними. Но гуманитариям такие вещи, как правило, непонятны и неинтересны. А Феликс и сам читал много (для технаря), и с Лёней разговаривал охотно. Заодно и новое узнавал.       — М-мне интересен п-принцип дво… дво-е-ми-ри-я, — с трудом выговорил сосед длинное слово. — К-как он ре… реализован у разных авторов. Э-этим и б-буду з-заниматься.       — А что вообще за принцип? — спросил Феликс и тут же об этом пожалел.       Оказалось, именно из этого самого «романтического двоемирия» и растут ноги у современного попаданческого фэнтези. Герой существует в двух пространствах: обыденной реальности, серой и гнусной (на этом месте Феликс довольно сильно поморщился, но Лёня этого не заметил), и некоем «лучшем мире». Как правило, этот конфликт разрешается не слишком благополучно: герой-мечтатель либо умирает, либо остаётся страдать дальше, но ни в коем случае не получает гармонии в жизни.       — Эскапизм, вот как это называется, — буркнул Феликс, когда сосед окончил рассказ. — И ничего больше.       — Н-не ска… скажи. А-авторы так пытаются п-показать, н-например, что… что им что-то не н-нравится в этом мире, а там, — Лёня махнул рукой куда-то вверх, в сияющее лаковым блеском небо, — именно с этим — п-полный п-порядок.       Феликс поморщился сильнее.       — Всё равно. Пример-то для читателя не автор, а герой… Романтические герои уходят в «лучшие миры», а вслед за ними стреляются и топятся читатели — вот в чём подлость!.. Верно?       Лёня как-то неопределённо мотнул головой — вроде бы верно, а вроде бы и нет. Скоропалительные выводы соседа его явно начинали раздражать.       — А почему они не писали, что с этим надо делать? — спросил Феликс.       — Этим з-занялись п-позже. Ч-чернышевский. «Что делать?» Т-тоже вполне с-себе романтически…       — Не читал, — признался Феликс. — А вообще — прости, эта тема для меня больная. Большинству этих авторов, наверное, и в голову не приходило, что их дивные новые миры могут быть на самом деле гаже любой антиутопии…       — К-конечно. Они же вы-выдуманные!       — Ха. Выдуманные… А если нет?       Они уже почти пришли к кинотеатру — оставалось только перейти дорогу. Но до зелёного света было ещё добрых полторы минуты.       Лёня остановился и заявил, что такие мысли его пугают. Откуда они взялись?       — Я сам когда-то был таким, — хмуро сказал Феликс. — Бежал от реальности, как на стометровке… Еле вырвался из этого дерьма.       — А п-по тебе и не с-скажешь.       — Знаю. А вообще… это долгая история. Долгая и гадкая. Расскажу её как-нибудь в другой раз.       Лёня закатил глаза: ну конечно, мол, самое интересное оставляем на потом. Будто не живём месяцами вместе и не знаем друг друга как облупленных…       — С-слишком х-хороший день, что… чтобы об этом д-думать? — спросил он, взяв себя в руки. Феликс подтвердил его слова; они пересекли улицу, вошли в кинотеатр и больше к теме эскапизма и романтического двоемирия не возвращались.       Но он вспомнил об этой беседе сейчас — глухим, снежным ноябрьским вечером, сидя в своей квартире над электронным чертежом. В комнате горели все лампы, за одной стеной, громко щёлкая клавиатурой, строчил курсовую Лёня, за другой тугоухая соседка смотрела мелодраму, врубив звук на максимум… С чего бы прийти таким мыслям?       Феликс поднял глаза от экрана. Поморгал, отвернулся, перевёл взгляд, как учили в детстве, сначала на небо, потом на ручку форточки… и вдруг будто кто-то тоненько-тоненько дохнул ему ледяным воздухом в спину. Прямо по хребту.       Он дёрнулся, едва не упав с расшатанного стула, но быстро совладал с собой. Медленно встал из-за стола, перешёл на диван и стал разглядывать дряхлую советскую стенку. Этот фанерный, крашенный под карельскую берёзу монстр занимал почти полкомнаты. У него были застеклённые полки для книг (половина из тех, что стояли там сейчас, принадлежала Лёне), два высоких шкафа для одежды, несколько кошмарных ящиков-антресолей, ещё несколько мелких ящичков на ключах, открытое пространство с телевизором — и, конечно, довольно большое зеркало, скрытое за откидной дверцей. На этой дверце висел ловец снов. А ещё из-за неё как раз и тянуло холодом.       С минуту Феликс сидел, не решаясь подойти и открыть зеркало. Не то чтобы он избегал смотреть на своё лицо или боялся, что там может скрываться какая-то мерзость, но предчувствие говорило ему: не делай этого. А предчувствиям он привык доверять.       В тишине комнаты дважды пискнул телефон, и Феликс с облегчением бросился к нему. Два сообщения в соцсети, почти одновременно. Интересно, кто это так попал минута в минуту?..       Первое сообщение было радостное. Грета благодарила за вечер и сообщала, что лазуритовая брошка-жук, подкинутый ей в карман, просто прелесть, но всё-таки она считает такую щедрость неуместной и просит больше так не делать. Феликс пообещал — если, конечно, она оставит у себя жука, — а про себя решил, что сделает для неё что-нибудь особенное. Что потребует времени, за которое они притрутся друг к другу окончательно. А там…       От сладких мыслей Феликса оторвал щелчок — пришло ещё одно сообщение. Не от Греты. Его прислали с древнего, почти забытого аккаунта, хозяйка которого (как казалось Феликсу) давно его забросила и перешла на новый. Он не видел её новой страницы, не знал, как она живёт теперь, но имя, так и болтающееся в списке контактов, помнил. Её звали Татьяна Юдина. И сейчас она решила дать о себе знать.       «Милый мой, — писала Таня, — что с тобой произошло? Почему ты стал таким, почему предал всех нас? Я долго ждала, когда ты вернёшься, не дождалась. Решила заглянуть к тебе — это же ужас какой-то! Больно думать, что ты сделал это с собой по своей воле… И я не думаю. Конечно, тебя заставили, правда? Я выручу тебя. Жди!»