Глава десятая
6 января 2019 г., 19:23
Femina quae cantat et femina quae tacet. — Женщина, которая поёт, и женщина, которая молчит.
Я терпеть не могу леса. Давно. Ещё с того страшного зимнего дня, когда мы с папой, папиным другом и его сыном отправились за город пожарить шашлыки на природе. Было мне пять лет, я увидела бегущую по снегу лису — а что произошло в итоге, я думаю, вполне предсказуемо. Меня нашёл Митя, сын папиного друга. Нашёл в снегу, под какой-то поваленной ёлкой, напуганную и замёрзшую почти до бесчувствия; после этого я ещё полгода ходила к психологу, потому что не могла даже читать про лес и его обитателей, рыдала прямо на занятиях. Потом стало легче. Я спокойно читала приключенческие книжки, смотрела фильмы и даже пару раз ездила отдыхать в те же места — но только летом и в обязательном присутствии Мити Осокина. Его, парня на десять лет старше меня, это, конечно, не очень радовало, но мой отец был начальником его отца, и приходилось ездить. Неудивительно, что, стоило нам с Лёней сделать первый шаг в Иное-Новое, меня начало трясти. Несильно, но ощутимо. И неудивительно, что Лёня это заметил. Спросил, что это со мной — я рассказала… И тут же ощутила, как на замёрзших щеках проступили горячие бороздки. — Ну, ну… — Лёнька похлопал меня по плечу и тут же крепче сжал руку. — Я, к-конечно, не этот т-твой Митя, но в обиду не д-дам. — Спасибо. Как думаешь, нам далеко идти? — Так, ч-чтобы это м-могло сойти за н-норм-мальное ис… испытание… — Лёня поморщился от холода, варежкой вытер нос. От холода он начал заикаться сильнее, да и у меня стучали зубы. Я стиснула их, покрепче вцепилась в наставника, и мы молча двинулись дальше. Идти и правда пришлось долго. Снег быстро набивался в ботинки — Лёньке с его тугими берцами было легче, а вот мои «мартенсы» и шерстяные чулки под ними промокли моментально. Да что там, даже пальто и куртка быстро покрылись тонким слоем инея, а мой толстый вязаный шарф можно было выжимать. Попадались нам и завалы на тропе, и сугробы в человеческий рост, и совы ухали и сбрасывали на голову ещё больше снега, и волки выли за спиной… И хотя я подозревала, что это всё обычная страшилка, уже через полчаса у меня подкосились ноги. — Эй, т-ты ч-чего? — Лёнька схватил меня за плечи, не давая упасть. — С-спокойно, Рита, с-скоро уже б-будем на м-месте… — Знаешь, если бы не Феликс… — я села на ближайший пень и сняла перчатки, чтобы протереть глаза. — Если бы не он — ноги бы моей здесь не было! Да и сейчас… Я замолчала, испугавшись собственных мыслей. Вдруг здесь они и правда материальны? И если я дам им ход, Феликс может пострадать… Вот этого я бы себе никак не простила, будь он хоть трижды болван молчаливый. Почему нельзя было самому продумать себе путь к отступлению? Почему он не рассказал Лёньке или мне о том, что с ним происходит? Зачем, в конце концов, приписал, что нельзя меня в это втягивать?! Знал же, что обязательно втянусь… Или не знал. Нам ведь действительно ещё разбираться и разбираться друг в друге. Лёня подал мне руку, обнял, и мы опять побрели по заснеженным лесным просторам. Часы в телефонах показывали, что с момента нашего выхода прошло не больше десяти минут. Классика — когда главные герои находятся в волшебной стране, время в их родном мире останавливается… Только вот далеко не факт, что главные герои здесь — мы. Инструкции Феликса, естественно, мы послали ещё дальше и оглядывались на каждый подозрительный шум: своя безопасность тоже важна. Вероятно, поэтому Иное-Новое и гоняло нас между ёлок и берёзок так долго — часа два, не меньше — и только когда Лёня уже чуть не предложил повернуть назад, показало слабый оранжевый свет. Без сомнений, это был тот самый Чёрный дом. Мы пришли. А потом какая-то разодетая барышня вела нас по длинным коридорам мимо бесконечных комнат, мимо самых причудливых вещей и звуков, а когда привела меня в спальню, оставив Лёньку ждать в коридоре — я просто упала на кровать, едва успев разуться и стащить мокрое пальто, и заснула мертвецким сном до самого утра. Утром обнаружилось, что комната у меня не одна, а целых три, и спальня из них вторая. Обычная спальня, даже деревом, как в охотничьем домике (моя слабость) не отделанная, с односпальной кроватью и небольшим туалетным столиком, на котором как-то вдруг оказалась вся моя любимая косметика. Первая комната была чем-то вроде маленькой гостиной или кабинета, наполненного книгами, с письменным столом и мощным на вид компьютером, с овечьей шкурой на полу и клетчатыми пледами на креслах. А третья — ванная. Там-то я и задержалась на целых полчаса, вымывая из себя усталость, гнев и ужас вчерашнего дня, а потом ещё долго мазалась всевозможными кремами и лосьонами — уж слишком соблазнительно они пахли. Горячий душ пошёл мне на пользу, и в спальню я вернулась бодрая, с ясной головой и твёрдым намерением разобраться, что тут к чему. И моим планам не помешал даже здоровенный гардероб, занимающий целую комнатку за неприметной белой дверцей в спальне. Помня, что советовал Феликс насчёт одежды, я натянула свои джинсы, местную голубую рубашку с вышитыми красными пайетками динозаврами и чёрные туфли на толстой подошве. Ничего лишнего и почти никаких соблазнов — просто мой свитер был, наверное, слишком тёплый для дома. Я быстро, скорее по привычке подвела глаза, припудрила нос и вышла в коридор — искать Лёньку и разбираться. Вроде бы та дама что-то говорила — девочки налево, мальчики направо… Отлично. Я нашла коридорную дверь, пропустила вперёд себя какую-то мелкую блондинку и тихонько, чтобы не заметила, отправилась за ней. Уж она-то наверняка знает, где здесь что. Блондинка пересекла круглую центральную площадку и тут же скрылась за противоположной дверью — а я задержалась, приметив на стене чёрную грифельную доску с надписями. Это былиПРАВИЛА ЖИЗНИ ЧЁРНОГО ДОМА 1) Всем, кто попал в Чёрный дом, должно быть радостно и спокойно. Никто не должен ссориться, обижать слабых, смеяться над чужой внешностью или занятиями и тем более — воровать и драться. 2) У нас запрещено говорить о жизни там. Пожалуйста, не надо рассказывать, как там плохо, а тем более — как там хорошо. Не надо расстраивать тех, кто живёт рядом с вами. Нам хорошо здесь и только здесь. 3) Здесь каждый может заниматься тем, чем хочет. Создавать что-нибудь красивое, выращивать цветы, писать стихи, колдовать, да хотя бы просто греться у камина — всё у вас будет получаться, если вы не мешаете другим. 4) Туда из Чёрного дома можно выходить в любое время и в любое же время возвращаться назад. При условии, что вы не будете рассказывать о нас людям, от которых мы можем пострадать. 5) В Чёрном доме главное — знать, куда ты хочешь попасть. Просто подумайте об искомом месте, и любая дорога приведёт вас туда. Только учтите, что охотнее всего Чёрный дом показывает путь на выход.
Очень, очень странно. Как будто Чёрный дом — это живое существо… А может, так оно и есть? Пишут же книги, снимают же мультики о живых домах, так почему бы и нет? В любом случае, самое полезное правило здесь, как всегда, последнее. «Хочу попасть в жилой коридор мужчин», — подумала я и пошла в ту же дверь, за которой скрылась блондиночка. Бинго! — прямо в коридоре, напротив одной из аккуратных тёмных дверей стоял Лёнька собственной персоной. Он возился с замком, а перед ним, спиной ко мне, застыла давешняя блондинка — ростом она едва-едва доставала мне до груди. И пялилась, пялилась на то, как друг всех филологов возится с ключом, перебирая своими идеальными пальцами… Даже я залюбовалась. Наконец, он соизволил оглянуться. — Здрасьте, — пробормотала девчонка. — З-здрасьте, — ответил ей Лёня, глядя уже на меня. Девчонка заметила, куда смотрит её собеседник, и тоже посмотрела — для этого ей пришлось полностью развернуться. Да ведь она совсем мелкая, отметила я. Ей лет пятнадцать, не больше, а выглядит она на все тринадцать! Маленькая, щекастая, с круглыми зелёными глазами и глуповато приоткрытым ртом, в длинном сером платье. И смотрит так испуганно, будто призрак своей покойной матушки увидела… — Здравствуй, детка, — произнесла я, с трудом сдерживая улыбку: слишком потешно выглядела блондиночка. — Будь добра, скажи, где все? И кто у вас тут главный? «Детка» захлопнула рот и вспыхнула, будто бы от гнева. Я почти услышала её мысли: да какая я тебе детка?!. Лёня за её спиной показал мне кулак и беззвучно хлопнул ладонью по лицу. — Из-звините, леди, — вмешался он. — Мы не п-представились. Меня з-зовут Леон. А это моя п-подруга… — Гретхен, — сказала я, прежде чем он успел назвать имя. — Да, прошу прощения. Так где все? «Леди» опять залилась румянцем. — А я Адора, — сказала она. — Не знаю, где все, сама недавно пришла… оттуда. Наверное, в столовой, время завтрака уже. — Ну так п-проведите нас т-туда, Адора, — с обворожительной зубастой улыбкой предложил Лёнька. Я только закатила глаза. Девочка, которую звали Адора, чинно пошла к двери; я, следуя за ней, взяла наставника под руку и прошептала: — Какого хрена ты любезничаешь с малолетками, а? Ты же вроде всегда был по мальчикам! — Во-п-первых, не всегда, — тоже шёпотом отозвался Лёня. — Во-вторых, н-нам тут п-пока лучше не ш-шуршать п-пакетами. А то Ч-чёрный дом тут же укажет нам на в-выход… С этим было трудно спорить. И дальше мы пошли молча, пока не достигли огромных резных дверей из красного дерева — слава богам, без позолоченных ручек. Адора толкнула их, и мы оказались в большом зале с длинным накрытым столом и ещё одним, заставленным металлическими контейнерами с крышками, в углу. Стало быть, тут у них шведский стол. И как девчонке Адоре могло прийти в голову назвать эту комнату «столовой»? Столовая — это у нас в институте, а здесь как минимум обеденный зал! Народу здесь было соответствующе — человек тридцать, не больше, — и все смотрели на нас. Буравили взглядами, внутренним рентгеном просвечивали, высматривали каждую чёрточку, каждую складочку на моей рубашке и пафосном белом пиджаке наставника. — Д-доброе утро, — пробормотал он, чтобы немного расслабить обстановку. — У вас в-всё х-хорошо? Народ как-то разом выдохнул. — Это наши новенькие, — подала голос одна из девушек, высокая, тоненькая, в старинном голубом платье с кружевами. — Ночью пришли, я их провожала, как обычно. Я вгляделась в её лицо повнимательнее. Ничего знакомого. И Лёня, судя по всему, тоже не узнал нашу проводницу. — М-меня зовут Леон, — повторил он то же, что и несколькими минутами раньше. — Это Гретхен, моя д-добрая п-подруга. А вас, п-простите, как з-зовут? — Моё имя Галатея, — с очаровательной улыбкой ответила та же девица. — Что ж, будем знакомы. Прошу всех к столу… Не толпитесь, господа, дайте пройти новичкам! Обитатели Чёрного дома беспрекословно повиновались, расступившись перед нами, аки море перед Моисеем. Только обитатели вод вряд ли так открыто пялились на проходящий мимо них народ. Мы прошли, ёжась под тремя десятками пар блестящих от любопытства глаз, к контейнерам с едой и наконец-то взглянули на их содержимое. Разнообразие поражало, и рот каждый раз при переводе взгляда до отказа наполнялся слюной. И омлеты, и каши, и салаты, и супы, и блинчики, а к ним — изобилие соусов, варений и сиропов… Зато выбор напитков оказался слабоват: чай, кофе (просто кофе, без всяких пояснений в духе «здесь у нас американо, а здесь латте»), какао и апельсиновый сок. Даже молока не предложили! А если я, например, с похмелья? Что мне тогда, чайком с лимоном догоняться? Лёнька посмотрел на этот фантастический шведский стол, потом на меня, снова на стол, хмыкнул и прямо рукой вытащил из контейнера кусочек хрустящего, сочащегося жиром бекона. Высунул язык, как ящерица, и почти засосал его в рот — боги, хорошо, что этого никто не видел! — Свинтус подоконный, — прошептала я, вспомнив, как ругался папа, когда я оставляла за собой грязь. — Ты что творишь?! Наставник вздрогнул. Посмотрел на меня с недоуменным видом, лизнул жирный палец, пожал плечами. Я тоже задрожала от непонятного гнева. Что с ним, чёрт возьми, происходит?! А Лёня тем временем отодвинул меня в сторону, взял тарелку и стал бросать в неё всё подряд, даже такие опасные вещи, как тот же бекон и яичницу-глазунью с маслянистой плёнкой на желтках, молочную кукурузу, сладкие перцы и майонез. Меня чуть не передёрнуло от осознания того, сколько вредного оказалось в этом «блюде»! Нет, я, конечно, не сижу на голодных диетах и не ем траву, но чтобы столько жира… В итоге я даже не посмотрела на всё вкусное изобилие, ограничившись лёгким омлетом с помидорами, капустным салатом и огромной, размером с хороший термос, кружкой чая. Впрочем, это было ещё много. Когда сели за стол, я заметила напротив себя какую-то феечку с выпирающими из-под тонкой кофточки ключицами и практически без щёк — в её тарелке красовались только листики салата и горошины, политые чем-то прозрачным, а в стакане — простая вода. Завтрак прошёл относительно мирно, почти в полном молчании, хотя есть, когда на тебя смотрит такая толпа, было всё равно что выступать с докладом, текст которого видишь впервые. Местные обменивались какими-то шуточками про своё, хихикали, ковыряли вилками и ложками в тарелках — но глаза их всё время были направлены в нашу сторону. Я чувствовала это, хотя сама сидела, сгорбившись и делая вид, что полностью поглощена едой. — Псс! Приём-приём, — одними губами прошептала я, когда костлявая фея отвернулась. — Лёня! Что нам сейчас делать? — Д-действовать по с-ситуации, — также шёпотом отозвался наставник. Я закатила глаза. Ну ничего себе ответец! Универсальный, что называется. Весь день местные не отпускали нас от себя. Галатея, которую я запомнила только по наряду, повисла у Лёньки на локте и трещала ему в ухо какую-то ерунду, постоянно таская его (и меня вслед за ним) по разным комнатам. За один день я повидала штук пять гостиных, оранжерею, где всё показывала и рассказывала давешняя Адора, библиотеку, куда мой наставник вежливо отказался заходить, потрясающую комнату с камином и мягкими шкурами на полу и ещё множество дивных помещений. Их было очень интересно разглядывать, но ночевать я бы не решилась ни в одном из них — разве что в «каминной», на медвежьей шкуре. На ужин Лёнька пришёл всё в том же белом пиджаке, держа что-то под полой, и, воровато озираясь, подозвал меня от контейнеров. Я как раз взяла стакан, чтобы налить себе воды, и не стала выпускать его из рук. — Чего тебе? — спросила я шёпотом. Девочки (всё-таки они составляли основную массу обитателей Чёрного дома) на нас не обращали внимания, но всё-таки не хотелось, чтобы за нами вдруг с чего-нибудь начали следить. Лёнька плеснул мне в стакан из бутылки, которую и прятал под пиджаком. Я понюхала — оказалось красное вино. Сладкое, полусладкое — не знаю, не разбираюсь в этом. Да и вообще я не пью! — В-возражения не п-принимаются, — заявил мой наставник. — П-после ужина нас п-потащат в м-музыкальный з-зал! Судя по неестественно блестящим глазам, по заиканию сильнее обычного, он уже успел из этой бутылочки знатно отхлебнуть. Я набрала себе салата с креветками, немного сыра и помидоров, поставила рядом стакан с вином и прошла на своё место. Лёня уселся рядом, и ужин потёк своим чередом. Вино оказалось на удивление вкусным, даже почти без того ужасного привкуса спирта, который вызывал у меня отвращение к алкоголю. На вкус это был чистый виноградный сок, ну, может быть, чуть кисловатый. К креветкам, наверное, больше подошло бы что-нибудь другое, но привередничать не приходилось. Музыкальный зал — это, конечно, неплохо. Наверняка нас заставят петь и плясать… хорошо, если не играть на чём-нибудь! Лёнька неплохо владел гитарой, да и голос у него был великолепный — громкий и густой баритон, который сводил с ума всех филологинь и некоторых филологов. А вот я… Слух у меня, конечно, есть, но мастерства — ноль. Ай, да ладно, выкручусь как-нибудь! В конце концов, я сюда не малышню развлекать пришла… С этими мыслями я незаметно толкнула Лёньку под столом и глазами указала на стакан. Он сразу всё понял и, дождавшись, пока соседки отвернутся, опять плеснул вина. — Т-ты же у нас т-трезвенница, — напомнил он. — Не м-многовато ли? — В самый раз! — я отпила ещё. Лёня пожал плечами, но тут же одобрительно улыбнулся и подмигнул. После трапезы Галатея и правда повела нас всех «развлечься музыкой». Это планировалось делать в огромной комнате с прекрасной акустикой, множеством инструментов, наставленных повсюду, и портретом старомодно одетой молодой парочки, играющей на лютне и флейте, во всю стену. — Вы умеете на чём-нибудь играть, Леон? — спросила Галатея. — Я думаю, что да! Не сомневаюсь! — Ну… Если ч-честно, то да. — «Леон» провёл рукой по лицу. — Гитара. По к-книжкам выучился. — Так вы самородок! — Галатея захлопала в ладоши, да и по рядам зрительниц пробежал заинтересованный шёпот, так что мне пришлось на них грозно зыркнуть. Неприятно, конечно, изображать стерву, но у нас ведь дело!.. И наставника особо отвлекать нельзя. Хотя сегодня можно и повеселиться. — Спойте нам что-нибудь, Леон! — сказала Галатея, и все остальные подхватили: — Просим, просим! Лёнька растерянно заморгал, огляделся в поисках гитары — ему тут же подала её на вытянутых руках мелкая девчонка с раскосыми глазами, в узорчатом розовом платье, похожем на кимоно, только с короткими рукавами. Гитара была блестящая, то ли чёрная, то ли бордовая, то ли золотистая, а струны переливались радужным огнём. — С-спасибо, — пробормотал мой наставник, беря в руки удивительный инструмент и внимательно, хотя и чуть остекленевшими глазами разглядывая «японку». — А… Что же мне спеть? — А что хотите! — на все голоса отозвался Чёрный дом. — Ух… — Лёня тряхнул головой, прокашлялся, сыграл пару смутно знакомых аккордов и запел негромко, намеренно сдерживая свой густой баритон: В саду камней вновь распускаются розы. Ветер любви пахнет, как горький миндаль. При взгляде на нас у древних богов выступают слёзы. Я никак не пойму, как мне развязать твоё кимоно; а жаль… Я тоже вспыхнула при этих словах и, кажется, глупо заулыбалась. Это же был Борис Гребенщиков! А песня называлась «Пока несут сакэ»! Я любила её с детства и потому на припеве незаметно для себя начала подпевать. И на следующем куплете не смолкла, а на втором припеве к нам присоединилась давешняя девочка в кимоно. Пела она паршиво, и мне пришлось метнуть на неё грозный взгляд — непроизвольно, конечно. Лёнька не обращал ни на кого внимания и даже играл, кажется, закрыв глаза. Последний куплет он спел один, а заканчивала я — тоже одна, без его помощи. Это было очень приятно — просто исполнять любимую песню, осознавая, что делаешь это хорошо, но не ожидая ни от кого ни восхищения, ни критики. Мне было плевать на весь этот контингент, который внимал нам так, будто слышал эту песню впервые. Мне было плевать, что я уже наверняка красная, как варёный рак, и у меня потекли ресницы, и пудра слиплась в неприятные комки… Да даже на то, что скажет любимый наставник после всего этого концерта, было плевать! Я пела — и ничего больше не чувствовала. Наверное, я была уже совсем пьяная. А Чёрный дом взорвался аплодисментами! Девочки сверкали глазами, а «японка» так вообще улыбалась до ушей, что ей совершенно не шло. — Браво! Браво! Леон, вы великолепны! — картинно прижимая руки к сердцу, вскричала Галатея. — И вы, Гретхен, тоже неплохо поёте… Но эту песню у нас совсем не знают. Может, споёте что-нибудь ещё? Какой-нибудь романс, например? — Да з-запросто! — улыбнулся Лёнька и взвыл так, что даже я вздрогнула: А-ах, заче-е-м эта но-о-чь Так была хороша-а-а-а-а-а? Не болела бы грудь, ох, Не страдала б душа-а-а-а-а… Изображая безутешного влюблённого, он то заламывал руки, то воздевал их к небу, хватался за сердце и за голову и корчил такие рожи, что становилось страшно — вдруг не кривляется? Вдруг у него какой-то припадок?! Но когда он махнул мне рукой и подмигнул, приглашая помочь на «эх, тру-ля-ля!» в припеве, стало понятно: ничего страшного. И я помогла, понизив голос, как только можно. А потом были и «Очи чёрные», и «Конфетки-бараночки», и «Дорогой длинною», и «В лунном сиянии», на котором разгорячённые слушательницы присмирели и только взирали на маэстро Леона туманными глазами… Зато как они преобразились, когда он, приняв на грудь ещё бокальчик, затянул «Мохнатого шмеля»! Соскочили с мест, заплясали, даже подпевать пытались, хотя видно было, что слышат и текст, и мелодию впервые. Я с удовольствием присоединилась к общей вакханалии — в конце концов, кто здесь цыганская дочь?.. — Так вперё-о-од, за цыганской звездо-о-о-ой! — тянул Лёня, изображая в одиночку и главного цыгана, и персонажа Никиты Михалкова; и когда я ловила взглядом его лицо, то каждый раз замечала, как он делает характерные движения пальцами, будто подкручивая фантомные усы… Были и другие глаза, и когда я ловила их взгляд — страшный, ледяной взгляд, — то будто цепенела на мгновение, пока их не закрывала от меня чья-то спина. Неопределённого пола существо в лохмотьях, которому принадлежали глаза, не танцевало, не пело, даже не улыбалось. Просто сидело и пялилось на меня. Я упорно делала вид, что ничего не происходит. Плясала, смеялась, даже сама спела несколько песен, требовавших женского вокала, — а неприятных глаз старалась избегать. Хотя один раз, зазевавшись, встретилась с ними и, ничего не подозревая, улыбнулась… Существо в лохмотьях аж вздрогнуло всем телом. От романсов мы перешли к заунывным народным песням, большинство из которых оказались казачьими; местные, слушая про бесконечные страдания молодых офицеров, погибающих в бесконечных боях, уже успели заскучать; я, поймав взгляд наставника, демонстративно зевнула… Он понял всё сразу. Песню, конечно, обрывать не стал, но закончив, прервался надолго. Что-то подстраивал в гитаре, откашливался, пил из своей бутылки (никто не обратил внимания) — и, наконец, снова ударил по струнам. Теперь гитара звучала совсем по-другому: жёстко, отрывисто, с сильным металлическим отзвуком, как будто на ней сменили струны. Аккорды были смутно знакомые, но я поняла, что это за песня, только когда Лёня подал голос. В том краю далёких грёз Нет печали, нет и слёз. Всё хорошо! Всё хорошо… Капитаны пьют вино, Корабли идут на дно. Всё хорошо! Всё хорошо!.. Местные переглянулись. На их лицах читалось нечто среднее между удивлением и ужасом, но вскоре осталось только первое, а когда Лёнька от одной странной песни пана Шклярского перешёл к другой — «Кукле с человеческим лицом» — исчезло и оно. Только я всё-таки замечала, как косятся на меня соседки — дескать, что здесь происходит, и почему вы, Гретхен, так уверенно улыбаетесь? Неужели всё понимаете? Я не была в этом уверена. «Пикник» был загадкой, над которой ломали голову ещё мои родители; многие пытались что-то объяснять, им говорили, что они несут какой-то бред, обсуждение превращалось в перебранку… Только год назад, попав на их концерт, я поняла: понять их невозможно. Нужно просто слушать. Слушать, отдавшись на милость их вязкой, гипнотической музыки. А Лёнька всё пел и пел, и его прозрачные глаза всё темнели, темнели, темнели… Были здесь и «Мракобесие и джаз», и «Искры около рта», и «Шаги короля», «Шарманка», и «Иероглиф», и «Фиолетово-чёрный», и «Настоящие дни», и, конечно, «Говорит и показывает» и «У шамана три руки». В некоторых местах я подпевала и трясла бубном, почти всегда попадая в такт, и довольно долго глядела в страшные ледяные глаза — так, что обладателю пришлось их опустить. Так-то, нечего пялиться! Отпустили нас поздно — наверное, за полночь, если вообще не под утро. В свои комнаты мы добирались уже совершенно никакие, и даже существо неопределённого пола смотрело не на меня, а в пол. Я почувствовала себя так, как если бы преподаватель на экзамене вдруг вышел из аудитории с мобильным телефоном. Тем более что на площадке с правилами оно свернуло в мужской коридор — хорошо, что не придётся спать, осознавая, что за стенкой сидит вот это. Зато Лёня, возможно, окажется в опасности! Вдруг эта жуть окажется его соседом?.. Размышляя так, я машинально сняла рубашку и брюки, стёрла подводку, соскребла с лица слипшуюся пудру и подставила лицо под струю ледяной воды из душа — лучшее средство для обретения свежести ума. Нужно идти к Лёне в комнату, это ясно, как фундаментальность латыни. Предупредить его о возможной опасности, обсудить дальнейшие действия, перемыть кости всем местным — не просто так, а чтобы выявить, кому можно попробовать довериться. И, конечно же, просто поболтать наедине, чего нам весь день сделать не давали. Я переоделась в тёмно-серую шёлковую пижаму, очень напоминавшую ту, что осталась дома, взяла телефон и побежала на мужскую половину. Пол под босыми ногами был на удивление тёплым, толстая ковровая дорожка надёжно глушила звуки шагов — так, женский коридор и круглую площадку я пересекла без проблем. А вот уже в коридоре с тёмными дверями — растерялась: в какой из комнат поселили наставника? И как быть, если случайно открою что-то не то?.. И тут меня осенило. Я же могу просто загадать, и дом сам приведёт меня в нужное место! — Хочу попасть в комнату Леона, новенького, — прошептала я и, ни о чём больше не думая, пошла вперёд. Мои ноги остановились возле одной из одинаковых дверей, из-под которой пробивался слабый свет. Я вздохнула для храбрости и, тихонько постучавшись, вошла. Это была небольшая комнатка со скучного цвета обоями, с сероватым ламинатом на полу, обставленная так скромно, что я даже испугалась, будто случайно вернулась в квартиру Феликса. Только змееобразные книжные полки, заставленные миниатюрными железными монстрами вперемешку с декоративным Достоевским и Эдгаром По, говорили об обратном. Самого хозяина в комнате не было, но как только я вошла, где-то в спальне хлопнула дверь — должно быть, ванная. Лёня прошёл мимо приоткрытой двери, ведущей в первую комнату, заметил меня, но возвращаться не стал, а только крикнул: — К-кто тут? Я задумалась: назваться или нет? Страх, что кто-то может нас подслушать и вычислить шпионов, охватил меня настолько, что я ляпнула первое, что пришло в голову: — Ленин умер… — Но г-грибница его ж-живёт, — откликнулся из спальни Лёня. — Входи. Я вошла, смеясь в душе. Эту дурацкую фразочку, основанную на постулате «Ленин — гриб», мы то ли придумали сами, то ли подслушали где-то ещё в сентябре. Конечно, знали её не только я и Лёня, но мне казалось невероятным, чтобы в этом месте мог оказаться кто-то из филологов. Лёня сидел на подоконнике и задумчиво курил в едва раскрытую форточку. И гипнотического лоска, очаровавшего весь Чёрный дом, в нём заметно поубавилось — ни жениховского пиджака, ни чёрного шёлка, ни даже вечных его колец. Это был совершенно обычный парень — растрёпанный и бледный, в самых позорных тренировочных штанах (спасибо, что без пузырей на коленях) и белой майке-алкоголичке. Наверняка Феликс его каждый день таким видит, подумалось мне. — Рита! — наставник соскочил с подоконника, бросив наружу недокуренную сигарету, и мы наконец-то сделали то, что давно хотели — встали посреди комнаты и крепко обнялись. — Г-господи, Рита, к-как же я р-рад… — Я тоже рада, — пробормотала я, прижимаясь лицом к горячей груди наставника. Должно быть, вино ещё не полностью выветрилось из его головы и тела. — Но всё-таки нужно кое-что обсудить. — С-слушаю тебя, — сказал Лёня, присаживаясь на кровать. — П-по-моему, мы с-сегодня х-хорошо п-повеселились… — Главное, чтобы Феликс об этом не узнал, — мрачно возразила я. — Мы ведь, на минуточку, из-за него сюда пришли. Другой вопрос: догадался ли кто-нибудь из местных? — В-вряд ли. Ты же в-видела их! Они же ни х-хрена не с-соображают, все п-песни будто в п-первый раз с-слышат… Это я тоже заметила. Мы исполняли не какой-нибудь заумный андерграунд и не античные гимны — каждая из девочек (если все они пришли из большого мира) могла хоть раз в жизни слышать хоть одну из песен: в каком-то старом фильме, по радио, на пикнике у костра или хотя бы от пьяного отца. Так нет же, они реагировали на классику, как какие-нибудь индейцы на цветные стёклышки… Это было странно и, чего скрывать, немного потешно. — Надо бы ещё господина Звёздного почитать, — сказала я. — Чтобы ушами не хлопать… Я надеюсь, ты взял его с собой? — Лёня опустил голову. — Ясно… Что ж, всё равно нам нужно возвращаться и сдавать зачёты. Лёня на секунду поднял на меня грустные, усталые глаза и снова опустил их к полу. Было видно, что идти куда бы то ни было ему совсем не хочется. Да и я уже почти засыпала на ходу, и ещё одного лесного забега точно бы не выдержала… Положение становилось всё гаже и гаже. Волоча ноги, я подошла к окну и взгромоздилась на подоконник, где всего несколько минут назад сидел наставник. Светлое дерево было тёплым и приятно-шершавым, без заноз. А за окном… за окном будто кто-то натянул огромный плакат-фон для фотографий с изображением замёрзшего озера под круглой луной размером с хорошую тарелку. И снег, и лёд, и небо — всё сверкало и переливалось, как блёстки на костюмах известных итальянских феечек. Лес, откуда мы пришли, казался однородным чёрным пятном, которое нарисовали для галочки, чтобы зритель не слишком терялся в пространстве… Словом, обычная цифровая картинка-открытка. Устав от непрерывного мерцания, я скользнула обратно в комнату и, присев рядом с Лёней, положила голову ему на плечо. — Что, п-приуныла? — спросил он ласково, обнимая меня одной рукой, а другой выковыривая из пачки новую сигарету. — Д-давай так. С-сейчас п-поспим немного, а п-потом будем раз… разбираться. И д-домой, конечно. Если х-хочешь, оставайся з-здесь. Я и на д-диване смогу отдохнуть. Я чуть не расплакалась от такого тепла и заботы. От наставника по-прежнему несло вином и дымом, он пылал, как печка, и чувствовал себя, очевидно, так себе, но всё равно пытался как-то меня утешить, сделать лучше для меня и для дела… И только одна мысль о себе: он тоже устал и хочет спать, а всё остальное — подождёт. Мне хотелось сказать, чтобы он не мучился на узком диванчике в первой комнате, а лёг в свою постель, что я сейчас же уйду… — За нами кто-то следил, — вырвалось у меня вместо этого. — Какой-то парень, мелкий такой, в лохмотьях, и голову, кажется, мыл недели три назад… — Фу, — скривился Лёня. — Н-да… Как д-думаешь, з-зачем? — Понятия не имею. Но ты всё-таки будь начеку, ладно? И не выходи отсюда, пока я к тебе не приду! — Ой, Рита… Т-ты от Феликса этим з-заразилась? Ну, в с-смысле — п-паникёрством. З-здесь же не п-проходной д-двор! Я з-запрусь из-знутри… А ты л-ложись. С трудом мне удалось отбиться от идеи ночёвки в этой комнате. Лёнька сдался только через добрых пятнадцать минут и даже не рванул провожать меня до двери, так что я выскользнула в коридор одна. Пока шла по мужской половине — не услышала ни звука, ни одна дверь не шевельнулась, никто не дышал мне в затылок; ободрённая, я вышла на круглую площадку… и застыла на месте от изумления и страха. В одном из кресел кто-то сидел. Я осторожно выдохнула, стараясь, чтобы незнакомка — а это была женщина — меня не заметила. Она сидела боком ко мне, опираясь на подлокотник кресла; на коленях у неё лежала раскрытая книга, а лицо прикрывали длинные волосы, отливающие медью в желтоватом свете бра (очень похожие на волосы Феликса, отметила я машинально). Казалось, мысли этой дамы бродят где-то далеко, и отвлечь её можно только выстрелом из пушки… но как только я ступила на край пушистого ковра, занимавшего всю середину комнаты, она порывисто встала, зашелестев юбками, положила книгу на кресло — и, обернувшись, пристально взглянула мне в лицо. — Здравствуйте, — пробормотала я, не придумав ничего умнее. Рыжеволосая незнакомка улыбнулась, да так, что невозможно было ей не ответить. Ей было на вид лет двадцать пять — почти на десять лет старше большинства обитательниц Чёрного дома; возможно, именно поэтому она сразу расположила меня к себе. Взрослая женщина, раз уж она оказалась здесь, наверняка сможет понять мою беду. Ещё я заметила, что она ниже меня на полголовы, очень стройная и гибкая, несмотря на старомодное платье с кучей юбок и замысловатым верхом; что у неё тёмные печальные глаза, тяжёлый подбородок и чернильно-фиолетовое родимое пятно на половину лба. На груди у незнакомки поблескивал золотом то ли круглый медальон, то ли старинные карманные часы на цепочке. — Кто вы? — осмелилась спросить я, но моя собеседница ничего не ответила. — Вы немая? Она вздохнула и покачала головой. А потом вдруг протянула ко мне руку, будто звала за собой, и тут же, не дожидаясь моей реакции, скрылась за дверью, ведущей в коридор. Я невольно устремилась за ней. — Стойте! — свистящим шёпотом позвала я удаляющуюся женщину. — Пожалуйста, подождите. Вы ведь хотели, чтобы я пошла с вами, да? Она кивнула. — Вы знаете, зачем я здесь? Знаете, где искать… Она вздрогнула, замахала руками, прося меня замолчать, а потом приложила палец к губам и кивнула. Дальше мы пошли молча. Коридоры, залы, комнаты, тамбуры, лестницы, роскошные двери с резьбой и позолотой, неприметные дверцы под цвет обоев, двери, кажущиеся окнами, низкие двери, которые пришлось преодолевать на корточках; снова лестницы, комнаты, коридоры, коридоры… Мы шли и шли, а я задавалась вопросами. Кто эта женщина? Что она здесь делает? Почему ничего не говорит? Что ей от меня нужно, и откуда она знает, что нужно мне?.. Ни на один вопрос ответа не было, но я почему-то не боялась. Всё-таки перед тем выходом в Иное-Новое мы с Лёней тщательно изучили главу «Какъ покинуть Иное-Новое и возвратиться назадъ» (быстрый способ: произнести «Покидаю Чёрный дом» и пройти в ближайшую дверь задом наперёд). Так что я покорно следовала за незнакомкой и только всё крепче и крепче сжимала телефон в кармане пижамных штанов. Наконец моя проводница остановилась. — Всё? — спросила я. — Здесь мы можем поговорить? Мы находились в крошечной комнатке, больше похожей на подсобку — три на три метра, пыль, паутина, какие-то старые тряпки, сваленные в углу, колченогие стулья, сломанные птичьи клетки… Когда я ходила по Чёрному дому днём, я и представить не могла, что где-то здесь может быть такой бардак. А моя проводница тем временем осмотрелась, как будто кто-то мог нас подслушать, и указала мне на узенькую дверцу в углу, за которой виднелась пыльная чердачная лестница. Я вздохнула и, повинуясь молчаливому приказу, полезла наверх. А когда достигла чердака, то едва не свалилась обратно — моя спутница уже была там. — Какого чёрта? — прошипела я, отплёвываясь от паутины. — Вы… Незнакомка (я ведь всё ещё не знала, как её зовут!) только мило улыбнулась и показала рукой на книги, лежавшие на низком столике поверх запылённой доски Уиджа. — Мне говорили, что брать книги в Чёрном доме нельзя, — заметила я, но всё же взглянула на обложки. Одна из книг была маленькая, но объёмистая, в аккуратном кожаном переплёте, а другую я знала слишком хорошо. Это был «Путь к Забытому Счастью» Алексея Звёздного.***
С самого начала Ммо чувствовал, что поступает неправильно. Неправильно было, что когда-то он следил за одноклассницей, которую считали сумасшедшей; неправильно, что заглянул в её личный дневник, неосторожно забытый на парте; неправильно, что в конце концов ему пришло в голову воспользоваться инструкцией, записанной на странице… Он был не готов к жизни в Ином-Новом, но ещё меньше — к жизни вне его. То, что он оказался на филфаке, в этом обществе больших и шумных людей, — тоже неправильно. Неправильно, что сейчас вокруг него пахнет одновременно сыростью и гарью, что мимо пролетают рои чёрных и серых мотыльков, а под ногами неприятно хрустят чьи-то косточки. И уж тем более неправильно, что Тирлия, которой всё это принадлежит, без малейших признаков смущения стоит перед ним совсем голая, укрытая только паутиной длинных и лёгких, почти прозрачных, как утренний туман, волос. — Хочешь без глаз остаться? — невинным голосом спросила Тирлия. Ммо с трудом оторвал взгляд от белых, как свежая бумага, полосок тела, проглядывающих между прядями, и заставил себя посмотреть ей в лицо. Лицо у Тирлии было маленькое, узкое, практически лишённое красок: светлые брови, светлые ресницы, бледные губы и щёки, даже глаза какие-то блёклые, с едва заметным зеленоватым оттенком. Его можно было бы сравнить с лицом куклы, если подразумевать неокрашенную заготовку для будущей игрушки, но Ммо знал, что большинство взглядов просто скользит по нему, как по уличной грязи или трещинке в асфальте. — Все вы, парни, одинаковые, — вздохнула Тирлия и, развернувшись, удалилась за какую-то неприметную дверцу в глубине комнаты. — Естественно, — пробормотал Ммо. — Войти-то можно? — А? Да-да, заходи! Я тут… сейчас… — за дверцей послышалась шумная возня, как будто что-то упало, и длинное свистящее ругательство. Через минуту Тирлия вернулась в комнату — слегка помятая, зато в тяжёлом чёрном платье, скрывающем тело от плеч до лодыжек. Опустилась в шёлковое кресло возле накрытого кофейного столика, указала на соседнее: — Садись, чего застыл? Я ведь тебя не просто так позвала, — продолжила она, когда Ммо занял своё место, — дело есть. Сегодня ты увидишь нечто удивительное, чего в Ином-Новом не видели уже очень давно… Точнее, кого. Феликс вернулся ко мне! — и не надо кривить рожу, Ммо, я не забуду, как ты мне помог… Так вот, я пока что держу его своими силами, но очень скоро мне будет нужна твоя поддержка. Опоздала ты, милочка, подумал Ммо. За Феликсом уже пришли, и теперь тебе понадобится нечто посильнее… — Ты умеешь быть незаметным, — продолжала Тирлия, — умеешь всё запутывать, переиначивать, усложнять, при этом оставляя как было. Умеешь красть, создавая у жертвы ощущение свободы. Умеешь заметать следы и подкидывать ложные улики… О, мы могли бы стать идеальной командой! — Или парой, — пробормотал Ммо, усмехаясь и глядя куда-то в сторону. Не то чтобы ему очень хотелось лечь к ней в постель или хотя бы просто разделить кров и пищу, но узкие бёдра и птичьи ножки подруги до сих пор стояли перед глазами. Ммо ещё никогда не видел голую девушку — ни в Ином-Новом, ни вне его; даже картинки из журналов для взрослых его не интересовали. Но отрицать своё потрясение было глупо. Тирлия, к счастью, была увлечена своими мыслями и не расслышала. — Так вот, — говорила она. — Осталось всего три дня, и сейчас я должна сосредоточиться на себе. И если Феликс попытается сбежать… ты знаешь, что делать. Я надеюсь на тебя, Ммо, — очень серьёзно добавила Тирлия, глядя ему прямо в глаза. Ммо не знал, как ей ответить. Он слишком много сделал, чтобы Феликс оказался здесь, так что отступать уже было некуда; но спасательная команда, примчавшаяся вслед, сильно пошатнула его уверенность. Рита Рыкова и второкурсник, назвавшийся Леоном, провели в Чёрном доме всего один день, но успели наделать шуму и, что ещё важнее, — очаровать Галатею. Её авторитет здесь держался исключительно на выслуге лет, но никто не допускал даже мысли о том, что старшую можно и не слушать. — Не будем говорить наперёд, — пробормотал Ммо. — Лучше покажи своего жениха. Неужели он и правда такой особенный? — А ты сомневаешься? — Я сомневаюсь во всём. Тирлия опять закатила глаза, но ответила только, что нужно дождаться Адору, и предложила выпить кофе, пока она будет краситься. Ммо согласился — всё равно делать было нечего, а посмотреть на Тирлию в боевой раскраске могло быть забавно. При нём она ещё не красилась, даже ногти всегда оставляла без лака. Адора пришла буквально через минуту после того как Тирлия убежала в другую комнату, прихватив карманное зеркальце и едва не сбив на пути пару стульев. Точнее, не пришла — прибежала. Запыхавшаяся и красная с мороза, влетела в залу и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но вдруг обнаружила, что подруги здесь нет, а сидит только он, Ммо. — Где Тирлия? — спросила она. — Я к ней пришла, заново с Феликсом знакомиться. — Я тоже, — отозвался Ммо. — А Тирлия сейчас красоту наводит, я её жду. Вы с ней, кстати, разминулись. — Жаль. — Адора вытряхнула снег из волос, бросила зимнее пальто и шаль на пол (их тут же подобрали невидимки) и рухнула в кресло, где только что сидела хозяйка замка. — Ну ничего, Тирлия быстро красится. Не то что некоторые. Почему-то Ммо сразу понял, что под «некоторыми» она имеет в виду Риту Рыкову, и не стал рассказывать, в каком виде та порой приходит в университет. Особенно по вторникам и четвергам, когда у их группы физкультура. Адора тоже больше не заговорила. Только пробормотала что-то удивлённо-радостное, когда увидела на кофейном подносе вазочку с сахаром (раньше, видимо, сладкого в замке вообще не было), немедленно бухнула себе в чашку сразу два кубика, раскрыла принесённый с собой журнал — и так и сидела все десять минут, пока Тирлия наводила марафет. Ммо тоже выпил кофе (дрянь, напоминающая растворимый пакетик за три рубля, да ещё с химическим привкусом) и даже съел засахаренную фиалку, такую маленькую, что вкус еле-еле проступил, но какие-то дикие, тревожные мысли упорно не желали отпускать. Он опять поступал неправильно. Рыкова ведь наверняка узнала его в Чёрном доме — зачем он только дал ей понять, что связан с Таней?! И что Таня — это и есть Тирлия, тоже ясно, если кое-что сопоставить. В том, что однокурсница и её приятель справятся с этой задачей, Ммо не сомневался. И что тогда делать с Тирлией? Как объяснить, что он увидел их и пальцем не шевельнул, чтобы помешать, сбить их решительный настрой? Почему-то вспомнились слова одной из преподавательниц, обращённые не к нему и даже не к группе или потоку — он просто зашёл тогда на кафедру писать тест по латыни и услышал, как Виктория Петровна рассказывает что-то незнакомой студентке: «Она хтонична и инфернальна…» А потом в голове всплыла фраза, произнесённая совсем другой женщиной. Женщиной, которую все знали, но никто не мог запомнить, как она выглядит. Ещё когда он только-только пришёл в Иное-Новое, Галатея объяснила, что поначалу Чёрный дом не меняет людей по их желанию, а показывает им их собственное лицо. Если не понравится, то можно попытаться измениться, но не факт, что что-то из этого выйдет… Рита Рыкова в Чёрном доме была цыганкой. Самой настоящей — такой, которая с одинаковым блеском в глазах продаёт гашиш на вокзале, гадает по руке, заговаривает зубы участковому и поёт романсы. Тирлия, конечно же, знала об этом; но как она со своей самопальной магией собирается противостоять дочери вольного народа?.. — Заждались? — она появилась так тихо и неожиданно, что Ммо не смог бы это предугадать, даже если бы не был так поглощён своими мыслями. — Сейчас наступит момент истины… Ммо заметил, что у Тирлии дрожат руки. С чего бы это? Почему она так волнуется, хотя знает, что ни он, ни Адора не смогут навредить ей или пресловутому Феликсу?.. — Да сколько можно тянуть, — пробормотал он, не замечая испуганного взгляда Адоры. — Заводи уже своего… милого дружка. Тирлия вздохнула, зачем-то прикоснулась к кулону — веточке полыни, заключённой в прозрачный пластик, — произнесла всего одно слово: — Феликс, — и пространство как будто сжалось в перспективе за спиной вошедшего.
