Комплексофобия

      День проходил за днём, давно уже миновало Рождество, и зима была на исходе, а Марк по-прежнему ходил в больницу. Каждый день. Конечно, Оливера иногда ещё заносило, хотя и гораздо реже, но теперь впереди была надежда. Тем более, тот и сам всеми силами включился в процесс, твёрдо решив выздороветь, и у Марка больше не было ощущения, что он без толку бьётся лбом в непробиваемую стену. Теперь он был не один, Олли тоже боролся за себя.       — Парень старается, Марки, — одобрительно кивал Френк, листая распухшую за это время папку с историей болезни. — Положительная динамика несомненно есть. — Он поднял серьёзный взгляд. — Ты молодец, — похвалил тихо.       — А я-то что? — недоуменно пожал плечами тот.       — Он бы не справился без тебя, — просто сказал Френк. — Ты не представляешь, как ему важна твоя поддержка. И… он нуждается в тебе, — в словах крёстного Марку почудился двойной подтекст, но уточнять он не стал и поспешно ретировался из кабинета. Разумеется, он знал, что Френк догадывается о его отношении к Оливеру, но всё же предпочитал ни с кем не обсуждать свою личную жизнь. Даже если этой самой «личной жизни», справедливо говоря, и в помине не было, что бы там кто ни думал.

* * *

      — Привет, — Марк появился в знакомой палате, глядя на осунувшегося, бледного как стена Оливера — тот неподвижно лежал на койке, уставившись бессмысленным взглядом в какую-то очередную книгу. Марк готов был поспорить, что он не перевернул ни одной страницы с тех пор как открыл её. — Как дела?       — Хуёво, — вяло отозвался тот, не отрываясь от своего занятия.       Марк присел на кровать, осторожно взял ледяную ладонь Оливера в свою, сжал легонько.       — Тебе совсем не легче?       Тот какое-то время задумчиво кусал губы, не отзываясь на прикосновение, потом скривился, дёрнулся, резко садясь в кровати, и прижался вплотную.       — Флинт, я подыхаю, поговори со мной о чём-нибудь, — сумбурно зачастил он, бледнея до синевы и покрываясь испариной. Поднял мутный, блуждающий взгляд и облизнул растрескавшиеся губы. — О чём угодно, только не молчи. Я боюсь. Я сорвусь...       — Нет, — спокойно ответил тот и провёл рукой по пылающей лихорадочным цветом скуле. Голос звучал твёрдо и уверенно, как всегда. — Не сорвёшься. Ты выдержишь, слышишь? — он сместил ладонь на острый подбородок, погладив большим пальцем.       — Я не живу, а существую, — бормотал Оливер, утыкаясь лицом ему в грудь. — Уже четыре месяца этого ада. Марк, я не могу больше, дай мне сдохнуть спокойно. Я не могу... не могу...       Слушая очередную истерику — Олли в приступах своих отходняков часто закатывал их, и он давно привык, — Марк утешающе положил руку ему на затылок, взъерошивая и перебирая пальцами отросшие мягкие пряди и терпеливо дожидаясь, пока Оливер выговорится. После этого ему полегчает, и можно будет протянуть до следующего раза. Френк был прав, положительная динамика действительно была: эти срывы становились всё реже, и если раньше Оливер истерил по несколько раз на дню, то теперь дошло всего до двух-трёх в неделю.       — Ну, ну, хорош, — безошибочно чувствуя, как того начинает потихоньку отпускать, Марк забурчал притворно сердито. — Этот свитер стоил мне в «Селфриджес» бешеных денег(1), а ты его весь обслюнявил.       Оливер поднял голову, почти успокаиваясь.       — Ещё купишь, — слабо улыбнулся он и с облегчением откинулся обратно на кровать.       — Держи, — Марк пристроил ему в ладони небольшой свёрток.       — Конфеты? Опять? — Оливер зашуршал обёрточной бумагой. — Здесь хорошо кормят, зачем? — пробормотал для приличия, с ходу отправляя в рот одну и зажмуриваясь от удовольствия. Марк посмеивался, наблюдая за ним.       — Ну, ты ведь их любишь, — ответил он на вопрос.       — Это же «Галакси»(2), их все любят, — с невозмутимым видом «оправдался» Оливер и покосился на лакомство. Помедлил и взял ещё одну конфету. — Будешь? — предложил с набитым ртом, и Марк, не удержавшись, захохотал в голос, отрицательно мотнув головой.       — Тебе полезнее, — заявил он. — Для мозга хорошо.       — Это для того самого, которого у меня, по твоим словам, якобы нет? — нимало не смутившись, ехидно хмыкнул тот.       — Почему же, — подумав, возразил Марк. — Если бы совсем не было — ты бы сейчас здесь не находился.       Оливер сразу помрачнел, сводя на нет и без того робкое и слегка неестественное, будто через силу, веселье.       — Спасибо, что устроил меня сюда, а не в какую-нибудь дурку. — Он отвёл глаза. — Там бы я точно загнулся — если не от процедур и ломки, то в окно бы вышел. Или чирканул стеклом по венам.       — Начинается, — привычно заворчал Марк. — Придурок, заебал со своим висельным юмором.       — Это не юмор, — угрюмо потупился Оливер, снова сосредоточенно шурша конфетной фольгой. — Это... невыносимо. Даже здесь. И я не знаю, что было бы там.       — Заткнись, пожалуйста, — взмолился Марк — такие разговоры его неизменно нервировали. — Ты жив, и ты здесь. Закрыли тему?       — Ладно, — вздохнул тот. Сгрёб в пригоршню оставшиеся конфеты и принялся с отсутствующим видом раскладывать их на тумбочке — одну к другой, сооружая из них странный, одному ему понятный рисунок. Марк не мешал, с интересом наблюдая.       Конфету к конфете, ещё одну… и ещё… Оливер с минуту рассеянно пялился на результат своих трудов, потом поднял странный взгляд. Судорожно выдохнул, нервно облизнулся… и вдруг подался вперёд, впиваясь Марку в губы жадным поцелуем.       Ошеломлённый и буквально оглушённый происходящим, Марк, тем не менее, ответил сразу же, теряя разум в считанные секунды. Утробно зарычал, навалился сверху, толкаясь пахом, беспорядочно и жадно трогая, тиская везде, чувствуя жар горячей даже сквозь ткань больничной пижамы кожи. Схватился за воротник полосатой рубахи, дёргая, срывая, торопясь взять то, чего так давно хотелось.       — Ещё секунда — и я тебя трахну, — задыхаясь, предупредил хрипло и тотчас почувствовал, как напряглось и замерло под его ладонями сухощавое тело.       Марк тяжело вздохнул, уже зная, что сейчас будет. И изо всех сил попытался успокоиться, прийти в себя и унять бешеное сердцебиение, зажмурился до боли в висках, готовясь услышать…       — Трахни, — прозвучал глухой, как сквозь вату, голос. От удивления Марк распахнул глаза.       — Не понял? — переспросил глупо, всерьёз считая, что ему послышалось.       Вытянувшись на кровати и слегка раздвинув ноги, Оливер смотрел без улыбки, серьёзно и пристально.       «А не мерещится ли мне и вообще всё? — отстранённо подумалось Марку. — И эта палата, и этот Оливер». Тот, который в реальности — Марк знал это — никак не мог произнести такие невероятные слова. Но тот произнёс. Снова.       — Трахни. Меня. Маркус, — отчётливо повторил он, нервозно сплетая пальцы в замок. Приподнялся на кровати, прижимаясь вплотную, и бессвязно забормотал: — Сделай это. Хоть раз… Понимаешь? Ты же хочешь, я знаю. — Он замолчал, удушливо краснея.       И снова пауза — длинная, неловкая. Оливер насупился, зыркнув исподлобья:       — Ну? Жалко, что ли? Или член отсохнет?       «Не мерещится», — усилием воли Марк кое-как взял себя в руки.       — Ты же всегда сверху, — бормотнул он на автомате, наблюдая, как брови у Оливера взметнулись вверх, удивлённо выгибаясь.       — Откуда знаешь? — спросил тот.       — Так это правда? — Марк изумлённо присвистнул, не сумев скрыть любопытство. — Никому не подставлялся, серьёзно? Никогда, ни разу?       — Нет, — напряжённо ответил тот. — Это принцип.       — Вот как, — задумчиво произнёс Марк. — Принцип, ясно, — и слегка отодвинулся.       Только что бурлившее и кипевшее внутри безумное желание приутихло, и он внезапно понял, что не хочет трахаться с Оливером — ни сейчас, ни вообще. Отыметь не глядя — это других, тех, которых он даже не помнит по именам, лица которых сливались в один калейдоскоп и выветривались из памяти раньше, чем он успевал выпроводить очередного любовника за порог. Нет, с Олли всё не так, с ним он не хочет тупо совокупляться. Он хочет заниматься любовью — долго и с упоением.       Марк отвёл глаза от окна, вновь ловя взгляд настороженно молчавшего Оливера, смотревшего в упор. У того в душе сейчас тоже что-то явно происходило — Марк чувствовал это, хотя, как обычно, не понимал, что именно.       — Я не буду спрашивать — почему, — нарушил он взрывоопасную тишину, снова нависая над Оливером. — Захочешь — расскажешь сам, позже. А сейчас… — он красноречиво улыбнулся и, неотрывно смотря глаза в глаза, аккуратно поддел пальцами резинку чужих штанов, медленно потянул их вниз вместе с трусами, выпуская на волю возбуждённый член, давно уже оттягивающий тонкую ткань. Не сопротивляясь, Оливер ещё какое-то время побуравил его ответным взглядом, потом рвано выдохнул, опустил ресницы и расслабился, давая молчаливое согласие.       — А как же твой принцип? — теряя голову от такой покорности, сипло спросил Марк — не мог не спросить.       — Похуй, — совсем уж тихо пробубнил Оливер и покраснел сильнее, повергая в окончательный шок своим нетипичным видом.       — Вот так просто? — растерянно.       — Д-да.       — Почему именно со мной? — уже мало что соображая, продолжал допытываться Марк, но Оливер лишь нетерпеливо качнул головой и снова впился в его губы болезненным поцелуем.       Махнув рукой на дурацкие выяснения, Марк ответил, перехватывая инициативу, но теперь не спешил, стараясь прочувствовать сполна и запомнить каждый оттенок ощущений. Кто знает, вдруг это всё — в первый и последний раз? С Оливером никогда ни в чём нельзя быть уверенным.       Задыхаясь, он слегка отстранился и сполз вниз, исследуя поцелуями дрожащее как в лихорадке тело: приласкал острые ключицы, чуть прикусил зубами по очереди твёрдые соски, оставил языком мокрую дорожку. Приподнял голову, оглядывая твёрдый член, прижимающийся к подрагивающему животу, и сомкнул губы вокруг головки, пропуская в рот — медленно, изучая языком и самозабвенно вслушиваясь в судорожные вздохи, всхлипы и невнятные ругательства сверху.       — Я сейчас кончу, — наконец сдавленно прохрипел Оливер.       Марк приостановился на секунду, осознавая, и отпрянул, вскочил с постели, начиная быстро раздеваться. Оливер нахмурился и недовольно засопел, вскидывая бёдра и требовательно мыча.       — Сейчас, Олли, — сам трясясь от нетерпения, Марк выдвинул ящик прикроватной тумбочки, с трудом выудил непослушными пальцами специальную мазь — ей они сводили у Оливера синяки от многочисленных капельниц и уколов.       — Ты можешь быстрее? — не открывая глаз, бросил тот. — Пока я не передумал.       Кое-как выпростав из кармана валяющихся у ног джинсов презерватив, Марк упал на кровать, подмял Оливера под себя.       — Поздно, Вуди, — шепнул в ухо, прошёлся языком по мочке, спускаясь на шею.       Оливер шумно задышал, прильнул, обхватывая руками и ногами, прижимаясь теснее. Марк опустил руку вниз. Мельком погладил подтянутые ягодицы, скользнул к судорожно зажатому входу и с трудом ввёл мокрый, прохладный от смазки палец внутрь на одну фалангу. Слегка покрутил, расслабляя, и, преодолевая сопротивление мышц, протолкнул до конца. Оливер задержал дыхание, беспокойно заелозил по кровати.       — Ай, блядь.       Марк задвигал пальцем — слегка грубовато, но церемониться уже никаких сил не было. Ещё немного — и он просто кончит, да Олли ведь и сам просил «быстрее».       — Ты как? — спросил ради очистки совести.       — Мерзко, — со свойственной ему прямотой отозвался тот и поморщился, кривя красивые губы в недовольной гримасе. — Давай покончим с этим скорее.       Марк замер на мгновение.       — Хочешь, чтобы я прекратил? — спросил осторожно.       — Нет, — мотнул головой тот, и Марк еле удержался от того, чтобы облегчённо выдохнуть — прерывать увлекательный процесс не хотелось. Но если бы Олли попросил — он бы сделал это. Тот развёл колени пошире, всё время дёргаясь и трепыхаясь. — Я не ждал от первого раза ничего сногсшибательного, — откровенно признался, — поэтому готов. Просто, не знал, что это настолько... ну...       — Подрочи, — посоветовал Марк. — Или, хочешь, я тебе, — он потянулся к его члену, невзначай присоединяя в этот момент к вовсю хозяйничающему в тесной заднице пальцу ещё один.       Оливер приглушённо охнул, выгибаясь и сильно прикусывая губу.       — Сам! — он сбросил чужую руку со своего члена, принимаясь за дело. Задышал часто. — Давай уже, — просипел через силу. — Я по... потерплю.       Вместо ответа, Марк снова наклонился вперёд, целуя по-прежнему болезненно кривящиеся губы.       — Постарайся не зажиматься, — попросил чуть виновато и выпрямился, убирая пальцы. Быстро раскатал презерватив, добавил ещё смазки, приставил член к слегка растянутому входу и одним мягким толчком погрузился наполовину.       — С-с-сука... — зашипел Оливер и жалобно хныкнул.       — Тихо-тихо, — успокаивающе шепнул Марк, погладив по взмокшей шее. — Сейчас пройдёт, потерпи.       — Это нихуёво больно, — тот жмурился, судорожно цепляясь руками за простыни. — Всегда так?       Марк помолчал, честно пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли.       — Не знаю, — он прерывисто выдохнул. — Но я проверю — в следующий раз.       Оливер распахнул глаза, от удивления даже слегка расслабляясь. Посмотрел с немым вопросом, и Марк кивнул, безмолвно давая обещание. И резко двинул тазом, входя до конца, ловя ещё один тихий надломленный вскрик.       Возбуждение взлетело, взвинтилось внутри, отключая крохи последнего соображения, ударяя по нервам. Почти ничего не слыша от своего тяжёлого дыхания, Марк приподнял Оливера за бёдра повыше, натягивая на себя, и неосознанно забормотал всякую успокоительную чепуху, утешая, уговаривая раскрыться и немного потерпеть. И лишь когда почувствовал, как тот с тихим всхлипом еле уловимо подался навстречу в ответном движении, скрещивая ноги у него на пояснице, когда надсадные стоны перешли в удовлетворённые вздохи — лишь тогда Марк дал себе волю. Задвигал бёдрами размашисто, резко, до сорванных криков и влажных шлепков о яйца, и с сожалением осознал, что больше не может сдерживаться — сейчас, вот прямо сейчас, он кончит. А Оливер, наверное, не успеет...       «Отсосу ему», — мелькнула последняя мысль, и Марк отключился от реальности, больше ничего не видя и не слыша вокруг.

* * *

      — Завтра тебя выписывают, — Марк стремительно вошёл в палату, не закрывая дверь, и плюхнул Оливеру на кровать объёмистый пакет. — Вот, шмотки тебе принёс… — он осёкся, ловя растерянный взгляд. — Переедешь ко мне? — предложил, не дав и слова сказать.       — Ну… — Оливер медленно сел на постели, смотря с опаской и недоверием, словно дикий зверь, ожидающий удара отовсюду. — Я… я не знаю. Ты уверен?       Марк невесело усмехнулся, качая головой.       — Неужели ты так ничего и не понял? — укоризненно спросил, опускаясь перед кроватью на корточки и испытующе глядя снизу вверх. — Я не брошу тебя.       — Не понял, — упрямо буркнул тот. — И не пойму. Нахрен я тебе сдался, когда даже родному отцу не нужен?.. — он резко замолчал, замирая с открытым ртом. Засопел в досаде.       Марк аккуратно пересел на кровать, нашарил его руку, переплёл пальцы со своими.       — Расскажи мне, Олли, — попросил после долгого молчания. — Думаю, сейчас самое время.       Тот на секунду сморщил лоб и… вдруг заговорил — быстро, взахлёб, словно только и искал всё время кого-то, кто выслушает его и не осудит. А он знал, что Марк не осудит. По крайней мере, должен был за всё это время убедиться.       — Отец всегда был очень строг со мной, — он сгорбился, опуская голову и не смотря в глаза. — И очень холоден. Он не прощал мне моих ошибок, даже в детстве. Никогда не жалел, говорил, что жалость унижает. Он никогда не уделял мне время, никогда не разговаривал по душам, никуда не водил — ему было некогда, он строил карьеру.       — А мать? — невольно спросил Марк.       — Мама… — Оливер неопределённо шевельнул плечом. — Наверное, любила. Ну, как могла: одевала, нанимала лучших учителей, ни в чём не отказывала. Когда я подрос — всегда, даже когда отец запретил, тайком давала денег. Откупалась ими, наверное, потому что не могла мне дать самого главного. И от этого тирана защитить не могла — она его как бы тоже любила. И боялась: она была полностью зависима от него — и в материальном смысле, и… вообще. Боялась остаться одна, потерять статус, — Оливер перевёл дух. — А отец — он требовал, чтобы я всегда и во всём был только лучшим. Муштровал так, что не вздохнуть.       — Он что — бил тебя?       Оливер немного помолчал, пристально разглядывая свои руки.       — Н-нет, не совсем, — ответил неохотно. — Он мог выпороть в детстве, мог надавать по щекам. Говорил, что это всё для моей пользы, чтобы я вырос сильным, потому что в политике слабый не выживет, а мне типа предстоит продолжить семейную карьеру. Все мои предки по мужской линии с хуй знает какого поколения вращались в этой сфере.       — Да, я знаю, — вставил Марк. — Твой дед, Бэйли Вуд, был блестящим политиком, но рано ушёл из жизни, и мистеру Генри пришлось пробиваться в палату самому.       Оливер отрешённо кивнул:       — Этим он и прикрывался, когда «воспитывал» меня. Наказывал за малейшие провинности. Однажды уничтожил мою грамоту за второе место в городском конкурсе юных художников. Просто разорвал на клочки и швырнул мне в лицо, сказав, чтобы я перестал заниматься ерундой, если уж всё равно не преуспеваю в ней. Мне было восемь. — Оливер надолго замолчал, отстранённо смотря куда-то сквозь стену, словно погрузился в несчастливые воспоминания с головой, заново переживая их.       Марк придвинулся ближе и привлёк его к себе. Привычно взлохматил волосы на макушке, вскользь мазнул губами по виску, ободряя и давая понять, что он не один. Оливер благодарно вздохнул, пристроив голову ему на плечо.       — Наверное, ты можешь себе представить, каким забитым хмырём я был в начальной школе, — мрачно хмыкнул он. — Нет, там никто ни над кем не измывался, как в нашей с тобой небезызвестной гимназии. Там все в какой-то мере были задротами, но… даже среди них я был самым тихим и подавленным. Словно боялся дышать, жить, и привыкший лишь послушно исполнять чужую волю. То есть, волю отца, — уточнил он и впервые посмотрел прямо.       Марк ожидал увидеть во взгляде тоску, боль, на худой конец — обиду или жалость к самому себе, но глаза излучали лишь спокойствие и собранность. Оливер негромко вздохнул.       — Я буквально лез вон из кожи — старательно учился, зубрил изо всех сил, набрал кучу научных проектов. Всё ещё подсознательно надеялся, что однажды я смогу, перепрыгну через себя, и отец наконец-то скажет, что он мной гордится.       — Он этого не сделал, — Марк не спрашивал, а утверждал, неосознанно сжимая кулаки. Теперь, в свете открывшихся фактов, ему многое становилось понятно. И было нестерпимо жаль, что он не встретил Олли раньше. И что так и не хватило мужества подкатить к нему ещё в школе — возможно, тогда им обоим удалось бы многого избежать и не пришлось бы пройти через ад абстиненции и лечения от зависимости.       — Нет, — подтвердил Оливер и прерывисто выдохнул. — А в четырнадцать… — он запнулся и вздрогнул всем телом, — произошло… произошёл кошмар. Я бы сказал, катастрофа.       — Какая? — поторопил Марк, глядя, как тот опять зависает. Оливер очнулся:       — А, ну, я… Я… вдруг поймал себя на том, что заглядываюсь не только на девчонок. Можешь себе представить, в каком я был ужасе? — он криво улыбнулся. — Я и так всю жизнь воспринимал себя не иначе как ущербным — когда тебе с раннего детства внушают эту мысль, поневоле поверишь, — а тут такое. И я возненавидел себя ещё больше, решив, что я просто моральный урод и отец всегда был прав насчёт меня.       — И ты так никому и не сказал об этом?       — Кому я мог сказать? — удивился Оливер. — У меня не было не только друзей, но и приятелей. Матери главное — ребёнок сыт, одет-обут, значит, всё в порядке. А отца я боялся, как огня. — Он помолчал. — Но и с собой ничего поделать не мог — меня тянуло к этой запретной теме. Я начал изворачиваться, украдкой доставал всякие журналы и видео, просматривал взахлёб, дроча тайком в ванной или в своей комнате... И вот за этим занятием однажды застал меня отец.       Марк ошарашенно помолчал, пытаясь переварить заявление и справиться с волной накатившей паники. Не своей — Оливера: каково ему было тогда?       — М-могу себе представить, — он невольно содрогнулся.       — Думаю, вряд ли, — равнодушно отозвался тот. — «Грязный извращенец», «больной ублюдок» и «позор семьи» — самое мягкое, что я от него услышал в тот день. Он отхлестал меня и заявил, что если я «не выкину всю эту дурь из головы», я ему больше не сын. Наверное, он сдал бы меня в военный интернат в тот же день, но вмешалась мать и умолила его не делать этого. Тогда он просто прогнал меня от себя и с тех пор не замечал, словно я исчез. А я принял всё как должное, затих и старался пореже попадаться ему на глаза.       — А потом?       — Потом… — Оливер съёжился, болезненно поморщился. — Потом как-то раз… Мама тогда, как обычно, уехала на зиму на юг, мы с отцом остались одни. Однажды я отправился в школу, но забыл дома важный реферат — без него мне обязательно влепили бы замечание. И я вернулся за ним на большой перемене. Дома было тихо — вся прислуга уже разошлась, а из кабинета отца доносились странные звуки. Не знаю, зачем я это сделал, в другой раз обошёл бы по дуге, но тогда я заглянул туда и увидел… — Оливер брезгливо скривился и надолго замолчал. Марк не торопил, ожидая, когда тот продолжит. — Он сидел, развалившись в кресле в одном распахнутом халате. А между его ног мелькала голова Джеффри, нашего дворецкого. Ты понимаешь? — Оливер отстранился, вскидывая отчаянный взгляд. — Он же мне жизни не давал, внушал, какой я урод, а всё оказалось хернёй! Это он был уродом и ублюдком — всегда! В тот раз он меня не заметил, а я отпрянул от двери и сбежал в город. Прогулял школу, шатаясь по улицам до самого вечера, сидел в какой-то подворотне с незнакомыми бродягами и пил дрянной портвейн впервые в жизни. Давился, но пил, чтобы забыться. И курил сам не знаю, что.       Марк качал головой, снова по привычке рассеянно гладя Олли, словно маленького, по голове — как всегда делал, когда давал ему выговориться и хотел поддержать.       — Домой я явился уже за полночь, — тусклым тоном продолжал тот, — и в полном раздрызге. Отец ждал меня на пороге. Вспомнил, козёл, что у него сын есть. Но лучше бы не вспоминал — он снова принялся за свои нотации этим невыносимым ледяным голосом. Даже выпороть хотел, как в старые времена. — Оливер жёстко усмехнулся. — Только хер ему — я его оттолкнул, мы ведь по росту уже тогда почти сравнялись, и выкрикнул всё в лицо: что знаю его грязные секреты, что он хуйло, а не отец, и пусть отсосёт, а ко мне больше не лезет. Прямо так и орал, представляешь?       — Легко, — отозвался Марк. Оливер мотнул головой.       — Это сейчас — легко, — возразил он. — А тогда… Я же никогда себя так не вёл. И не был таким… вульгарным. Звучит банально и избито, но тогда я чувствовал, как вся моя жизнь перевернулась. Она была не очень счастливой, но какая есть, и она сломалась. Полностью.       — И что отец?       — Отец… Он выслушал мои пьяные вопли и обвинения, побелел как полотно и… просто ушёл к себе. И окончательно отстранился от меня, оставил в покое. — Оливер встал с кровати, подошёл к окну. Облокотился руками о подоконник, наклонился вперёд, упираясь лбом в стекло. — А я с тех пор сорвался: забил на учёбу, начал вести себя в школе всё хуже и хуже — ему назло, чтобы узнал, чтобы понял! Он хотел «сына-больного ублюдка»? Он его получил в полной мере. Но терпел и молчал — без звука оплачивал то, что я разбил и испортил, скрипя зубами извинялся и отстёгивал взятки тем, кого я обхамил. И мне на кредитку тоже постоянно денег перечислял. Боялся, гад, что я растреплю про то, какой он гондон. Ведь тогда его карьера накрылась бы.       Маркус бесшумно подошёл к Оливеру сзади, вдавился в него, прижимая к окну и кладя подбородок на плечо. Воцарилась задумчивая пауза.       — Из той привилегированной школы меня почти сразу же вышибли, конечно, — Оливер пошевелился, с трудом разворачиваясь в тесных объятиях и усаживаясь на подоконник. — Домашние учителя со мной не справлялись, и сколько бы родители ни нанимали их — сбегали в первую же неделю. Поползли слухи, в обществе возник небольшой газетный скандал. Тогда папаша просто запихнул меня в очередную гимназию — из которой меня, разумеется, снова выставили почти сразу же. И вот так за полтора года я сменил несколько школ, пока отец не определил меня в вашу — якобы тоже «элитную». И на этот раз подстраховался — стал добровольным спонсором, готовый платить сколько угодно, лишь бы меня и оттуда не пнули. Такие вот дела, — закончил со вздохом.       — Пиздец, — ёмко констатировал Марк.       — Да уж, — согласился Оливер. Секунду поколебался и медленно потянулся к его губам. — Теперь ты понимаешь? — приостановившись, он требовательно заглянул Марку в глаза. — У меня не было выбора, кроме как стать тем куском дерьма, каким я стал. Всё, как папаня заказывал: я, блядь, просто его копия. Только не скрываю истинную натуру, в отличие от некоторых.       — Я думаю, — рассудительно произнёс Марк, — ты вовсе не такой. И тебе всё-таки нужно будет с ним поговорить... когда-нибудь, — добавил он поспешно, наблюдая, как лицо Оливера перекашивает в злобной гримасе. — Когда будешь готов.       — Зачем это? — с недовольством процедил тот.       — Затем, — Марк загадочно хмыкнул, положил руку ему на затылок и притянул к себе, впиваясь в губы и не давая возражать. — Затем, — задыхаясь, продолжил через несколько минут, — чтобы прояснить всё раз и навсегда. Никто не заставляет тебя с ним мириться. Но это же верх идиотизма: испоганить свою — понимаешь, свою! — жизнь только назло кому-то. Дурак ты — несёшь обиду перед собой как знамя. Так что завязывай — снимай уже свой венец мученика и выкинь, нахрен. Ты же большой мальчик, вот и повзрослей.       — Повзрослел, — Оливер обиженно нахохлился, но проявлять агрессию или закатывать истерику, судя по всему, не собирался, что радовало. — Что, мистер умник, ты всё-таки заделался в мои личные психотерапевты? Надеюсь, бесплатно?       — За небольшое поощрение, — многозначительно хмыкнул тот, сдёргивая Оливера с подоконника. Сгрёб в охапку, потеснил к кровати. Тот упёрся пятками в пол.       — Эй, я за этот дрянной мозговынос ещё и подставиться должен? — притворно возмутился он. Марк, не оборачиваясь, поманил его через плечо пальцем, отходя дальше. В тишине раздался громкий смешок, Оливер догнал его в один прыжок и засопел сзади, совсем близко. Приобнял со спины. — Спасибо, — пробормотал неразборчиво.       Улыбнувшись под нос, тот понимающе кивнул. ______________       (1) Selfridges — один их самых известных брендовых фешенебельных универмагов в мире; расположен в Лондоне, на Оксфорд-стрит (Oxford Street).       (2) Galaxy — шоколад, популярный в Англии и не только; во многих других странах известен как Dove. Появился на рынке в 1960 году, а с 1986 года им владеет компания "Mars". Под этой маркой выпускаются не только шоколадные плитки, но и смесь для приготовления горячего шоколада, мороженое и другие сладости.