В эту ночь и во все другие

      Между Таниных пальцев зацвели васильки и запели ромашки про синюю даль. Ожила лебеда, маков цвет — огоньки заалели в траве, прогоняя печаль. Холмик, поле, роса, серый утренний свет. Здесь не нужно кричать, да и плакать нельзя. Тихо сходит закат, и, встречая рассвет, поют песню цветы, слёзы солнцу неся.       Не по боли рыдают и не по войне, не по смерти, что видели (хоть не забыть), — они тихо рыдают в ночной тишине об уснувшей девчонке, хотевшей любить.       Они помнят глаза — бирюзову росу, они помнят лица розовеющий цвет, они помнят густую девичью косу и невнятный всех греющий внутренний свет. Им бы пальцы забыть, что вгрызались в траву, им не слышать бы больше предсмертный скулёж, им забыть б о губах, что хрипели: «Живу!..»       И о горьком,       безумном:       Уже не живёшь.       Головами качая, в мелькании дней не жалели цветы никогда об одном: они видели парня, который сильней всех на свете любил не себя и не дом, не почёт и не жизнь, не горячий обед, не поля и леса, вольное вороньё...       В бесконечном безумном мелькании лет всех на свете сильнее любил он её.       Они помнят, ведь здесь он всё время бывал, сидя, травы считал: вот чабрец, лебеда... А в последний раз горько, неслышно сказал: «Я любить тебя буду, Лисёнок, всегда».       Сколько умерло здесь!.. Судьбы их нелегки, но уж спят они, время не повернуть вспять.       Между пальцев у них отцвели васильки, чтобы следующим летом заплакать опять.