В эту ночь и во все другие

Тане снятся солнце и облака — а ещё война и чужая кровь. Но рука, прохладна и так легка, ей на лоб ложится, и Таня вновь видит сны: там небо и горизонт, облака, и капли, в лучах звеня, вниз летят. Антон раскрывает зонт, говорит: «Не стой, не пугай меня». У Антона светлое, словно май, болью незатронутое лицо. Тане снится свет, Тане снится рай, Тане снится простенькое кольцо и церквушка белая где-то там, где людей нельзя убивать совсем. Тане разве нужно что?.. Ведь мечтам не судьба сбываться, и разве всем быть счастливыми? Нет, ну конечно, нет. И, наверно, просто не их черёд. Ей б закрыть глаза и уплыть в рассвет, не смотреть назад, не смотреть вперёд, умереть бы тихо и без тоски, разве это сложно так, боже мой? Только боль в мгновение на куски разрывает Таню. «Ш-ш, мы домой, — говорит Антон где-то у виска. — Ты жива, Лисичка, поспи сейчас». Вместо боли сводит её тоска, ей кричать бы громко, но даже глаз не раскрыть. За спинами их горит гордый город, не сдавший себя врагам. Люди там — кремень, люди там — гранит, и они за Таню остались там. Таня сутки думает, что умрёт. Ну ещё бы: тело — одна дыра. Но Антон упорно её зовёт, как в бреду, шепча ей, что не пора, что он не готов и не хочет вновь потерять её. Только Тане что?.. Таня — это боль, Таня — это кровь, Таня — это треснувшее стекло, Тане лишь покой бы и тишину (тишины бы час, а покоя век). Таня честно выстрадала войну, ну так почему этот человек не отпустит?! Тане б забыть про всё и заснуть, чтоб не просыпаться вновь. Только ей, конечно, так не везёт, и ей снится боль, снова снится кровь... Только вдруг ломается и горит Танин мир. Она опять на краю. Потому что Тон тихо говорит что-то между «я» и «тебя люблю».