В эту ночь и во все другие

двое не спят

      Тане на голову падает потолок, сыплется земля тяжёлыми, мокрыми комьями, душит, не даёт раскрыть глаз, придавливает, сковывает, заставляет биться, корчиться. Всё вокруг не просто вибрирует ― трясётся и стремительно падает куда-то, и она тоже падает, как тогда, в польском посольстве, и ощущает бесконечный удушающий ужас, потому что, распахивая глаза, она не видит ровным счётом ничего, и рукам уцепиться не за что.       Ей бесконечно темно, удары сыплются один за другим, и Таня только каким-то чудом вдруг хватается за что-то пальцами, ползёт, рычит, плачет, а потом бежит ― очень быстро. Нужно найти перекрытую щель, потому что сейчас она окажется погребена под этой землей, нужно найти… ― Антон! Антон! ― орёт она, что есть мочи, потому что его нет нигде, а вокруг только темнота и земля.       Над головой что-то твёрдое, и Таня забивается глубже, ещё глубже, задыхается. В щель, в щель, скорее, в угол, зацепиться, прижать к груди винтовку, наклонить голову, накрыть её руками… ― Антон! ― сквозь грохот ударов кричит она и не слышит собственного голоса, зажимает уши руками: слишком громко, что это, бомбёжка, что ли, Антон, Антон, Антон, Господи Иисусе…       Её плеча касаются осторожно и горячо. Слишком осторожно, пожалуй, как будто боятся ― или приручают. Так на войне не касаются. На войне хватают. Но она не видит, не понимает, едва ли чувствует. ― Всё хорошо, Таня. Всё хорошо…       И жмут к себе ― мягко-мягко.       Таня с корточек переползает на коленки, цепляется за чужие плечи и только тут понимает, что не чувствует крупинок земли под пальцами. Гарь, летающая в воздухе и не дававшая вдохнуть, тоже почему-то испаряется. Темнота перестаёт быть густой, затягивающей и вязкой.       Таня открывает зажмуренные глаза. Нет ни пулемётного гнезда, ни перекрытой щели. На Антоне Калужном, в чьё плечо она загнанно дышит, серая растянутая толстовка.       Он ушёл. Он ушёл.       Антон Калужный исчез в поющей метели ― а потом развернулся, ребёнок с разобранным и собранным сердцем, и она увидела, как он бежит к ней.       Тане хочется реветь от бессилия и собственной бесполезности: что за дура, что за она за поломанная, никчемная дура! Сидит под барной стойкой, забившись в угол, к кухонной плите, и до ломоты в пальцах впивается в тёплую, пахнущую отчего-то кошеной травой кожу. ― Это просто салют, Таня, ну, что ты, ― шепчет Антон, прижимая к себе уверенней и крепче. ― Владивосток освободили, помнишь? Ничего, постреляют и перестанут… ― говорит он, точно маленькому ребёнку, и гладит по голове. ― Тише, я здесь. Я же здесь. Ну, дышим, дышим, дышим…       Тане тошно от своей никчёмности, и она всхлипывает, сверля взглядом кровать со сброшенным вниз одеялом и смятой подушкой. Всё ещё трудно дышать, и поэтому она твердит: «Двадцать девятое декабря, две тысячи восемнадцать, половина первого ночи» и думает: здесь, здесь, здесь.       Не ушёл.       Чувствует, как равномерно вздымается грудь Антона, к которой она прижата. Старается дышать в такт. Это, пожалуй, помогает. Всегда помогает. Таня перестаёт чувствовать собственное дыхание. Антон дышит за двоих, и она просто растворяется в его глухом биении сердца, которое гонит и её кровь тоже.       Тане кажется, что у них общие кости, вены, нервы.       Антон мягко берёт её лицо в тёплые ладони, смотрит. Свет уличного фонаря отражается у него в глазах. Кажется, что Антон её болью дышит, что он может на ощупь её почувствовать, и Тане плохо оттого, что Антон страдает. ― Это просто салют, ― говорит он ещё раз, ловя её взгляд. ― Да, ― отвечает Таня и снова обнимает его, засовывает закоченевшие от страха ладони под подол толстовки. Не ушел.       Антон не вздрагивает от холода её рук. Таня не хочет шевелиться. ― Я не думала, что мне будет сниться всё это, ― ломко шепчет она, закрывая глаза. ― Я думала, это закончилось.       Антонова рука ложится ей на затылок. Таня чувствует, как он хмурится, пытаясь подобрать подходящие слова. ― Да… Такой вот неприятный бонус, ― слабо улыбается он и снова дотрагивается до её волос. ― Неожиданно, да? Ничего, Танюш. Справимся как-нибудь.       Танюша. Поющая метель. Звенящие в вышине звёзды. Это было позавчера или вечность назад? ― Я не знаю, как я буду в училище. С этим.       Антон неожиданно отпускает. Разом пропадает всё тепло, и Таня инстинктивно тянется вслед, но он и не уходит: остаётся сидеть на пятках перед ней, весь залитый золотистым светом фонаря. Почему-то только сейчас замечается, что Антон выше и крупнее её. Он весь ― большое, крепкое, надёжное тепло, и к нему хочется льнуть.       Антон смотрит недолго, но внимательно, придерживая обе её руки, а потом вдруг, тряхнув нестрижеными волосами, спрашивает обычным своим, повседневным тоном: ― Выйдешь за меня замуж?       Почти ушел. Развернулся на пятках. Побежал. ― Чего?.. ― Тебе не придётся жить в училище, ― договаривает торопливо. ― Только это? ― тихо спрашивает Таня.       Глаза у него тёмные-тёмные и почему-то напуганные. ― Я… ― запинается. ― Я буду любить тебя.       Тане тепло и чуть-чуть горько, и слёзы почему-то наворачиваются на глаза. Дзынь. Дзынь... Вы уходите, а мы остаёмся... ― Как долго? ― почему-то спрашивает она. ― Ну... По крайней мере, до тех пор, пока ты не повесишь на окна розово-оранжевые шторы и не обставишь подоконники своими кактусами и фикусами, ― выдаёт он и смотрит на Таню из-под густых бровей загнанным зверьком, с тревогой ожидая: улыбнётся или нет?..       Таня улыбается. Ей почему-то щекотно. ― Ну, нет, ― тихо смеётся она. ― Это слишком мало!       Его глаза теплеют, а сам он становится серьёзнее. ― Мало? ― переспрашивает, сглатывает, примирительно разводит руками и качает головой. ― Ну, тогда… До конца времён?       Таня совсем смеётся и снова жмётся к нему. ― Я не буду брать твою фамилию, ― заявляет, чуть-чуть задыхаясь. ― Хорошо, ― соглашается Антон. ― Твоя тебе идёт куда больше. ― И я не буду готовить, потому что не умею. ― Безе у тебя замечательная. ― Замечательное. Безе ― это оно, ― улыбается Таня ему в плечо. ― Ну, а ты что не будешь делать? ― Не буду? ― на секунду задумывается он и становится очень серьёзным: ― Не знаю. Но я буду рядом с тобой. До конца времён, помнишь? В эту ночь и во все другие.       Таня смотрит на разобранную постель, совсем золотую от света фонаря, на крепкую спину в серой тёплой ткани. Перебирает в пальцах чёрные жёсткие волосы, чувствует горячее дыхание у себя на шее и тёплый, трепетный поцелуй где-то под ухом.       Будь, Ан-тон.       Только рядом будь.       Обопрись на неё, если хочешь. Этот нож тебе в спину она никогда не воткнет. ― Да? ― Да.