Zwei Herzen die brennen

      Проснулся Рихард рано утром, что являлось очень странным для него. Он всегда был любителем поспать подольше, поваляться в мягкой постели, укрываясь теплым одеялом. Однако сейчас сон как рукой сняло. Возможно, причиной тому послужило его плохое самочувствие — синяки на теле саднили, а на лице спать и вовсе было невозможно из-за ноющей боли. А возможно, он просто не мог снова заснуть, так как картины, мучавшие его всю ночь, не хотели отпускать Круспе из своих лап. За эти несколько часов он то и дело просыпался в холодном поту, пытаясь выкинуть из головы события вчерашнего вечера, то, как он окровавленный и избитый сидит, прислонившись затылком к стене, затем, поморщившись от боли, снова проваливался в забытье ненадолго.       Разлепив свои опухшие глаза, Рихард оторвался от подушки и поплелся в ванную, намереваясь принять душ и теперь уже самому обработать все синяки и ссадины.       Закончив свои процедуры, Круспе посмотрел на себя в зеркало и остался доволен результатом. Он, конечно, еще выглядел так, будто его избивали пару часов, но небольшая часть побоев все же сошла. Синяки заметно побледнели, а разбитая губа и бровь немного затянулись. Мысленно поблагодарив Линдеманна за то, что тот вовремя успел обработать его лицо, Рихард вышел из ванной и направился прямиком на кухню, дабы дать своему организму немного пищи. Гостиная была соединена с данной комнатой большой аркой, поэтому Круспе мог отчетливо видеть то, что там происходило.       Лид-гитарист уловил звук какого-то копошения в стороне гостиной, после чего, повернув голову в сторону, увидел своего вчерашнего спасителя, мирно сопящего на диване. Тиллю явно было некомфортно из-за холода, что царил в квартире Рихарда, — он то и дело поджимал под себя ноги, пытаясь согреться, тем самым принимая не совсем удобное для его массивного тела положение.       Круспе отставил приготовление завтрака, решив, что это подождет. Он вернулся в спальню, захватил свое огромное одеяло и прошел к дивану с намерением укрыть им Линдеманна, после чего, немного постояв и с улыбкой на губах понаблюдав за тем, как Тилль расслабляется, укутываясь в спасительное тепло, Рихард закрыл все окна в квартире и вернулся к своему занятию, не забыв прихватить с собой телефон и наушники. Все-таки любое действие делать приятнее с любимой музыкой в ушах.       На часах было только девять утра, когда Круспе снова отвлекся от приготовления завтрака. Он, кстати, так увлекся, что наготовил на дюжину людей. Внезапно почувствовав руку на своем плече и заметно испугавшись, Рихард вздрогнул и повернулся. Он уже и забыл о Линдеманне, который сейчас смотрел на него с усмешкой на лице, явно довольный реакцией лид-гитариста.       — Изумительный аромат, дорогая, — ухмыльнувшись, проговорил сонный Тилль, протирая другой рукой заспанные глаза.       — Идиот? — с улыбкой на губах спросил Круспе, смотря на не выспавшегося Линдеманна, который в данный момент показался Рихарду чересчур милым.       — Завтрак в постель я так и не дождался, пришлось вставать, — вздыхая, проговорил Тилль, слегка сжав плечо лид-гитариста.       С минуту они просто стояли и смотрели в глаза друг другу. Повисло неловкое молчание, и никто не решался его нарушить. Круспе скосил взгляд на плечо, на котором покоилась большая рука Линдеманна, после чего последний сразу же одернул ее, отведя в сторону.       — Иди, умывайся, а то вид паршивый, — сказал Рихард и отвернулся к плите, чтобы закончить, наконец, приготовление завтрака.       — Кто бы говорил, — закатив глаза, ответил Тилль, и всей своей массой плюхнулся на стул, который по сути своей больше напоминал кресло. Абсолютно неудивительно, ведь цвеновская задница любила чрезмерное наличие комфорта во всем.       — Чего расселся? — Круспе, одной рукой переворачивая бекон, развернулся вполоборота, чтобы лучше видеть Линдеманна, который, видимо, не собирался исполнять то, о чем сказал ему лид-гитарист. — Иди-иди. Моя квартира — мои правила.       Демонстративно закатив глаза, Тилль лениво встал и медленно поплелся в ванную, оставляя постаревшую кухарку одну. Последующие двадцать минут утреннего ритуала не прошли даром.       Рихард все еще гремел посудой на кухне, а Линдеманн приводил себя в более презентабельный вид. Глаза, которые находились под тяжестью сонного отека, открылись полностью.       Вернувшись с долей новых сил, Тилль сел за стол, на котором стояли чашка горячего ароматного кофе и небольшой завтрак, от запаха которого желудок издал голодный рык. Круспе уже вовсю поглощал приготовленную им пищу, не дожидаясь, пока Линдеманн закончит прихорашиваться. Он был как-никак голоден, так как не ел ничего больше суток.       — Давно пора, — довольный Тилль слабо улыбнулся от вида жадно поедающего свой завтрак Рихарда. — Твой мозг скоро напрочь атрофируется, если ты не прекратишь кормить свой организм исключительно алкоголем.       — Да я мало пью. О чем ты говоришь? — с самым невинным видом произнес Круспе, оторвавшись от поглощения еды и смотря на Линдеманна, после чего тот разразился громким смехом, а Рихард, не сдержав улыбку, которая так и пробивалась сквозь его серьезный вид, присоединился к нему в то же мгновение.

***

      Следующие четыре дня Круспе отлеживался дома, так как выйти в таком состоянии на работу не представлялось возможным. Он, конечно, мог передвигаться самостоятельно, несмотря на ноющую боль по всему телу, однако, видя в отражении свое изувеченное лицо, он все больше и больше раздражался, после чего не появлялся в студии еще день, закрываясь в себе и не отвечая на звонки.       Лид-гитарист надеялся, что к четвергу все его синяки сойдут, так как задерживаться дольше он не имел права. Это было нечестно по отношению к товарищам, которые, хотя и не делают ничего путного без него, приходят на работу изо дня в день. Они и так потеряли слишком много времени из-за постоянных споров и перепалок, виной которым являлся не кто иной, как Рихард. Из-за этого он, кстати говоря, иногда корил себя, думая, что своим упрямством делает всем только хуже. Им нужна была хотя бы одна новая песня, прежде чем всем коллективом отправиться в изматывающий тур. Однако постоянные споры и капризы Круспе не помогали сдвинуться делу с мертвой точки, а, наоборот, мешали еще больше.       Рихард был уверен в том, что Тилль предупредил ребят о его возможном отсутствии, поэтому не хотел звонить Линдеманну лишний раз. В то утро они так и не поговорили ни о чем. Позавтракав, вокалист молча собрался и ушел, оставив Круспе наедине со своими собственными мыслями, за что гитарист был ему безмерно благодарен. Хотя ему и было спокойнее, когда рядом с ним находился его лучший друг, так как здоровье Рихарда оставляло желать лучшего, он все равно был рад, когда дверь за фронтменом закрылась. Круспе не мог не переживать из-за того, что случилось между ними. Все же не каждый день твой лучший друг целует тебя, пытаясь унять расшатанные нервы. Это, конечно, помогло, но и хлопот прибавило. Рихард не хотел что-либо менять и надеялся, что Тилль придерживается того же мнения. Тогда чего он, собственно, нервничает? Возможно, потому, что все это происходит уже не в первый раз? Или потому, что как и тогда, после дня рождения Флаке, они так и не поговорили ни о чем?       Откинув надоевшие за все это время мысли подальше, Круспе провалился в долгожданный сон, решив, что разберется с этим позже, и надеясь, что завтра он будет чувствовать себя намного лучше.

***

      На часах было уже одиннадцать утра, когда Рихард перешагнул порог репетиционного зала впервые за три недели.       — Доброе утро, — сказал Круспе безрадостным тоном, пытаясь не смотреть никому в глаза. Последствия его приключений до сих пор красовались на постаревшем, но красивом лице. Лид-гитарист понимал, что рано или поздно все заметят и его рассеченную бровь, и небольшую царапину на щеке, которая так и не успела зажить, и синяки под глазами, которые смотрелись еще ярче из-за его нездоровой бледности, однако пытался отсрочить этот момент еще на некоторое время.       Круспе поспешил скинуть с себя верхнюю одежду, поставить гитару на ее законное место и отправиться к бару, дабы опрокинуть стопку чего-нибудь горячительного, запоздало вспоминая об обещании не пить какое-то время, данное Линдеманну перед его уходом. Сегодня у него была уважительная причина — Рихард мало того, что не выспался, он к тому же снова заметил немного подрагивающие руки перед выходом из дома, когда пытался застегнуть злосчастные пуговицы. Видимо сама мысль о предстоящем дне заставляла его нервничать.       — Наша драгоценная блудница вернулась, — усмехаясь, подметил Тилль, взгляд которого все это время беспрерывно следил за действиями Круспе. Резко обжигающее раздражение моментально настигло его от вида цепких пальцев лид-гитариста, крепко впивающихся в дозу горячительного. Но разум Линдеманна судорожно подсказывал ему, что устраивать этому хроническому алкоголику в лице Рихарда очередную вакханалию, которая постепенно превратилась бы в абсолютно бесполезные нравоучения, в данный момент времени, находясь в окружении посторонних свидетелей, будет совершенно неуместно.       — И я рад видеть тебя, — все тем же безучастным тоном проговорил Круспе, залпом выпив все содержимое, после чего, отставив бутылку, вернулся к своей любимой, к которой не притрагивался довольно продолжительное время, дабы настроить ее. Рихард понимал, что продолжать и дальше выпивать не стоит. Он прекрасно сможет сделать это вечером, когда на него не будут смотреть пять пар удивленных глаз.       Шокирующее состояние Шнайдера, в котором он пребывал ровно с того момента, как Круспе переступил порог студии, вовсе не поддавалось никакому сравнению. Добрых несколько секунд он стоял в полном недоумении, жадно поглощая взглядом каждую новую новоиспеченную отметину на физиономии лид-гитариста. С трудом справившись с внезапно нависшим на него ступором, он произнес с весьма характерным для него в последнее время ядом: — Никогда бы не подумал, что с возрастом ты докатишься до подобного. Ты стал держать в руках рюмку намного чаще, чем свою излюбленную гитару.       Все-таки посмотрев на Шнайдера, Рихард смерил его холодным взглядом, но отвечать на реплику не собирался. Его, конечно, задели слова барабанщика, который, кстати говоря, был прав касаемо данной ситуации, однако виду подавать не хотел.       — Пауль, Олли, расскажите мне, как продвигалась работа над гитарными партиями, пока меня не было? — спросил Круспе, посмотрев на Риделя и Ландерса, который до этого не решался вступить в разговор. Взгляд лид-гитариста немного потеплел, увидев эту вечную улыбку на губах друга, а он сам принялся настраивать свою RZK-2.       — Сравнительно недавно Тилль принес нам наброски новой песни, — ответил Ландерс, озаряя репетиционный зал одной из своих фирменных улыбочек и решая не заострять свое внимание на внешнем виде Рихарда, так как знал, что он подобное не оценит.       — Ну, как новых, — подхватил Олли. — Она состоит из названий наших прошлых песен.       — Да, — Пауль разразился веселым смехом. — Мы немного над этим поколдовали. Если грамотно доработать, должно получиться что-то поистине стоящее, – Ландерс значительно посмотрел на гитару Рихарда, ясно давая осознать всю важность несравненного ремесла Круспе в этом процессе.       — Вот как, — с задумчивым видом начал Рихард, обдумывая план действий. Несмотря ни на что, он любил создавать новую музыку. — Тилль, покажешь текст? — спросил Круспе, с интересом вглядываясь в лицо их поэта.       — Всенепременно, — с наигранной учтивостью ответил Линдеманн, кладя объемную тетрадь своих душевных творений на стол, параллельно набирая номер на своем мобильном телефоне. Дождавшись ответа на другом конце провода, он поспешил покинуть помещение.       Пролистав довольно увесистый том до последнего исписанного Тиллем листа, Рихард принялся жадно вчитываться в текст, пытаясь не пропустить ни единого слова и надеясь, что песня вызовет у него нужные на тот момент эмоции.       Bück Dich, Amerika       Ich tu Dir weh       «Что ж, это было вполне ожидаемо», — пронеслось в голове у Круспе, после чего он усмехнулся, словив на себе немного удивленные взгляды.       — Мне нравится, — огласил свой вердикт Рихард. — Особенно конец. Но после него нужен хороший такой проигрыш. Флаке, что можешь сказать по поводу начала?       — Я думаю, вполне будет уместно что-то вроде этого, — под пальцами Лоренца, который был внезапно вытянут из своего царствия полудремы, раздалась резковатая мелодия, напоминавшая отчасти краткосрочные, отдаленные раскаты грома, постепенно окутавшие все досягаемое пространство.       — Дальше, как я понимаю, вступают наши несравненные барабаны? — сказал Круспе, даже не посмотрев в сторону Шнайдера, и, не дожидаясь ответа, обратил свое внимание на Пауля и Олли. — Так что вы там наколдовали, собственно?       Не тратя время на лишние разговоры, Ландерс поспешил взять в руки свою гитару. После чего под его чутким руководством данный инструмент начал совестливо исполнять свою ключевую обязанность. Раздалась незамысловатая мелодия, которая как нельзя кстати вливалась в композицию новой песни, окутывая всех своей аурой и направляя головной мозг каждого в рабочее русло. Боясь прервать Пауля, увлеченного своей игрой, Рихард сорвался с места, попутно подключая гитару, и присоединился к своему другу, мастерски подбирая нужные аккорды. После чего Флаке, который еще не успел уйти от любимого синтезатора, принялся наигрывать свою мелодию, что была почти не слышна из-за звука гитар и барабанов, за которые уже успел усесться Шнайдер.       Сейчас они впервые за долгое время были одним целым. Каждый выкладывался на полную, и, несмотря на шероховатости в некоторых местах, был увлечен своим делом. Они даже не заметили Линдеманна, который уже успел вернуться.       Еще в коридоре обрывки доносившейся композиции, которые в ближайшее время сулили стать новым несравненным произведением легендарной группы Rammstein, не давали Тиллю сосредоточиться на внезапно навалившейся на его плечи груде дел. Его мозг машинально начал накладывать выученные назубок слова на ныне создаваемую мелодию. И каково было его искреннее удовольствие, когда, казалось бы, бесконечный, невыносимо нудный телефонный разговор наконец-таки завершился.       Мужчина поспешил вернуться в репетиционный зал, в стенах которого звучал аккомпанемент инструментов, энергично извивавшихся под умелыми руками своих непосредственных господ. Линдеманн размашистой, величавой походкой прошел к своему «станку» и, следуя примеру своих товарищей, начал производить свой вклад в создание очередного шедевра.       Следующие полтора часа пролетели для ребят незаметно. Они, полностью погруженные в музыку, то и дело возвращались то к одному отрывку, то к другому, дабы добиться лучшего звучания. Не обошлось, конечно, без ругани, но сегодня на ней никто не хотел заострять внимание, принимая небольшие перепалки как должное.       — От всей души хочу вас поздравить, дорогие коллеги, мы все-таки сдвинулись с этого блядского болота, в котором был погрязнут весь наш рабочий процесс, — торжественно произнес Линдеманн, не сдерживая искренней улыбки, которая растянулась на его лице. — А теперь, перекур.       После этих слов все члены группы разбрелись по своим делам: Тилль поспешил умыться, дабы убрать с лица пот, что так и норовил попасть в глаза и вызвать тем самым далеко не приятные ощущения, Олли откинулся на диван, надеясь, что его попытка подремать следующий час увенчается успехом, Флаке с заметно проголодавшимся Паулем решили пойти пообедать в ресторан, который находился недалеко от их студии, а Рихард же позволил себе немного расслабиться после напряженной работы и соблазнился стаканом виски.       Круспе устроился на мягком кресле, поставив свое лекарство на подлокотник и надеясь, что не разбудит Риделя, который уже успел задремать, своим присутствием. Лид-гитарист то и дело ловил на себе непонятные для него взгляды Шнайдера, который, кстати говоря, с самого утра ходил чересчур угрюмый. И одному Богу известно, что именно подпортило ему настроение. Казалось бы, они проделали большую работу, так почему бы не откинуть лишние переживания в сторону, когда все идет так хорошо? Даже Рихард, которому было свойственно нервничать и раздражаться, сейчас был спокоен и доволен как кот, получивший добрую порцию сметаны.       — Легендарный, единственный в своем роде лид-гитарист известнейшей во всем мире группы Rammstein — конченный алкаш. Какое же разочарование для юных фанатов, привыкших во всем подражать тебе, — отчеканил Шнайдер, с презрением уставившись на Круспе, который уже успел полностью отдаться расслабляющим алкогольным парам, удобнее расположившись на кресле и утомленно прикрыв глаза.       Однако после услышанных слов Рихард уставился на Шнайдера холодным взглядом, пытаясь проделать этим льдом дыру в голове барабанщика. Жилка на его шее яро пульсировала, что могло значить только одно — Круспе снова взбешен. Он то и дело сжимал и разжимал кулак, пытаясь успокоиться и не прибить нарывающегося на неприятности Кристофа прямо здесь. Рихард стремился направить свою мозговую деятельность в более приятное для него русло, однако, потерпев неудачу, молнией выбежал из зала, не забыв захватить сигареты и чуть ли не сбив с ног Линдеманна, который, видимо, закончил свои водные процедуры.       — Шнайдер, — начал Тилль голосом строгого родителя. — Я тебе настоятельно рекомендую не доводить Рихарда лишний раз до подобных критических состояний. Его нервная система в последнее время и без того очень шаткая, не надо рушить ее окончательно, — заключил Линдеманн и, моментально переключив свое внимание на вновь зазвонивший телефон, покинул репетиционную, оставив Кристофа в полном недоумении.       Выйдя на улицу, Круспе сразу же закурил, решив не придаваться прелюдиям в виде осмотра чудесного пейзажа, который раскинулся перед ним. Рихард жалел о том, что позволил довести себя до подобного состояния. Он ведь провел отличное утро в компании своих товарищей, совершенно забыв о тех мыслях, что беспокоили его утром, о тех руках, что пытались вырваться из-под контроля. Теперь же все вернулись на круги своя. Круспе снова раздражен, зол на себя и на весь мир в целом, и за все это огромное спасибо Шнайдеру, который за сегодняшний день, не обращая внимания на полное игнорирование его реплик, цеплялся к лид-гитаристу бессчетное количество раз. Рихард до последнего старался держать себя в руках, дабы не спугнуть рабочий настрой, в котором они так отчаянно нуждались все эти месяцы. Однако последние слова барабанщика окончательно вывели Круспе из себя, из-за чего он, собственно, здесь и стоит, пытаясь успокоить свой организм одной сигаретой за другой.       Наткнувшись взглядом на отрешенного Флаке и Пауля, что, завидев лид-гитариста, помахал рукой, Рихард понял, что простоял здесь по меньшей мере полчаса. Об этом говорили не только его товарищи, успевшие пообедать, но и то, что Круспе замерз. Начало декабря как-никак, а он стоит здесь в одной толстовке, в очередной раз наплевав на пальто.       Вернувшись в репетиционный зал, Рихард, что так и не успокоился до конца, кинул полный злобы взгляд на стоявшего возле окна Шнайдера, который, видимо, был доволен такой реакцией. Он также приметил сонного Оливера, который потирал свои слипающиеся глаза, и Тилля, что вальяжно раскинулся в кресле.       — Итак, продолжим, — вставая с комфортабельной мебели, командным тоном проговорил Тилль, энергично потирая руки, тем самым настраивая себя на продуктивный труд.       Остаток репетиции прошел не так хорошо, как ее начало. Разлад между Круспе и Шнайдером был ощутим, хотя они даже не перекинулись и парой слов. Настрой Рихарда уже не был таким, как раньше, а как далеко сможет уйти группа без своего лид-гитариста? Именно поэтому прозвучавший спустя несколько часов голос Линдеманна не произвел ни на кого должного впечатления. Все и так понимали, что весь рабочий день они здесь не высидят.       — Думаю на сегодня все, слишком продуктивное начало в конечном итоге вас полностью истощило, — подметил Тилль, поочередно одаривая каждого присутствующего укоризненным взглядом. Что было легко объяснимо, ведь вечно требовательный Линдеманн привык извлекать гораздо больший объем работы за день, нежели то, что в последнее время нельзя назвать даже несчастной пародией на репетицию.       Олли с Флаке как всегда ушли первыми, обсуждая при этом очередную книгу. Ландерс также поспешил удалиться, так как на сегодняшний вечер у него были свои планы, которые он непременно хотел осуществить.       Рихард уже успел собраться и направиться к выходу, как был остановлен грубым мужским голосом, донимавшим его весь этот день.       — Круспе, задержись, — надменно произнес Кристоф, не удостоив Рихарда даже мимолетным взглядом.       — Решили поебаться вечерком? — усмехнувшись, ехидно заметил Линдеманн, многозначительно посмотрев в сторону Шнайдера.       — Трахаться с этим заносчивым мудаком? — парировал Кристоф. — Не хочу подцепить от него какую-нибудь неизлечимую дрянь.       — Шнай, я тебя, кажется, предупреждал, — повысив тон, заметил Тилль. — Сбавь обороты, — напоследок рявкнул Линдеманн и удалился, попутно хватая свое пальто.       Терпеливо дождавшись, пока дверь за Тиллем закроется, Рихард, до этого стоявший спиной к своим согруппникам, резко развернулся и, посмотрев на Шнайдера озлобленным взглядом, быстро приблизился к нему и впечатал в стену не ожидающего данного поворота барабанщика.       — Ты, блять, для этого меня задержал? — проревел взбешенный лид-гитарист. — Самолюбие свое потешить в очередной раз? — спустя минуту Круспе так и не дождался ответа, поэтому, смотря в расширенные глаза Кристофа и держа того за плечи, продолжил: — Отвечай!       Находясь в данном положении, Шнайдер смог по-новому взглянуть на все те шрамы и ссадины, в неимоверном количестве усыпанные на физиономии Рихарда. И уже объективно оценив всю плачевность состояния Круспе, который, несомненно, совсем недавно попал в какую-то весьма опасную ситуацию и сейчас стоял перед ним лишь с помощью чуда. На лице Кристофа в один миг появился отпечаток дикого ужаса и неистовой озабоченности. Стараясь быть как можно мягче, он оттолкнул лид-гитариста и растерянно проговорил: — Отъебись, Круспе.       — Отъебаться? — усмехнувшись, спросил Рихард, который был явно удивлен подобными словами. — Может, это тебе следует, наконец, отъебаться от меня?       — Почему ты ведешь себя, как конченный мудак? — не выдержав, рявкнул Шнайдер, самообладание которого кончилось с поразительной скоростью.       — А не пойти бы тебе нахуй со своими претензиями? — сказал Круспе, готовый разразиться истерическим смехом. Его не только бесила вся эта ситуация, но и забавляла, так как он совершенно не понимал, чего от него хочет Шнайдер, не решавшийся что-то сказать уже продолжительное время. Рихард хотел оказаться подальше от этого места, поэтому потянулся за своим пальто, приготовившись выйти отсюда уже, наконец.       — Я еще не закончил, — прошипел Кристоф, в считанные секунды преодолев расстояние, которое разделяло их. Он резко схватил локоть Рихарда, крепко сжимая его, от чего костяшки пальцев заметно побелели.       — Отлично, — Круспе закатил глаза и вырвал свою руку из цепкой хватки барабанщика. — У тебя минута.       — Что с тобой происходит? — изо всех сил пытаясь утихомирить внутреннее бурление, на полтона тише проговорил Шнайдер. — Почему Тилль сказал…       — Тилль сказал? — перебил Кристофа Рихард. — Да что ж вам, блять, всем надо засунуть свой нос, куда не следует? — негодующим тоном проревел Круспе, затем, заметив выжидающий взгляд Шнайдера, холодно продолжил: — Не твоего ума дело. Что еще?       — А это? — Кристоф небрежно поднял подбородок Круспе, тактично указывая на многочисленные ссадины, которые покоились на лице лид-гитариста, а затем резко отпустил его. — В какой заднице ты побывал в очередной раз?       — Аналогичный ответ, — Рихард поднял рассеченную бровь. — Что-то еще? — он выжидающе уставился на мужчину напротив.       — Какой же ты еблан, — прорычал рассвирепевший Шнайдер, насквозь прожигая Круспе своим гневным взглядом.       — Это я еблан? — Рихард, до этого сохранявший относительное спокойствие, сорвался на крик. Он изо всех сил старался держать себя в руках, дабы эта милая беседа не переросла в еще более милую драку. Хорошую такую, с кровью на паркете. Однако Кристоф всегда отличался тем, что мог вывести Круспе из себя в любой ситуации. — Это ты ведешь себя как ебанная мразь весь день, — с каждым словом он все ближе и ближе подходил к Шнайдеру. — Это ты цепляешься ко мне по поводу и без, — Рихард соприкоснулся с Кристофом лбами, из-за чего они смотрели друг другу прямо в глаза, в которых можно было отчетливо увидеть и ярость, и злобу, и нескрываемое презрения. Но в глазах барабанщика был отблеск чего-то еще, непонятного для Круспе. То ли это был страх, то ли что-то другое. — Это, блять, ты не даешь мне жить спокойно все то время, что мы снова вместе, — Рихард, немного отодвинувшись, ударил Шнайдера по лицу, рассекая губу и размазывая кровь по скуле. — Да что с тобой не так, черт возьми? — спросил, наконец, Круспе сорванным голосом, посмотрев на барабанщика, рукой утирающего кровь. Он явно был зол не меньше.       Все дерьмо, которое до этого момента «мирно» бурлило внутри Кристофа, сейчас огромнейшими массами вырывалось наружу. С неистовой силой сжав руку в кулак, от чего тот и вовсе побелел, Шнайдер с неимоверной отдачей ударил Рихарда по лицу, покрывая еле зажившие раны Круспе новой порцией ссадин.       — Я же, блять, волнуюсь за тебя, сука, — во все горло проорал Шнайдер, голос которого на последнем выкрикнутом слове предательски сорвался.       Рихард, пошатнувшись от удара и поморщившись от боли, что сковала все его лицо, собрал все свои силы, подошел к Кристофу, взяв того за подбородок, тем самым заставив смотреть себе в глаза, и тихо прошипел Шнайдеру прямо в губы, не отводя взгляд: — Иди нахуй со своим волнением.       После сказанных слов Круспе, схватив пальто и гитару, удалился, наконец, из этого помещения, оставив Кристофа обдумывать свои действия и прозвучавшие слова.