this song is for us

Чонгук был для мира изгоем. Его тело было преисполнено статического электричества, кричащего будто «что-то не так», но он слепо это игнорировал. В ипостаси нового разума витали его надежды, отрицая веру в жизнь после смерти и реальностью пренебрегая также. Чонгук строил свои миры на основе великой черепахи и трёх слонов. А Хосок ворвался в его жизнь со своими ценностями солнечной системы. Сперва это ощущалось мимолетными касаниями ветра к ресницам, затем грубыми поцелуями в грязных подворотнях. Хосок был рожден изначально безумным, и чужое мнение его волновало не более лёгкого бриза. Чонгук теперь всё чаще открывает свой старый, потрепанный школьный альбом для рисования и чёрным угольным карандашом выводит знакомые острые черты. О которые он бы с радостью вскрыл вены и уснул бы навеки в тени жухлой осенней листвы. А Хосок лишь смеётся озлобленно и просит забыть. Забыть то, что стереть невозможно. И Хосоку все равно, какие жертвы приносятся во имя: вокруг его планеты кружится небольшая луна и затмевает собой солнце. Под вечной тьмой Чонгук борется там за рассвет, удивляясь своему упорству. Его пальцы обвиты гематомами и ссадинами, но в вечность готово замкнуться желание и жажда обладать. Хосок — краеугольный камень его существования, что неведомо дышал в затылок ещё с рождения. Хосок — и Бог, и религия, и эйдос в одном лице. Чонгук чувствует, что без Хосока он был бы пустым и безликим, словно ночная тень. Но понять разницу наверняка в этой кромешной темноте не предоставляется возможным. Хосок с каждым днем отдаляется всё дальше, перечеркивая всякий момент вместе, выжигая своё имя на чужом сердце в угольный лоскут плоти. Затем Чонгук перестает рисовать: вдохновение больше не посещает эти чресла, выбрав более отдаленное место обитания. Предплечья исколоты еловыми иголками, собранными из коридора хвойных веток. И однажды после Хосок появляется на горизонте вместе с ней. У нее мягкие руки, покладистый характер и вместо чертовского обожания лишь сладковатая привязанность в глазах: полная противоположность Чонгуку. И тогда всё становится кристально ясно: Чонгук более не в силах раскрашивать чужую тьму своими бесполезными северными сияниями, когда пригревают лучи солнца. Он уходит молча, оставив все свои вещи на усмотрение Хосока, не возвращаясь ни за телефоном, ни за любимой толстовкой, ни за потрепанным альбомом… Всему миру было априори известно, какая мелодия будет сыграна в финале. Но быть оптимистом — кара в разы хуже, чем быть идиотом. И, видимо, любви никогда и не было, как и самого Чонгука.