Дом на улице Якобсони

Почти год прошёл с того холодного зимнего дня, когда Эдуард впервые переступил порог своей квартиры на улице Якобсони. Всё решилось как-то само по себе. Просто, спокойно, без каких-либо грандиозных планов. И под «просто» Эдуард всегда имел в виду тот момент, когда, вернувшись в родительскую квартиру (собственно, своим домом это жилище Эдуард перестал называть примерно тогда же, когда и решился на особенный в рамках своей жизни шаг), он совершенно спокойно заявил, что собирает вещи и переезжает на новое место. Так спокойно и непринуждённо, словно не свою личную квартиру оккупировать собрался, а за молоком в маркет через дорогу. И всё же тот момент Эдуард до сих пор вспоминает только в деталях, которые со временем всё больше теряют чёткие очертания и растворяются ночным туманом над Тартуским шоссе. Он помнил, как отец, этот потерянный в жизни мужчина, на треть русский, на треть эстонец, а в остальном просто бездельник, не понимающий, какой на улице год, и вспоминающий былые времена, тогда долго буравил взглядом молодого парня и бурчал себе под нос — видимо, тоже самому себе, потому что Эдуард не мог нормально разобрать ни одной фразы. Кажется, он всё твердил про «ыппелаен»*, который семье предстояло выплачивать ещё как минимум два года — и это как минимум — и что о каких отдельных квартирах может идти речь, когда «ты кроме как у бати в кармане денег-то не видывал». Что в том случае сказала мама, Эдуард уже, наверное, не вспомнит до конца жизни. Под нос в их маленькой и очень даже незаурядной семье бурчал только отец. Мама частенько умалчивала. Впрочем, она была эстонкой, и эстонкой в самом стопроцентном смысле слова. И потому Эдуарду казалось, что только её он и мог в своей жизни понять. Даже когда она просто молча смотрела в пол. Но встать поперёк двери грузный мужчина не смог, да и не смог бы по определению — Эдуард слишком хорошо знал его, чтобы опасаться того, что после очередного рабочего дня на бесконечно захватывающей работе отец вообще станет поднимать свою задницу, чтобы что-то сделать. На всякий пожарный всё-таки оставался запасной вариант — выйти в окно. Нет, никаких увечий он бы не потерпел — от побега через окно из квартиры на первом этаже ещё никто не погибал, по крайней мере, в Эстонии — и да, он уже делал это раньше. И потому весь вечер и всю ночь, Эдуард провёл, утрамбовывая в широкие чемоданы свои, в общем-то, немногочисленные вещи и многочисленные книги, которые отказывались вмещаться разом, и, в конце концов, заставили одежду перекочевать в здоровенную дорожную сумку, чем эстонец остался более чем доволен. Нельзя сказать, что он чувствовал, как весь мир падает перед ним на колени и открывает все двери после того, как маленькая квартира на Якобсони стала его собственностью. По крайней мере, он знал, что она его ждёт, и это приносило чуточку теплоты в его северную душу. По крайней мере, он знал, что наконец съедет с этого приевшегося до тошноты Мустамяэ** и поселится куда-то поближе к цивилизации (и нормальному супермаркету). Вот только маму было немного жаль. До самого последнего дня его пребывания в родительском жилище она приходила, чтобы поцеловать сына в светлую макушку на ночь и молча удалиться спать. Мать была женщиной неглупой, но наивной до невозможности, и со временем Эдуард перестал задавать ей лишние вопросы, в том числе и об отце. И реагировать на фразы знакомых, якобы в шутку удивлённо восклицающих что-то вроде: «Ах, Эдуард, ты словно от другого отца!». Правда их крылась только в по-эстонски чистой и светлой внешности парня, которая полностью перекочевала от матери к сыну, избавив его от неровно растущих бровей и располневшей фигуры отца. В остальном же крикунов ждало полнейшее разочарование: всё отцовское обаяние укоренилось в умственных способностях Эдуарда, в конце концов материализовавшихся в степень бакалавра. На следующий же день, неплотно позавтракав и кое-как отхлебнув от той коричневатой бурды, которую, заваривая, он намеревался сделать чаем, Эдуард распрощался с родителями и ушёл, таща свои чемоданы навстречу новой жизни. Маленькая квартира на улице Якобсони встретила его едва уловимым скрипом несмазанных креплений входной двери и почти звенящей тишиной. Таллинн по характеру вообще не отличался особой крикливостью, даже в самый разгар туристического сезона и новогодних пьянок умудряясь оставаться тихой северной столицей, так что Эдуард моментально почувствовал себя в этой тишине как дома и даже выделил в ней уютный уголочек, сразу же обозначив его тёплым пледом и кружкой кофе. Но так было только в голове. В реальности же пустующее жилище со всеми необходимыми для жизни удобствами ждало, что его уже начнут обживать. И в этом удовольствии Эдуард не смог себе отказать. Так пару дней спустя маленькая квартира на улице Якобсони перестала быть новенькой жилой коробкой с новенькой кухней, объединённой с новенькой гостиной, и новенькой совсем небольшой спальней. На полках над обитым белым диваном уже уютно устроились книги, они же составляли Эдуарду компанию в спальне, в узком шкафу из светлого дерева хватило места для всей одежды (оставшиеся щели Эдуард заботливо заткнул старыми томиками, конечно), в уютной ванной, выложенной чёрно-белой плиткой, в стаканчике уже стояла зубная щётка, и этого хватило, чтобы придать этой почти бессердечной светлости квартиры немного тепла человеческого сердца. И Эдуард стал жить. Просто жить в своём личном маленьком мире на улице Якобсони, по утрам просыпаясь под звук проезжающих мимо новых скоростных трамваев, любезно купленных правительством у испанцев, днём занимаясь обычными для людей своих лет вещами, по вечерам выписывая свою дипломную работу на степень магистра, а ночами наслаждаясь тишиной ночного Таллинна, засыпая в его объятиях. Личная маленькая идиллия Эдуарда длилась ровно три месяца, пока не кончилась зима. А с приходом весны в его жизнь пришла неожиданность. Сказать точнее, поселилась в соседней квартире. О той второй квартире на его лестничной клетке Эдуард знал лишь то, что один довольно состоятельный русский сдаёт её в аренду за неплохие деньги. Вот только из-за всё-таки немаленькой цены она долгое время пустовала. Теперь же оккупированный кое-как обмотанными скотчем (и зачем только?) коробками и парой чемоданов пролёт неволей подавал сигналы, что у эстонца появились соседи. Неожиданные соседи. Которые могли быть кем угодно. А оказались молодым парнишкой со взъерошенными светлыми волосами и веснушчатыми щеками, которые виднелись из-за очередной коробки, что тот из последних сил тащил в руках наверх. Стоявший в дверях Эдуард, вообще-то собиравшийся просто выйти в маркет за кофе, кончившимся так некстати, уже собирался помочь бедолаге, как тот резко взглянул на него, выглянув из-за своей ноши и замотал головой. Эдуард всё же смог заметить, что парень обладал взглядом, который ему редко доводилось встречать ранее. Он не был... здешним. Он был похож на те светлые эстонские взгляды, к которым он привык, но в этих голубых глазах — гораздо, гораздо более светлых, чем у него самого — таилась сила, которую он не мог описать. Тем временем английская речь только подтвердила его догадки. — Не надо, не надо, не стоит! — протараторил парень с нетипичным для англичанина акцентом, и Эдуард сразу отмёл это предположение. Значит, всё-таки иностранец. Что ж, это обещало быть интересным. Не то чтобы Эдуард вообще намеревался заводить с кем-то какие-либо разговоры. Тем временем коробка с грохотом приземлилась на пол, и эстонец поморщился, чувствуя, как его внутренний уровень допустимых для восприятия децибел несносно зашкаливает. Парнишка устало утёр лоб тыльной стороной ладони, смахивая, в общем-то, несуществующий пот, после чего весело взглянул на эстонца, в очередной раз заставив его нервно насторожиться. — Фух, задолбался же я их тягать! Хорошо, что это последняя! А то сдох бы, так и не дойдя до дома, ха-ха, — воодушевлённо воскликнул он, и Эдуард ещё раз окинул парня оценивающим взглядом, чтобы понять, откуда он взялся такой громкий. Таллинн не был громким городом. И к особо громким здесь всегда относились с некоторой настороженностью... Тем временем, пока эстонец в очередной раз утонул в своих размышлениях и оценках, взъерошенный парень протянул ему руку, вмиг давая ответы на многие упавшие тяжёлым грузом на плечи вопросы. — Стало быть, вы тут живёте, значит, мы соседи. Я Матиас, — улыбнулся он, всё ещё держа руку для ожидаемого рукопожатия. — Матиас Колер, только сегодня из Дании приехал к вам жить. Таллинн всё-таки интересный город, местами Копенгаген напоминает... и работать тут приятно, я надеюсь. Чем больше говорил парень, оказавшийся Матиасом, датчанином Матиасом, тем больше Эдуард понимал, что не смог бы за один присест осилить столько связанный в предложения слов. Он всегда предпочитал говорить отрывками, в которых заключалась вся суть. Ему всегда казалось, что слишком много открывать рот до добра не доводит... а может, это всё-таки отголоски эстонской сдержанной крови, кто знает. В любом случае, датчанин Матиас сразу же дал понять, что соседство Эдуарда ожидает неожиданное, полное сюрпризов и хлещущей через край одного места энергии. Впрочем, могло быть и хуже. И эстонец протянул свою руку в ответ, сжимая крепкую ладонь датчанина в рукопожатии. — Эдуард. Я местный, — ответил он, и, подумав на мгновение, что может показаться занудным невежей, поспешил добавить: — Добро пожаловать в Эстонию. Матиас затряс руку парня, растягивая губы в широкой, во все тридцать два, улыбке и задорно смеясь в ответ. Это снова заставило мысли Эдуарда бегать по кругу, разрываясь между тем, чтобы уйти по делу, которым и хотел изначально заняться, оставив датчанина наедине со своими коробками и словечками, которых было много, слишком много, и всё-таки попытаться принять его таким, каким он сюда прибыл. — О, спасибо, спасибо! — тем временем активизировался датчанин всё сильнее. — Я ещё не знаю, как сказать по-эстонски «спасибо», но я собираюсь взять... — Aitäh. — М-м-м? — не понял Матиас, которому не дали даже закончить мысль. — Aitäh, — повторил Эдуард, который не дал закончить мысль, ведь ему и так всё было понятно. — Это «спасибо» по-эстонски. Датчанин просиял ещё сильнее, и эстонец уже начал опасаться, как бы не получить ожог от такого излучения нескрываемого восторга, что можно было наблюдать на лице Матиаса. — Класс! — почти прикрикнул он. — Здорово! Моё первое эстонское слово! Слушай, Эдуард — я надеюсь, что можно на «ты», ты ведь не на двадцать лет меня старше, как я вижу — а можно, ты будешь учить меня всяким полезным эстонским фразочкам? Ну типа того, как пройти туда, как спросить, можно ли заплатить картой, и так далее? Это было бы просто шикарно! Эдуард молча смотрел на лицо воодушевлённого датчанина, всё ещё пытаясь осознать происходящее и расставить всё на места в своей голове. Он не был из числа тех, кто так просто принимает происходящее как должное, и событиям зачастую нужно время, чтобы найти себе достойное и постоянно место в воспоминаниях и мироощущении эстонца... чего нельзя было сказать о Матиасе Колере, и эстонец внезапно одёрнул себя, слегка нервно отводя взгляд. — Я... — промямлил он невнятно, от неловкости поправляя на переносице очки, чтобы придать себе более уверенный вид, — я подумаю... простите... то есть, прости, Матиас, мне нужно бежать, я был... рад познакомиться. Датчанин смотрел на него отчасти непонимающе, и, стараясь скрыть собственное замешательство и словно убегая от собственного осознания того, что он полный идиот, Эдуард сбежал по лестнице, когда вновь услышал звонкий голос сверху. — Ну или хотя бы просто помочь разложить кое-какие вещи? Если не захочешь, я не буду заставлять... но мне бы не помешала просто хорошая компания. Я ведь совсем новенький тут... пока буду со шмотками возиться, мог бы послушать полезную информацию от самого настоящего эстонца. Что может быть правдивее? Это вынудило эстонца остановиться, пробежав только один пролёт, и то самое осознание с силой врезалось в спину, заставляя его обернуться, чтобы снова поймать на себе этот безумно сильный взгляд голубых глаз. Взгляд, который по какой-то невероятной причине заставлял эстонца понимать его обладателя, понимать смысл его резких и быстрых фраз, произносимых с мягким датским акцентом, который не входил в его сегодняшние планы, но и из головы теперь не выходил... и не выйдет... ведь всякому событию нужно время, и... — Я только сбегаю за кофе. В гости с пустыми руками не ходят, — сказал он в ответ, и Матиас просиял, наверное, в сотый раз за день. Эдуард даже не заметил, как улыбнулся в ответ. Тот поход за кофе Эдуард вспоминал ещё долго: в конце концов, из маркета он вышел не только с баночкой крепкого ароматного напитка, но и с небольшим пакетом, почти наполовину заполненным всевозможными конфетами разных марок и вкусовых качеств. Он до последнего ходил вокруг да около заманчивых стендов, предлагавших очаровательнейшие сласти на любой вкус и цвет, сомневаясь, стоит ли вообще исполнять задуманное. Матиас был настолько открыт и чувствовал себя настолько свободно в общении с совершенно не знакомым ему человеком — ведь, по сути, кроме имени он ничего больше-то и не знал! — что в сердце осмотрительного по жизни эстонца неволей закрадывалось некоторое сомнение. А что если это такой отвлекающий маневр? А что если он повадится ходить к нему по поводу и без повода, и тогда прощай, спокойная жизнь! Стоило ли вообще давать хоть какую-то надежду парню, которому явно нужен был такой же жизнерадостный ив какой-то степени беззаботный собеседник, как и он сам. Эдуард уже долгое время не сближался с кем-либо настолько сильно, чтобы называть человека другом... Так зачем менять уставы жизни, её столпы? И вот, ещё раз взвесив все за и против и придя к обоснованному решению, Эдуард взял и... засыпал в полиэтиленовый пакет как можно больше разных сладостей, мысленно всё ещё поражаясь тому, как одна-единственная мысль «то я, а то гость» оказалась способна перечеркнуть все логически обоснованные нити и переплетения аргументации и обоснования, которые он так старательно вытраивал, стоя у стендов с конфетами. Вернувшись в дом на улице Якобсони, что стоял буквально за углом небольшого торгового центра, что в своё время так привлёк эстонца удобным расположением, он робко постучался в дверь соседней квартиры и заслышал, как по ту сторону ему звонко кричат: «Открыто!». И, глубоко вздохнув и по привычке поправив на переносице очки в тонкой оправе, Эдуард шагнул за порог, захлопывая за собой грузную дверь. При виде эстонца, трепетно сжимающим банку кофеев одной руке, молодой датчанин снова спустил тормоза, а заметив повисший на запястье кулёк, заполненный сладостями, расплылся в такой восхищённой улыбке, что Эдуард неволей подумал, что такого количества энергии хватило бы, чтобы обеспечить электричеством обе квартиры разом. — Вот это здорово! — воскликнул датчанин, вертя в руках любезно протянутый эстонцем пакетик. — Посмотрим, чем тут у вас в Эстонии подслащивают жизнь! Проходи, я сейчас кружки найду, они где-то наверху должны лежать, а то хрупкие же... Эстонец постарался улыбнуться, хотя даже не видя собственного лица мог догадаться, что эта улыбка больше походила на какую-то неумелую гримасу, но Матиас упорхнул из вида быстрее, чем смог это заметить. Эдуарду же представилась возможность рассмотреть жилище датчанина, слыша на фоне его возню в собственных коробках. Эстонец не мог не заметить, что квартира, в которой датчанин теперь единолично правил, была не похожа на ту, что стояла напротив. Подыскивая себе собственное жильё, Эдуард в том числе обращал внимание не только на цену, количество и размер комнат и расположение, но и на интерьер, не желая, чтобы яркие цвета мозолили глаза. В собственных четырёх стенах и двух комнатах эстонец хотел вести жизнь, которая напоминала бы спокойный поток, нежели бурную реку, и потому выдержанный в некотором скандинавском стиле и духе ремонт сразу заставил его закрыть глаза на довольно высокую цену. По крайней мере, если вопрос личного счастья в доме, где он проведёт не один год, упирался в итоге в деньги, которые он оторвёт от себя всего раз, то на такие жертвы он был не готов. Он сразу решил для себя, что лучше переплатит пару тысяч евро, но не пожалеет о решении ни разу, чем будет терпеть вокруг себя ненавистные стены, доставшиеся ему по дешёвке. Квартира датчанина оказалась под стать своему хозяину. Выкрашенные ярко-зелёным цветом стены, небольшой камин — по всей видимости, электрический, поскольку ни угля, ни какого-либо другого топлива поблизости не оказалось — диван, обитый алой тканью — всё в этом необычно ярком облике говорило о том, что хозяин квартиры живёт такой же яркой жизнью, которая не собиралась ограничиваться миром за стенами и продолжалась даже в собственном доме. Впрочем, о том, кто именно поселился в этом не очень обширном обиталище, пока что мало что говорило. Пока эстонец решал жизненно важные дилеммы у стоек со сладостями, датчанин успел только затащить внутрь многочисленные коробки и несколько чемоданов, и, по всей видимости, самое сложное ему ещё только предстояло. Что ж, может, идея помочь ему была не самой неудачной... Пока Эдуард терялся в собственных размышлениях (слишком часто за один день даже для самого себя), датчанин снова материализовался перед ним, сжимая в руках две высоких кружки. — Прости, если не такие, как надо, я просто один живу, и вот нашёл что было, — сказал он, непрерывно улыбаясь (эстонец даже удивился, как Матиас умудрялся улыбаться так много и после этого не страдать от тянущих болей). — Я всё сам сделаю, ты проходи на кухню. Тогда Эдуард в конечном счёте потерял счёт и выпитым кружкам кофе, и времени, большую часть из которого датчанин рассказывал о себе, а эстонец только изредка задавал сопутствующие и наводящие вопросы. Так оказалось, что для Матиаса, для которого тот день стал не только первым днём жизни в Эстонии, но и вообще первым днём совершенно новой жизни, выбор города стал не случайным. Будучи старше Эдуарда на пару лет, этот веснушчатый парень вот уже как полгода вплоть до недавнего времени находился в поисках работы по окончании университета, где получил образование в туристической сфере, но поиски увенчались успехом именно здесь, в маленьком Таллинне, в котором датчанину не доводилось бывать ни разу. Здесь, в Эстонии, по словам Матиаса, он собирался распространять туристическую информацию об Эстонии на своём родном языке, а также на близком ему шведском, коим владел датчанин, чтобы привлечь в эту маленькую северную страну как можно больше состоятельных скандинавских туристов. Работа непыльная и интересная, которая помимо составления красочных текстов включала в себя ещё путешествия по всей стране и попутной записью путеводных заметок, посещение интересных событий и последующее обнародование увиденного, услышанного и распробованного в рамках официального сайта. Но так как опыта жизни в Эстонии у датчанина ещё не было, последующий месяц он собирался провести, узнавая как можно больше о повседневной жизни её жителей и в особенности о жизни самой столицы. Кроме того, Матиас успел словно между прочим вставить что-то о том, что живёт он весёлой холостяцкой жизнью, что едва ли волновало Эдуарда, но заметку себе на будущее он всё-таки сделал. Просто для того, чтобы в будущем не задавать дурацких вопросов. На вопросы о себе любимом эстонец отвечал не то что неохотно, но без особого энтузиазма. В отличие от Матиаса, его жизнь не пестрила яркими красками столичных тусовок, коих, по словам датчанина, он повидал столько, что в конце концов даже надоело, постоянная работа над дипломом не позволяла отвлекаться по пустякам, а о том, что он только три месяца назад съехал от родителей, двадцатитрёхлетний эстонец решил вообще умолчать после того, как Матиас беззаботно прочирикал о том, как уже в шестнадцать перебрался с родного Борнхольма в Копенгаген — «поближе к жизни». Сравнивать Мустамяэ и Борнхольм Эдуард как-то не решился и вместо этого перевёл тему в иное русло. Тем временем их разговоры переместились с кухни в гостиную, где эстонец кружка за кружкой поглощал сваренный датчанином кофе (который, к слову, был на удивление вкуснее того, что обычно делал Эдуард) и его рассказы о своей жизни, за которыми Эдуард не заметил, как за окном сгустились сумерки. Когда этот факт бросился эстонцу в глаза, он подпрыгнул с места, как ужаленный, здорово напугав Матиаса, который в это время рассказывал что-то о том, как в детстве его чуть не застукали за воровством яблок из чужого сада. — Боже, я не знал, что уже так поздно! — воскликнул он, моментально отставляя кружку с недопитым кофе на столик у дивана и ругая себя за неосмотрительность — диплом сам собой не напишется, а защита была уже не за горами, и нарушать график — не самая удачная идея. — Матиас, спасибо тебе за всё, я должен идти... там диплом... и я ничего не успею... — Конечно, — прервал сбивчивую речь эстонца Матиас, тепло улыбнувшись, — у меня у самого тут завал со всеми этими вещами. Ты приходи завтра, если хочешь, когда я тут немного приберусь уже. Вместе веселее всё-таки. К своему личному удивлению, Эдуард был просто вынужден признать, что датчанин был абсолютно прав. Ему не было скучно ни минуты из того времени, что он привёл с Матиасом. И потому посчитал нужным наградить его такой редкой, но особенной улыбкой. — Я постараюсь, — ответил он. — Это было... правда весело. — Тогда до завтра? — улыбнулся датчанин. — До завтра, — кивнул эстонец и развернулся, чтобы пройти к себе в квартиру, не будучи уверенным на сто процентов, случится ли обещанное завтра, но именно в этот момент Матиас окликнул его. — Эдуард! — Да? — оглянулся эстонец через плечо, наблюдая, как Матиас сначала шарится в карманах домашних штанов, а потом к удивлению Эдуарда выуживает оттуда маленькую конфету в знакомой обёртке. — Вот эти были самыми вкусными, — сказал он, снова улыбаясь, и эстонец просто не смог не ответить тем же. — «Калев», — сказал он, тут же уточняя, чтобы не вводить датчанина в лишнее заблуждение: — Марка такая. У них самые вкусные сладости. Когда Матиас с улыбкой отправил конфету в рот, держа её за веснушчатой щекой, Эдуард уже не сомневался, что вернётся сюда завтра. Только на этот раз с пакетом конфет побольше. Внутренние ощущения не подвели Эдуарда. С тех пор он не раз бывал в квартире на улице Якобсони, что была напротив его собственной. Он и сам не заметил, как такие визиты, вначале бывшие чисто символическими, не вмешивающимися в его личный график и просто поддерживающими добрососедские отношения между парнями, стали, собственно, его неотъемлемой частью. Те минуты, что эстонец проводил в соседней квартире, превратились в долгие часы, проводимые в компании датчанина, его весёлой болтовни и сваренным им — именно им — кофе. В свою очередь, тихий и местами неуверенный в том, что делает и говорит эстонец, который не давал запасам любимых эстонских конфет Матиаса закончиться, уже давно стал частью его быта. Их беседы обо всём на свете постепенно обретали форму, становились всё более осмысленными, и нельзя было не заметить, как Эдуард потихоньку начал раскрываться на глазах Матиаса. И загадочная эстонская душа, отчасти из-за которой он и приехал в эту чудную маленькую страну на краю Европы, приоткрыла ему свои двери, за которыми его ждало намного больше неизвестности, чем он предполагал. Матиас слышал, что в Эстонии живут закрытые люди. Что они, в отличие от раскрепощённых и считающих всех вокруг своими потенциальными собратьями датчан, люди скрытные, и иметь с ними дело — только тратить попусту время. Что связаться с эстонцем — это сначала тянуть из него ответы, потом долго-долго пытаться его понять и, в конце концов, бросить это дело, так и добившись ничего путёвого. Но с каждым проведённым в Таллинне днём он понимал, что люди, как всегда, слишком сильно любят стереотипы. Нельзя сказать, что мнение Матиаса об эстонцах изменилось в одночасье, будем откровенными — в самые первые минуты и даже дни их знакомства Эдуард казался ему именно таким, каким эстонцев описывали встречавшиеся ему на родине люди. Да, он зачастую путался в собственных мыслях, когда пытался говорить, словно тонул в сознании, и поначалу Матиасу казалось, что он просто не в состоянии сформулировать чёткие фразы. Но чем больше времени он проводили вместе, тем отчётливей он понимал — этих мыслей настолько много и они настолько глубоки, что Эдуард просто не находит нужных слов, чтобы выразить эту глубину, и именно это заставляло датчанина слушать его в прямом смысле между строк, искать потаённые чувства, выискивать фразы, которые таились внутри его сознания, но не могли стать словами. А спустя некоторое время исчез и миф о том, как скрытны бывают эстонцы, как исчез из-за весеннего потепления ставший уже привычным туман над Тартуским шоссе. Да, Эдуард, как эстонец, не открывал свою душу всем подряд, но это не значит, что он был скрытным и неприветливым человеком. Врождённая нацией чувствительность к эмоциональным переменам собеседника и настороженность просто не позволяли ему раскрыться сиюминутно, но спустя месяц от того тихого Эдуарда не осталось и следа. Теперь улыбка почти не сползала с его губ, он делился всеми новостями, которыми только мог поделиться, и, в конце концов, Матиасу даже приходилось обрывать его на полуслове местами, чтобы прервать бесконечный поток слов и вставить собственный комментарий. Со временем датчанин смог приоткрыть дверь в тайны эстонского духа, поняв суть — с незнакомцем эстонец будет осторожен и недоверчив, не желая подставлять свою душу под удары, которые могут настигнуть её совершенно неожиданно, ведь ты никогда не знаешь, что скрывает в себе сознание людей. Но стоит тебе открыться ему в ответ, расположить к себе, как он почувствует тебя сам, и уже не будет друга верней и искренней, чем тот эстонец, что поначалу косо смотрел на тебя. Небольшой блокнот, в котором датчанин поначалу намеревался записывать свои личные наблюдения и заметки об Эстонии, оказался исписан быстрее, чем ожидалось. И желтоватые листы таили в себе не только собственные открытия, которые Матиас делал, продвигаясь всё дальше в своём путешествии по эстонской душе. Ни один вечер не обходился без рассказов Эдуарда о родине, причём рассказы эти лишь временами затрагивали историю и уж тем более политику. Вместо этого Эдуард делился маленькими историями из собственной жизни и жизни тех, кого он знал, и эти истории нельзя было прочесть ни в одной книге. За этими, казалось бы, совершенно обыденными рассказами и случаями Матиас пытался увидеть мир, особенный мир, в котором он никогда не жил, но теперь постепенно становился его частью. Он пытался представить тех людей, о которых рассказывал эстонец, попивая свежесваренный кофе, и понимал всё отчётливей, насколько всё-таки они близки и в то же время отличны от тех, кого знал Матиас. Эдуард больше не чувствовал преград. Если пару месяцев назад он не мог связать и двух слов в общении с Матиасом, то теперь зачастую не мог наговориться, захлёбываясь в словах. Дело дошло даже до того, что, придя однажды с очередного дня в университете, эстонец подумал, что было не совсем правильно продолжать такие односторонние посиделки в гостях у датчанина. Так Матиас впервые очутился по ту сторону лестничной клетки, где стены не пестрили яркостью красок, и маленький мирок эстонца был настолько же загадочен и спокоен, как и он сам. Здесь Эдуард позволял датчанину оставаться столько, сколько душе угодно, и даже умудрялся писать дипломную работу, одновременно обсуждая с ним очередную тему. Он даже согласился помогать Матиасу в изучении и без того не самого лёгкого эстонского языка, временами забавляясь над его датским акцентом и поправляя неуклюжие фразы, которые с каждым днём становились всё более текучими. Казалось, жизнь не может идти иначе. Вот только теперь эстонец не мог вспомнить, когда прежде он действительно жил. Именно жил, зная, что где-то там, на втором этаже двухэтажного дома на улице Якобсони его действительно кто-то ждёт. Что его не совсем идеальную стряпню будут пробовать на вкус и даже нахваливать, что эти обеды и ужины вообще могут растягиваться на час и даже больше, быть чем-то большим, чем простым поглощением пищи. Что его будут слушать, не перебивая, стараясь понять. Что за дверью его встретит не тяжёлый вечно недовольный взгляд и неопределённое молчание, а весёлый щебет без конца и песни на датском, которые эстонец даже научился мало-помалу понимать. И именно тогда жизнь показала ту сторону, которую Эдуард уже даже не надеялся повстречать. Это был обычный вечер после обычного дня в университете, ставший уже обычным стук в соседнюю дверь, отзыв с той стороны и слова эстонца о том, что он будет ждать Матиаса в своей квартире — с недавних пор они ходят друг другу в гости по очереди, и сегодня как раз настала очередь Эдуарда принимать датчанина. Пока тот, по словам самого Матиаса, влезал в приличную одежду, эстонец поспешил организовать чай и любимейшие сладости Матиаса, которые даже стал припрятывать в кухонном шкафчике на тот случай, если парню захочется сладкого, хотя сам Эдуард конфеты не очень-то любил. В тот апрельский вечер на улице было необыкновенно душно: облака сгущались над городом, и пусть за весь день небо не заплакало ни разу, было понятно, что дождь может обрушиться на таллиннские крыши в любой момент. Это и поспешил заметить появившийся в дверях кухни Матиас, глядя в окно, у которого за небольшим кухонным столом уже попивал чай Эдуард, приветливо улыбаясь вошедшему гостю. В тот вечер всё шло так, как должно было идти. Последние новости, рассказы Матиаса о продвигающемся на работе мультиязычном проекте, нацеленном привлечь в Эстонию как можно больше туристов к началу сезона, недовольные отзывы Эдуарда о том, как же невыносимы бывают временами университетские профессора, которые и сами не знают, чего хотят от студентов. Тусклый приглушённый свет ложился на стены — эстонец не любил верхнее освещение, предпочитая ему спокойный свет нижних ламп, создававших особую уютную атмосферу — пар с поверхности горячего напитка поднимался и исчезал в воздухе белёсыми клубами, и новости в какой-то момент просто кончились, слова растворились в тишине, окутавшей пространство. Эстонец молча смотрел в окно, наблюдая за тем, как недовольно кучатся дождевые тучи с тяжёлом небосводе, как вдруг молчание прервал сам Матиас. — Давно ты носишь очки? — спросил он, отпивая немного горячего чая из кружки. Эстонец кинул на него слегка удивлённый таким неожиданным вопросом взгляд, уже рефлекторно поправляя на переносице очки. — Да сколько себя помню, — пожал он плечами. — И не замечаю уже, настолько давно. — А можешь снять? — последовал вопрос, ответом на который послужил ещё более заинтересованный и непонимающий взгляд напротив, и датчанин пояснил: — Всегда хотел посмотреть на тебя без них. Просьба была довольно необычной, но сами слова отчего-то заставили сердце Эдуарда тихо подпрыгнуть. Мало кто интересовался им в его жизни, это факт, но внешность не увлекала вообще никого, и всем было просто плевать, как выглядел эстонец с очками или без них. Эдуард даже подумывал найти какие-нибудь убедительные слова отказа, мол, без очков глаза болят, но потом подумал, что любые слова покажутся просто глупой отмазкой. И, отставив кружку в сторону, он взялся за дужки, снимая с себя очки, которые уже давно стали словно частью его тела, и с непривычки поморщился. Всё вокруг моментально потеряло былую чёткость, и эстонцу потребовалось некоторое время, чтобы перестать так часто моргать и щуриться, чтобы что-то разглядеть. Конечно же, он не мог заметить, что всё это время Матиас не сводил с него взгляда. — Ну как? — усмехнулся эстонец, глядя на силуэт, который по определению должен был быть Матиасом, судя по копне светлых взъерошенных волос и красному пятну, похожему на его любимую футболку. — Нравится? Красавец писаный? Секс-бомба? Ама рич бич... — Нравится, — спокойно ответил датчанин, и то расплывчатое пятно с очертаниями Матиаса сдвинулось в сторону, оказываясь ближе, и Эдуарду пришлось снова фокусировать не желающий слушаться взгляд, чтобы хотя бы поймать его в поле зрения. — А ты совсем ничего не видишь без них? — Нет, почему, вижу, — ответил эстонец, мысленно смекая, что теперь датчанин, по логике вещей, устроился сбоку от стола и смотрел прямо на него... — только совсем плохо. Нечёткими пятнышками, силуэтами. — То есть, ты можешь меня различить? — спросил Матиас, и эстонец с лёгким удивлением обнаружил в его голосе странные пониженные нотки... — Да, вроде бы как могу, — слегка напряжённо ответил эстонец и протянул руку, касаясь чего-то, что теоретически казалось плечом. — Это плечо... — ладонь медленно скользила по очертаниям силуэта, словно рисуя перед собой образ, и пальцы проглаживали кожу на шее датчанина, заставляя эстонца поверить, что он видит его как нельзя отчётливо, прежде чем сознание вообще поняло, что он творил... — Твоя шея... скулы... я, наверное, ошибаюсь? Ох, глубока и таинственна эстонская душа, подумал Матиас, и в следующий момент в его голове стало совершенно пусто. Он подался чуть вперёд, но не успел совершить желаемое, как всё ещё согревающий своей ладонью его щёку Эдуард прикрыл глаза, не в силах чётко увидеть его лицо, но чувствуя, как воздух между ними становится всё теплей. Он мог поклясться, что стук его сердца могли услышать аж в соседнем доме, и боялся, что скоро к нему в квартиру постучат, жалуясь на шум... В этот момент Матиас наклонился вперёд, обвивая руками плечи эстонца, и осторожно коснулся губами шеи в том месте, где она не была скрыта воротником футболки свежего мятного цвета. Эдуард отозвался внезапной дрожью, прошедший сквозь всё его тело от этого контакта, которого он никак не ожидал... или же ожидал, но просто боялся в этом признаться? Тем временем одного неясного касания белокурому датчанину оказалось мало, и он поцеловал его в шею ещё раз, затем ещё, на этот раз куда-то под подбородком, действуя осторожно и несколько пугливо, словно пробуя это новое, доселе запретное для обоих чувство. Эдуард оказался узником собственной неуверенности и растерянности, и он не мог осознать, что происходило в те мгновения, что тянулись сладкой патокой и не давали ему времени опомниться. Поцелуи Матиаса успокаивали, но всё ещё казались эстонскому парню чем-то, чего быть не должно, ведь это было так странно. Хотя оторвать его от себя казалось ему самой страшной пыткой... ведь этот датчанин уже давно стал его живительной силой, потерять которую он больше не хотел. Просто не мог. Тем временем Матиас испытывал если не те же чувства, что и едва заметно трепещущий в его руках юный паренёк, то определённо нечто похожее на привязанность. С эстонцем было так легко, и он не мог точно описать, что конкретно чувствует к нему, но скользил и скользил губами всё выше, оставляя мокрые следы на щеках и скулах Эдуарда, пока его глаза не заметили улыбку на его губах... Эстонец снова улыбался, улыбался своей обычной, так полюбившейся датчанину спокойной улыбкой, словно наконец нашёл место для своей души, место, где она всегда была и должна быть. Там, где ей будет хорошо и где она сможет дарить своему обладателю вечно счастливые эмоции, которые он так долго скрывал глубоко в себе. Он улыбался, понимая, что его мечты сбылись одна за другой, и его щёки едва заметно шевельнулись, подёрнутые этой улыбкой. И Матиас не смог сдержаться. Он обвил руки вокруг его талии, неволей сминая ткань футболки пальцами, и притянул его ближе. И теперь в представшей перед ними темноте закрытых глаз осталось только чувство чужих губ на его собственных губах. Поцелуй был слегка неловким поначалу. Матиас целовал его сомкнутыми губами, давая привыкнуть к этому ощущению, совершенно неторопливо — торопиться было некуда, тем более, Эдуард, его эстонец, который умудрился стать таким важным для него, даже не спросив на то разрешения, не пытался отстраниться, позволяя себе принять свои желания, вывести их на новую ступень. Эту черту он не мог переступить много лет, и теперь от одной мысли о чём его голова снова шла кругом. Датчанин же снова поцеловал его, мягко касаясь губами всё ещё не решающие открыться навстречу губы эстонца, медленно погладил руками его бока и обхватил горячими ладонями его шею — и тот, почувствовав их ласковую и в то же время в какой-то степени обязывающую хватку, тихо вздохнул, вдыхая полной грудью. Матиас, в свою очередь, не упустил своего шанса и прижался крепче к его приоткрытым от вздоха губам и чувствуя теперь уже невероятно ярко, как Эдуард отвечает ему. В тот вечер они не зашли дальше тех поцелуев, что они разделяли под звуки накрапывающего по окнам дождя, и Эдуард искренне хотел верить, что это Таллинн просто расчувствовался, наблюдая за столь чувственным началом совершенно новой истории...

***

С того момента, как Эдуард впервые открыл двери в свою квартиру на улице Якобсони, прошёл ровно год. И с тех самых пор его жизнь круто изменилась. Ушёл в прошлое диплом, забылись одинокие ночи в редком свете таллиннских огней. Выплачен и забыт как страшный сон несносный «ыппелаен», о котором так сильно любил говорить отец, подстёгивая «нерадивого сынка». К слову, забылось и всё, что когда-то терзало душу молодого эстонца, дало шанс вдохнуть полной грудью, понять всё, что могло быть не так. Впервые за многие годы отец улыбался похорошевшему сыну, вернувшемуся в старую, но всё-таки хранящую множество воспоминаний квартиру в Мустамяэ, чтобы проведать родителей и отвезти им набитый до краёв пакет любимых конфет «Калев», а мать, не в силах отказать любимому Эдику в приглашении в гости, возможно, впервые за много лет говорила то, что действительно думает. Появилась и работа, довольно часто проверяющая на выносливость и готовность действовать, но дающая понять, что без трудностей и усилий жизнь не стоит ничего. И всё так же ждал его в ставшем теперь общим доме на улице Якобсони тот, кто больше всего на свете любил эстонские конфеты и одного эстонского парня — самую прекрасную сладость, которую ему приходилось пробовать. __________________________________________ *Ыппелаен (эст. õppelaen) — так называемый студенческий кредит, который студент может получить, чтобы оплатить обучение в университете. ** Мустамяэ (эст. Mustamäe) — один из восьми таллиннских дистриктов, больше известный как спальный район города. 04/02/2016 — 05/02/2016, Tallinn