Ребенок друзей

— Как ты это сделал? Ты точно сжульничал, Стайлс! — раздраженный вопль в который раз сотрясает недолгую тишину в гостиной, и пыхтя от недовольства, мужчина небрежно откидывает свой джойстик на кофейный столик, в то время как причина его криков лишь ехидно улыбается, даже не пытаясь скрыть свое злорадство. — Ничего подобного, я просто оказался более ловким и внимательным. Кто виноват, что ты такой нерасторопный? — Придурок, — обиженно бормочет шатен и делает глоток безалкогольного пива. За выбор такого не спиртного-спиртного Гарри часто называет его неженкой, игнорируя воспоминания о беспросветных алкогольных вечеринках в молодости, на которых Луи часто перепивал всех собравшихся, и называет напиток омеги морсом. Луи плевать. Может быть совсем немного его все-таки задевают слова друга, но в большей степени ему все равно. Он прилично посадил свою печень, часто выпивая с семнадцати до двадцати шести лет, чудом не заработав алкоголизм, и сейчас уже в течении нескольких лет он относит себя к трезвенникам, хотя и не прочь иной раз, обычно сырым осенним вечером, выпить бокал хорошего вина, небрежно перелистывая страницы одной из многочисленных книг, что повсеместно разбросаны по его дому, в силу профессии и просто природной любви к чтению. Это один из тех вечеров, что в школьные и студенческие годы происходили каждые выходные. Они собирались небольшой шумной компанией в доме Томлинсонов, и заказывали множество различных блюд, на любой вкус и настроение, хотя заранее знали, что особым успехом будет пользоваться лишь пицца. Вечер начинался с болтовни о прошедшей неделе, плавно перетекая в игры на приставке, после возвращаясь к первоначальной болтовне, которая, после выпитого алкоголя, была уже более развязной, и, зачастую, абсурдной, в большинстве своем затрагивая странные темы, сродни рассуждениям о важности дезодорантов для ног и долгими догадками о том, куда же все-таки исчезает второй носок после стирки. Эти разговоры всегда случались ближе к середине ночи и имели стойкий привкус алкоголя на языке. У них была небольшая, но крепкая компания из шести человек. Эштон, который обычно выпивал одну-полторы бутылки пива и уходил домой, ссылаясь на домашние заботы, о которых парни и так прекрасно знали, и напоминать о них не было никакой надобности. Кстати говоря, он был старше их всех и именно ему приходилось покупать алкоголь. Зейн, который пил мало просто потому, что всегда быстро засыпал, имея хронический недосып и как следствие умение отключаться в любое время, стоило лишь больше получаса просидеть на одном месте, не меняя положения. Лиам не особо одобрял алкоголь, но пил из уважения, при этом всегда зная свою меру. Он выпивал не больше двух бутылок, и, поговорив немного, вскоре тоже засыпал, последов примеру Зейна. И Луи всегда это раздражало. Найл был тем парнем, кто в начале громче всех кричал, что в этот раз и капли в рот не возьмет, а когда алкоголь заканчивался, вновь кричал громче всех, но в этот раз уже о необходимости срочно найти что-то еще. По-больше и по-крепче. Луи выпивал много, никогда не чувствуя своего недосягаемого предела, и засыпал крайне редко, чаще всего находясь в своем уме, не обращая никакого внимания на количество выпитого алкоголя, потому что тот никогда не мог сморить его, наоборот, будоража сознание и толкая на приключения или хотя бы долгие разговоры о безумных мечтах и планах. А Гарри… с ним каждый раз было по-разному. Зачастую он был Найлом, иногда Луи, изредка Лиамом и практически никогда Зейном. Он умудрялся совмещать в себе разные типы людей и никого это не удивляло, ведь это Гарри. Он всегда был немного не от мира сего. В их компанию недолгое время был вхож Алекс — младший брат Гарри и просто не умеющий держать язык за зубами, хитрый мальчишка, и старший Стайлс не одобрял такое положение дел, так что, в конечном итоге болтливый парень был изгнан из узкого круга доверенных лиц. После домашних советов (они называли это именно так, ведь назвать тихий еженедельный сбор вечеринкой — язык не поворачивался, а ночевка — слишком просто для такого рода встреч) всегда остаются двое людей, которые засыпают позже всех, до этого долго и тихо разговаривая о чем-то своем. Обычно этими людьми были Гарри и Луи. И оба бессовестно солгут, если скажут, что эти разговоры не были лучшей частью ночи. Разговаривая о мелком, но важном, обо всем на свете и в тоже время абсолютно ни о чем, они растворялись в своем тайном личном мире, который делили на двоих. Эти разговоры всегда были важной частью их жизни, и, порой, случалось так, что только ради этого разговора один из них так отчаянно желал, чтобы неделя скорее закончилась, и он мог снова очутиться в куче одеял и подушек, разложенных по полу в небольшой гостиной Томлинсонов, чтобы под сопение друзей и тихий шум телевизора говорить-говорить-говорить до первых лучей солнца и сиплости в уставших голосах, всегда оставляя предложения недосказанными, но верно додуманными. Луи тяжело вздохнул, проводя большим пальцем по влажному горлышку бутылки. В силу занятости, они уже давно не собирались все вместе на ночевки, но, к всеобщему облегчению, поводов для встреч и вечеринок было более, чем достаточно. Взять хотя бы дни рождения самих друзей и их детей, и вот — уже девять поводов для встреч и их было бы одиннадцать, если бы Эштон с сыном не сменили место жительства на более отдаленное от дождя с сыростью и более приближенное к океану и круглогодичному лету. А если вспомнить про день рождения жены Лиама, Шерил, всех родителей, многочисленных братьев и сестер, каких-то не очень далеких друзей, спонтанные выезды на природу и просто памятные даты, то и вовсе получалось, что они все железно встречались как минимум два раза в месяц. Это, конечно, не сравнится с ежедневными встречами в школе и университете, как было большую часть их жизни, но все равно встречи происходили с завидной регулярностью, не давая друзьям позабыть друг о друге или же просто отдалиться, как это часто бывает с возрастом. Это обычный субботний вечер: нет какого-то памятного события и никто из них не отмечает сегодня свой день рождения. Самый обычный ноябрьский вечер, но, тем не менее, Луи неспроста позвал Гарри сегодня. У него есть важный разговор, который он обдумывал несколько месяцев. Много раз он репетировал вслух, в первый раз даже пугаясь тому, как эти слова звучат за пределами его черепной коробки. Бессчетное количество раз он полностью менял и переписывал слова, пытаясь подобрать более легкие и простые, чтобы его предложение не звучало настолько дико и безумно. Он проводил дни в раздумьях, продумывая разные ходы и варианты развития разговора, пытаясь предугадать реакцию Стайлса, чтобы быть готовым к любой. Луи был полностью уверен в себе, точно зная, что и как он хочет сказать. Он был спокоен и сосредоточен даже тогда, когда около двух часов назад Гарри появился на его пороге. Но сейчас, когда настало самое подходящее время, когда нужно начинать действовать, пока Стайлс только слегка пьян, находясь в полном понимании происходящего, но чувствуя себя немного расслабленнее, чем обычно, Луи с ужасом понимает, что в его голове нет ни одной мысли. Все слова, которые он так кропотливо подбирал и заучивал несколько месяцев, просто испарились. Исчезли. Покинули его, оставив ни с чем. В теории все было так легко, а на практике, когда настал момент истины, Луи понимает, что не знает, как начать разговор. И это полный провал. Он представлял, что в какой-то момент он просто скажет «эй, Гарри…» и дальше спокойно произнесет еще пару-тройку слов, но… Вот он, Гарри, сидит менее, чем в метре от него, сжимая в руках джойстик и увлеченно следя за футболистами на экране, изредка бормочет ругательства, прикусывая нижнюю губу, и Луи понимает, что даже рот не может раскрыть. Слишком страшно шагать в неизвестность. Слишком страшно быть непонятым одним из самых близких и главных в его жизни людей. В уголках глаз немного покалывает, и он делает новый глоток, решаясь. Будь, что будет. Он должен попробовать, иначе никогда не узнает, был ли у него хотя бы небольшой шанс. Он решает начать издалека, чтобы прощупать почву и, в случае чего, иметь возможность остановиться. — Помнишь те времена, когда мы вот так вот собирались все вместе каждые выходные? — Ага-а... — медленно отзывается брюнет и, казалось бы, он совсем не слушает, слишком погруженный в игру, но Луи знает, что Гарри никогда не погружается в виртуальность настолько, чтобы абстрагироваться от реальной жизни, попросту не желая пропустить что-то важное в речи собеседника. — Кажется, словно это было совсем недавно, всего пару месяцев назад, не больше. Но потом ты вспоминаешь, что в начале мая дочке Хоранов исполняется пять, у Лиама и Шерил третья дочь на подходе, а Эш уже три года живет в Калифорнии со своим сыном, которому уже вовсе не четыре года, каким он сохранился в моей памяти, ему, черт возьми, десять! С ума сойти. Когда все вокруг успели обзавестись детьми? Я один как неприкаянный. — К чему ты клонишь? Глубокий вдох. — Я хочу ребенка, — на выдохе проговаривает Луи и замирает, понимая, что впервые в жизни признается об этом кому-то. Медленно сглотнув, он произносит слова во второй раз, но немного тише и спокойнее. Увереннее. — Да… Я хочу родить ребенка. — Оу. И последующая тишина, повисшая в воздухе тяжелым смогом. Луи начинает нервничать, думая, что Стайлс не заинтересован в разговоре такого плана и у него нет ни одной идеи, как разговорить друга, но число пропущенных голов и ошибок альфы стремительно ползет вверх, красноречиво демонстрируя растерянность Гарри. Шатен уже было раскрыл рот, сам не зная, что собирается сказать, когда Стайлс начинает говорить, неловко прокашлявшись. — Кхм… Ну… Я так понимаю, что для начала тебе нужен надежный альфа, способный содержать тебя и вашего ребенка. У тебя был такой, — уже тише добавляет мужчина, словно надеясь, что второй не услышит. Но Луи услышал. И он не может позволить себе проигнорировать эту реплику. — Тайлер был… не тем человеком, с которым заводят детей, — Луи выдерживает небольшую паузу, во время которой Гарри не произносит ни слова. Стайлс никогда не задевает темы просто так, и если он хочет поговорить об этом, хочет услышать мнение Луи на этот счет, - Томлинсон готов рассказать честно и откровенно. Черт, да он сделает все, что угодно, лишь бы Гарри понял его и пошел ему навстречу. — Он тот, с кем путешествуют, никогда не сидя на месте и, как принято говорить, пробуя жизнь на вкус. Он тот, кем можно вдохновиться и найти стимул к жизни, даже в самое тяжелое время. Он тот, для кого пишут стихи и поют песни. Он тот, из кого жизнь бьет ключом и рядом с кем воздух искрится. С такими, как он, не заводят детей. От них не ждешь никакой стабильности. Это особенный вид людей. Уверен, и в твоей жизни тоже были такие. Таких можно только любить и наслаждаться тем отрезком жизни, который судьба благородно отвела тебе на нахождение рядом с этим человеком. Быт их погубит, вытянув всю жажду к жизни. Признаюсь, я любил его, — мужчина ненадолго замолкает, вспоминая темноволосого худощавого парня со странными татуировками, имеющими тайный, одному только альфе известный смысл. Он вспоминает все те мелочи, что сохранились в его памяти и понимает — это была любовь. Вне всякого сомнения. — Да, я точно любил его. Любил сильно, в какой-то степени даже безрассудно, но я никогда не допускал мысли о совместных детях, понимая, что семейный очаг, каким его принято считать, и серость одинаковых дней погубят его, как морскую рыбу, выпущенную в пресную воду. Он рожден не для того, чтобы быть одним из большинства. И если бы я попытался сделать его более… домашним, из этого не вышло бы ничего хорошего. Он никогда не хотел всей этой… обыденности и лишней ответственности за чью-то жизнь. Он никогда не хотел детей и неоднократно говорил об этом. Он считал, что у него другой путь в этой жизни и кто я такой, чтобы переубеждать его и сбивать с того пути, который он считает правильным. — Я практически не знал его, — после недолгой паузы произносит Стайлс, — так что не могу судить о верности твоих рассуждений, но я знаю тебя, и так же я знаю, что разбрасываться словами — не в твоем духе, так что… доверюсь тебе. И все-таки… сперва тебе нужен альфа. Это самый первый пункт. Без альфы ты не сможешь завести ребенка. Надежный, способный обеспечить вашу семью... И ни в коем случае он не может быть скрупулезным занудой-всезнайкой, ни за что. Ты не выносишь таких придурков. — Мне не нужен надежный и хороший альфа, — ломко тянет шатен, рассматривая профиль друга, который, судя по всему, не хуже его самого знал, какой спутник жизни действительно подойдет Томлинсону. Но вот только есть небольшая загвоздка: — Точнее… я не собираюсь заводить отношения. Он ловит быстрый нахмуренный взгляд, выражающий немой вопрос и сглатывает вязкую слюну. Это сложно, Боже, ну почему это должно быть так невыносимо сложно? — Я хочу родить ребенка и посвятить ему остаток своей жизни, пусть даже и велика вероятность, что жертвы будут неоправданны и в глубокой старости я буду забыт и сослан в дом престарелых. Это звучит дико, но это именно то, чего я хочу уже… несколько лет. Ребенка. Моей маме нужен внук, а мне объект заботы и стакан воды в старости. Я добился всего, чего хотел в этой жизни. Уже, как принято говорить, пожил для себя, нагулялся. Я посмотрел на мир, получил хорошее образование и работу, у меня есть любимое дело, но… — Луи чувствует себя жалко, сознаваясь в этой настолько омежьей слабости и ему хочется забыть эту часть разговора, в которой ему приходится признаваться в своем отчаянном одиночестве, которое он сам до конца не признает, — жизнь как будто пустая. Чего-то очень важного не хватает. И это… это не совсем та любовь, Гарри. Это жажда заботиться о ком-то очень-очень близком. Он закусывает щеку изнутри и рассматривает свои пальцы, избегая взгляда зеленых глаз, боясь увидеть в них жалость и сочувствие. — Я каждый день просыпаюсь в шесть тридцать, готовлю себе крепкий кофе и несколько сандвичей на обед, завтракаю кашей или хлопьями, затем сажусь в машину, ровно четырнадцать минут трачу на то, чтобы выехать на главную трассу и доезжаю до университета за тридцать минут. Провожу три лекции, обедаю, затем провожу еще две и еду домой. Остаток дня обычно трачу на просмотр сериалов или проверку работ студентов. Около восьми вечера звоню маме или кому-нибудь из девочек и ложусь спать в одиннадцать. А на следующий день все повторяется вновь. Как день сурка, понимаешь? Ничего не меняется, да и, признаться, меня устраивает тихая жизнь — мне не нужны клубы и вечеринки, не нужны путешествия и глупые хобби. Мне нужно то, что дополнит ту жизнь, которую я имею сейчас, и, я уверен, ребенок — это именно то, чего мне не хватает. Я не отношусь к этому как к временной потребности и прихоти, я понимаю, что ребенок — это не игрушка и не домашнее животное, которое можно отдать кому-нибудь из друзей, если в один день он надоест. Я знаю о всех трудностях воспитания детей, потому что, Боже, я вырос в доме переполненном детьми, и я точно знаю, что готов. Это самая большая ответственность, которую я только могу взять на себя в своей жизни, и я более, чем готов к ней. — Ладно, допустим, ты убедил меня. Но как ты собираешься забеременеть, если тебе не нужен альфа? От святого духа? — саркастически прыская, Гарри пытается казаться безразличным и скептичным, наконец-то чудом забивая гол в ворота соперника. Луи делает глубокий вдох. — Есть такая вещь, как донорство генетического материала. — Что? — нахмурившись, Стайлс поворачивается к омеге с удивленным лицом, пропуская черт знает какой гол и наконец-таки ставя игру на паузу, он с шумным вздохом откидывается на спинку дивана. Он не может больше прятаться от этого разговора, особенно теперь, когда он принимает такие обороты. — Ты собираешься родить от какого-то неизвестного тебе альфы? Ты понимаешь, что он может оказаться кем угодно? Психом, маньяком, носителем какого-нибудь генетического заболевания или просто темнокожим. Зачем тебе все это дерьмо? Теперь, когда все внимание приковано к нему, Луи чувствует легкую дрожь в коленях от проницательного взгляда зеленых глаз, переполненных недоумением. И под этим взглядом он чувствует себя еще более не комфортно, словно жук под микроскопом. Хотя откуда ему знать, как себя чувствует жук под микроскопом? Но внутреннее чутье подсказывает ему, что он не ошибается в своем сравнении. В горле пересохло, и неловко сглатывая вязкую слюну, Луи думает, что если бы он мог, то обязательно бы покраснел сейчас. — Что за расизм, Стайлс? — надеясь разрядить обстановку, он издает тихий смешок, который выходит сродни нервному, нежели шутливому, и на Гарри это вовсе не подействовало. Громко сглатывая, шатен пытается собрать мысли и сказать что-то вразумительное, способное разъяснить ситуацию. — Нет, он не… он не темнокожий, тот парень… Да, у него светлая кожа… Знаешь, я… не совсем точно выразился… Вот они и подошли к самому главному. Дорога назад еще видна, но Луи не из тех, кто идет на попятную. Он из тех, кто сжигает за собой все мосты, даже если знает, что впереди догори может и не быть. Уж лучше он утонет в реке, что журчит под горящими мостами, чем хотя бы на мгновение посмеет отказаться от своей цели. — Гарри, я собираюсь родить от знакомого альфы, — осторожно произносит омега, стараясь не опустить взгляд и не сломаться под напором напряженного и внимательного друга, — и я на сто процентов уверен в его здоровье, ведь он никогда не болел ни чем серьезнее осенней простуды… У него хороший иммунитет, не смотря на все те эксперименты, которые он проводил со своим физическим и психологическим здоровьем. Между бровей Стайлса залегла складка, свидетельствующая о полной сосредоточенности, и Луи как никогда чувствует всю ценность каждого произнесенного им слова. — Ребенком он часто выбегал зимой на улицу в одних тапочках и пижаме, чтобы затащить домой выбежавшую кошку, такими трюками заставляя свою мать терять сотни нервных клеток. А ему хоть бы что. И могу заверить тебя, что у него завидная родословная, и темнокожих там точно нет. Он, можно сказать, голубых кровей. Гарри хмурится сильнее, пытаясь понять, о кем идет речь. Описание кажется ему таким знакомым, но он просто не понимает, упуская что-то важное. Луи хочется испариться. Он чувствует, как футболка неприятно прилипает к его потной спине и одергивает ее, неловко кашляя. — Его прадед был тайным бастардом одного из принцев Англии. Это государственная тайна, но он рассказал мне ее, когда мне было восемнадцать и я, сгорая от сорокаградусной температуры, умирал от гриппа в городской больнице Манчестера. Возможно, именно это откровение и вернуло меня к жизни, а не все эти бесконечные уколы и капельницы. Представляешь, носители королевской крови живут среди нас, ходят с нами в одну школу, становятся нашими коллегами на работе или даже лучшими друзьями, а мы даже не подозреваем об этом. Их взгляды встречаются. Луи выглядит в равной степени взволнованным и спокойным, а Гарри — потерянным. Томлинсон не может понять его эмоции. Это что-то среднее между осознанием, недоумением, ярко выраженным смятением и поиском ответов в тишине. Он словно сбит с толку. — Он хороший альфа, Гарри. Если жизнь ставит тебя перед выбором — остаться в одиночестве на крайне неопределенный срок или обрести маленькое счастье при помощи донорства, именно у таких альф нужно просить помощи. — Это я, — спустя некоторое время рассеяно говорит альфа, все так же неотрывно смотря другу в глаза. — Это ты, — робко кивая, соглашается омега, точно также не отводя взгляда. Прямо сейчас он, как никогда, больше всего в жизни боится потерять эту очень важную невербальную связь между их душами. — Я прошу тебя стать… донором генетического материала для… меня. Он не видит того презрения и осуждения, которого боялся каждой клеточкой своего тела и всем пространством своего сознания. Лишь сметание и путаница. — Послушай, Луи… тебе всего лишь двадцать девять. — Мне уже двадцать девять, Гарри. Через три недели мне исполнится тридцать лет. Треть жизни будет пройдена, возможно и вовсе половина. Возможно и больше, кто знает. Я больше не хочу терять время на пустые дни. — И ты… я не понимаю. Ты серьезно хочешь родить ребенка с моими генами? — Луи осторожно кивает и мужчина напротив него в неверии мотает головой в разные стороны. Нарастающие волны напряжения, исходящие от альфы, заставляют Луи нервничать больше прежнего. — Это безумие, — Стайлс нервно хмыкает, неловко ерзая от неожиданно обрушившегося на него дискомфорта, — я словно в сериале для домохозяек. — Гарри, пожалуйста, просто выслушай меня, — спокойно начинает омега, пытаясь успокоить нарастающую панику мужчины, — я не прошу от тебя обручальное кольцо и половину твоего дома. Мне не нужна какая-либо финансовая поддержка с твоей стороны, не нужно признание этого ребенка. Мне, фактически, вообще ничего от тебя не нужно, кроме твоей семенной жидкости. Никто, кроме нас двоих, не будет знать, кто отец-А этого ребенка. Все, что я прошу от тебя — это приехать утром в клинику, сдать анализ крови и после недолгой беседы с врачом, зайти в специальную комнату и немного пофантазировать о Меган Фокс в ее лучшие годы. На этом все. Я не прошу от тебя физического контакта. Тебе всего лишь нужно подрочить для меня в маленькую баночку. — Подожди, что? Какого черта, Луи? Я должен дрочить в баночку? — он выпускает нервный смешок, зарывая пальцы в свои волосы, тщетно пытаясь успокоиться. — Этот сериал с каждой минутой все интереснее. — Что не так? Что тебя смущает? Да брось, Стайлс, ты дрочил в носок в юности и не видел в этом ничего странного, а сейчас тебя смущает пластиковая емкость? — Луи по-доброму усмехается, пытаясь разрядить атмосферу глупой шуткой, что, в прочем, не дает никакого положительного результата, а лишь еще больше заставляет Стайлса насупиться, и Луи устало вздыхает. — Или ты переживаешь, что станешь еще чьим-то донором? Этого не будет, Гарри. Мы заключим договор, в котором будет четко прописано, что этот генетический материал исключительно для одного омеги. И этот омега — я. — Баночки, договоры, дети… Господи, да я же просто пришел с другом пива попить, а в итоге меня просят стать чьим-то отцом. Я не хочу быть ничьим отцом, черт возьми! И тем более отцом твоего ребенка! — Луи меняется в лице, чувствуя резкую боль где-то в грудной клетке, и прежде чем он успевает сделать какие-либо выводы, Гарри торопливо подымается с дивана, запинаясь об столик, тут же начиная судорожно ловить покачнувшиеся полу-пустые стеклянные бутылки и миску с чипсами, при этом торопливо приговаривая: — Нет-нет-нет! Не в этом смысле, боже! Ты потрясающий, один из лучших омег, которых я когда-либо встречал на своем веку, но, блять, ты же мой друг, Чертов Иисус… Блять, Луи, ты спятил! — Эм-м… Я не… — сбитый с толку и обескураженный, Томлинсон тупо уставился на друга, шевеля губами, словно рыба, не в силах выдавить из себя что-то вразумительное. Он не ожидал, что из пусть и негодующего, но, в целом, спокойного состояния, Гарри так быстро переменится в напуганного и сметенного. — Мне нужно домой, уже поздно, — Луи бросает заторможенный взгляд на висящие на стене позади Стайлса часы, приметив, что короткая стрелка едва ли перевалила за восьмерку, но он слишком растерян, чтобы как-то отреагировать. Он приходит в себя только когда слышит как в коридоре с невероятной спешкой Стайлс натягивает замшевые ботинки, не волнуясь о шнурках, и Луи только и успевает дернуться в сторону прихожей и крикнуть «Гарри, постой!», в ответ слыша «Я напишу тебе позже, Луи!» и последующий громкий хлопок входной двери, оставляющий после себя звенящую тишину, отдающую невыносимой пустотой где-то в груди Томлинсона.

***

Луи Томлинсон 8:23 pm / 30 nov Прости, что сказал это так неожиданно. Мне стоило быть более осторожным в словах. Мне жаль.

Прошло два дня. Гарри так и не написал ему, и дойдя до последней стадии отчаяния, Луи решает написать первым. Он нервно стучит пальцем по задней крышке телефона, вот уже в течении десяти минут неотрывно пялясь на экран. Гарри в сети, и, очевидно, он пытается игнорировать сообщение, сводя Луи с ума. Омега буквально вздрагивает, когда видит надпись «прочитано», и всплывшее через несколько мгновений окошко с левой стороны, оповещающее о том, что собеседник на том конце набирает сообщение. Гарри Стайлс 8:36 pm / 30 nov Нет, это ты меня прости. Я повел себя как придурок.

Луи Томлинсон 8:37 pm / 30 nov Мне все равно жаль, что я втянул тебя в это. Я должен был… найти кого-то другого, наверное.

Гарри Стайлс 8:37 pm / 30 nov Например? Луи не знает. Он правда не знает, что ответить. Он никогда не рассматривал кого-то другого, кроме Гарри. Томлинсон решает не юлить и отвечать честно.

Луи Томлинсон 8:40 pm / 30 nov Я не знаю. С самого первого дня, когда эта идея начала зарождаться в моей голове, я видел только тебя.

Гарри Стайлс 8:40 pm / 30 nov [Прочитано] Луи ждет около минуты, но Гарри ничего не отвечает.

Луи Томлинсон 8:42 pm / 30 nov Я напугал тебя позавчера вечером, да? Своей просьбой.

Гарри Стайлс 8:43 pm / 30 nov Шокировал, если честно.

Луи Томлинсон 8:43 pm / 30 nov Мне жаль. Мне жаль, что ты единственный мужчина в моей жизни, кого я вижу в роли отца своего ребенка. Мне жаль, что я не вижу никого, кроме тебя. Мне жаль, что я настолько жалок и не могу доверять никому, кроме тебя. Мне правда жаль.

В уголках глаз неприятно покалывает. Гарри Стайлс 8:45 pm / 30 nov Это мне жаль. Жаль, что ты опустил руки и отчаялся до такой степени, что хочешь завести ребенка от такого как я. Томлинсон чувствует мокрую дорожку на своей правой щеке и небрежно смахивает влагу с лица, делая глубокий вдох.

Луи Томлинсон 8:47 pm / 30 nov Ты всегда принижаешь себя.

Гарри Стайлс 8:51 pm / 30 nov Всего лишь трезво оцениваю ситуацию. Я еле закончил университет в свое время. У меня были проблемы с законом из-за марихуаны. Меня постоянно выгоняли со всех работ, потому что я всегда был и остаюсь ветреным и безразличным. У меня и по сей день не было бы никакой достойной работы, если бы Робин не взял меня к себе. Я был зависим от наркотиков. Я причинял себе вред. И это лишь малая часть всего того дерьма, из которого я состою. И зная все это, ты все равно хочешь, чтобы я стал донором. Из всех возможных вариантов, я — самый проигрышный. Ты знаешь обо всем этом, но так упорно игнорируешь. Зачем? Он знает. Это случилось после того, как Линетт, девушка на которой Гарри был женат два года, ушла от него, разрушив весь его мир, и напоследок признавшись, что ребенок, которого Гарри так сильно ждал и желал, был вовсе не от него. Гарри был на дне, проводя недели в пьяном угаре, а когда этого стало мало, он начал принимать что-то потяжелее. Сперва это были различные лекарства, позже в ход пошли амфетамины, а затем и метамфетамины, кокаин, ленивые попытки суицида во время прихода и серьезные самоизувечивания, когда удовольствие от волшебной пыли и таблеток исчезали. После Гарри лежал в клинике, не желая никого видеть, в то время когда Луи беззаботно жил в Норвегии и во всю готовился к свадьбе со своим тогдашним парнем, Тайлером. А еще Луи помнит тот день, который начался с прослушивания автоответчика. Это был Найл. Ни Зейн, который был лучшим другом Томлинсона, ни Лиам, который был самым близким другом-альфой Гарри, ни Джемма, ни Энн, и даже не мать Луи, которая тоже все знала. Это был Найл. Тот самый Найл, с которым они никогда не были близки, даже будучи друзьями, много лет состоящими в одной компании. И Найл рассказал ему, через что проходят его близкие, пока он проводит дни в свадебных салонах и выбирает цветы для украшения банкетного зала. «Луи, здравствуй, это Найл… Найл Хоран. Прости, если отвлекаю, но, думаю я обязан сказать тебе, потому что они… все они не собираются делать этого. И он. Он не хочет, чтобы ты знал, но… он не сможет без тебя. Гарри, он… он лежит в клинике. У него терапия и он проходит курс лечения от наркозависимости. Все проходит очень… очень тяжело. Он там уже почти три месяца, и до сих пор нет никаких сдвигов. Он не хочет бороться за свою жизнь. Мне сложно говорить, прости, и Зейн может услышать, поэтому просто… приезжай. Пожалуйста. Я знаю, что тебе нет никакого дела до этого, у тебя там такое важное событие намечается, но, ради всего святого, Луи, я умоляю тебя, найди всего один день для него. Он начнет бороться, если увидит, что он нужен тебе. У вас ведь… совсем не дружеская связь. И даже не смей спорить, Томлинсон, — у нас у всех есть глаза и мы умеем ими пользоваться. Просто… один день, Луи. Найди для него только один день». И Луи нашел. Он нашел не только день. Он нашел неделю, месяц и практически год. Ежедневные визиты, долгие разговоры и эмоциональные срывы Гарри, которые он выплескивал на омегу. Луи терпел все это ради него. Тайлер был против, поставив его перед выбором, и Луи, ни секунды не сомневаясь, выбрал Гарри. Он любил Тайлера, но Гарри всегда был для него намного больше, чем любовь. Он был его другом. Гарри Стайлс 8:53 pm / 30 nov Я не хочу, чтобы у твоего ребенка были гены неприспособленного к жизни бывалого наркомана и какие-то проблемы с психикой. Он не заслужил этого. Ты не заслужил этого.

Луи Томлинсон 9:07 pm / 30 nov Ты не такой, Гарри. Ты не наркоман и не псих. Ты просто однажды сломанный человек, которого годами по кусочкам собирали близкие тебе люди. Я знаю настоящего тебя, Гарри. Ты самый чистый и добрый человек. Самый откровенный и преданный. Ты доверял, и тебя предали, Гарри. Тебя сломали, разрушили, но ты смог вернуться к прежнему себе. Ты снова стал тем же Гарри, пусть теперь и менее доверчивым и более закрытым, но ты смог. Ты сильный, невероятно сильный и крепкий духом. Жизнь пыталась уничтожить тебя и ты почти поддался, прогнулся под этой непосильной тяжестью, но все равно выстоял. Ты по-прежнему здесь, с нами. Ты просыпаешься по утрам, искренне улыбаешься, правда только лишь нашей крестной дочери и дочкам Лиама, и всё так же слабо смеешься от щекотки. Ты по-прежнему жив. И понимая, что я никогда не смогу осмыслить всю твою внутреннею силу, никогда не смогу быть с тобой на ровне — это заставляет мою душу разрываться от гордости, что ты есть в моей жизни. Быть твоим другом — гордость для меня. Вот каким я вижу тебя. И не только я. Найл, Зейн, Лиам, твои родители, все наши знакомые — все они видят тебя именно таким, а не потерянным и неприспособленным к жизни мужчиной. И я надеюсь, что однажды и ты перестанешь быть таким жестоким по отношению к себе и увидишь себя таким, какой ты есть на самом деле.

Гарри Стайлс 9:09 pm / 30 nov Если я сейчас приеду, у нас получится нормальный разговор?

Луи Томлинсон 9:10 pm / 30 nov Это ничего не изменит.

Томлинсон закрывает приложение, а затем и вовсе отключает телефон, не желая получать ответ на свое сообщение, и утыкается лицом в подушку, давая волю накопившимся за долгое время слезам. Он плакал из-за того, что вот уже много лет не мог донести до друга то, как он незаменим. Плакал от бессилия. Плакал от того, что не мог подарить матери долгожданного внука, а себе столь желанного ребенка. Вспоминая каждую мелочь, по крупицам собирая самые скверные моменты своей жизни, он доводил себя до слез еще больше, стараясь выжать максимум. Он вспомнил о парне с четвертого курса, у которого были огромные долги по литературе, которые он так отчаянно пытался исправить и который был так похож на Гарри: такие же зеленые глаза с плескающейся на дне безалаберностью, ямочки и легкий смех. Юность в чистом виде. И только отсутствие кудрей напоминало Луи, что этот парень-альфа — всего лишь один из десятков его студентов, а вовсе не тот, кому принадлежит его душа. Луи плачет до тех пор, пока ему не становится физически больно. Он заходится в истерике, и уже не в силах ее остановить, ощущая с каждым частым вдохом все больше нарастающую боль в грудной клетке. Заставляя себя встать, держась за стенку, как умалишенный старик, он медленно направляется в сторону кухни, еле волоча ноги, задыхаясь и икая от слез. Он рыщет рукой по стене, с трудом нащупывая включатель и бросается к шкафу с аптечной полкой, небрежно расталкивая пластины и баночки с таблетками, ища пилюли в оранжевой пластиковой упаковке. Он чувствует новый приступ удушья, хватаясь рукой за горло, словно это может как-то помочь. Отблеск яркого света за окном на долю секунды привлекает его внимание и он видит как на заднем дворе останавливается машина Гарри, прямо перед окнами кухни, и через несколько мгновений из машины появляется как всегда хмурый Гарри, замечающий Луи. Омеге кажется, что все замерло в это короткое мгновение. Томлинсон видит, как из привычного безразличия и задумчивости лицо альфы стремительно наполняется страхом и паникой, когда он видит ужас, застывший лице беспомощно сжимающего свое горло друга. Луи не помнит, что было дальше. Комната плывет слишком сильно. Он не помнит, как Гарри забежал через заднюю дверь и как оказался рядом, падая на колени перед осевшим омегой, в панике, граничащей с истерикой, пытаясь выяснить, что с ним происходит. — Что ты принял? Что ты принял, Луи? Грозное рычание, за неимением других рычагов воздействия и бессильный гнев, пока до альфы наконец не доходит, что у друга сильнейшая паническая атака, которых не случалось уже несколько лет. Все длится секунду, или целую вечность. Луи не знает — страх стирает чувство времени. — Дыши, Луи, ты должен просто сделать вдох! Ты можешь! Ты делал это миллиарды раз. Просто впусти воздух. Дай ему проникнуть в твои легкие. Расслабь тело, Луи. С тобой все в порядке, это только в твоей голове, ты слышишь меня? Прими это. Прими то, что ты задыхаешься! Смирись, черт возьми! Ты должен расслабиться. Все это только в твоей голове. Отпусти это! Краем сознания Луи и сам все это знает. Знает, что может остановить этот мнимый неизбежный конец, если заставит себя поверить в него, подыграет своему сознанию, но он просто не может заставить себя рационально мыслить. Не сейчас, когда в его голове звучит перезвон из колоколов и он сгорает от паники, сквозь темную пелену видя испуг на лице Гарри и его отчаянную мольбу. И в тот самый последний момент, когда Луи понимает, что… вот и все, это конец, конец его толком не состоявшейся жизни, что это его последнее мгновение, которое от встретил на руках у своей родственной души, он отпускает страх. Ему больше не страшно — он готов принять свой уход. Он принимает неизбежный конец и отпускает все страхи, отдав остатки воздуха своему последнему выдоху. За которым тут же следует такой привычный легкий вдох. Словно ничего и не было. Словно он не умирал на протяжении последних минут. Он повторяет снова и снова, видя вселенское облегчение в глазах сидящего напротив него мужчины. Гарри прижимает часто дышащего Луи к своей груди, который цепляется за Стайлса железной хваткой, не помня себя, и гладя друга то по голове, то по дрожащей спине, альфа целует карамельные волосы, шепотом приговаривая слова благодарности высшим силам. — Я сделаю для тебя все, что угодно. Если ты действительно так сильно нуждаешься в этом ребенке — я согласен. Мы сделаем это.

***

— Почему именно искусственное оплодотворение? — И тебе привет, — тихо хмыкает омега, машинально осматривая аудиторию. У Гарри было одно уникальное качество: звонить по важным причинам в самое неудачное время. Вот и сейчас он не изменил своим привычкам. Судя по фоновому шуму, мужчина уже закончил свой рабочий день и сейчас ехал на машине домой, в то время как у Луи еще идет последняя лекция, вести которую было уже настолько утомительно, что омега решил просто дать студентам три страницы учебника на конспект и небольшой, максимально легкий тест, ответы на который можно найти на самой первой ссылке, вбив в поисковик первый вопрос. Томлинсон думает о том, что, скорее всего, уже совсем скоро друг будет проезжать мимо университета и думает о том, стоит ли ему попросить альфу забрать его и подкинуть до дома, мимо которого он так же будет проезжать. Дело в том, что машина Луи раскапризничалась сегодня утром, отказываясь заводиться и вынуждая омегу пересесть на общественный транспорт, в котором он не бывал уже лет эдак десять и не хотел бы снова на него пересаживаться. — Привет, — небрежно бросает Стайлс, — и все-таки почему именно этот способ? — Он самый надежный, да и сам понимаешь, с первого раза довольно трудно… добиться желаемого результата, а этот вариант оптимален тем, что практически полностью гарантирует успех с первого раза, но и, в случае неудачи, дает неограниченное количество попыток. — А ты читал побочные эффекты? А я тебе расскажу, — Луи закатывает глаза, в очередной раз окидывая пишущих студентов внимательным взглядом, — во-первых: у омеги снижается иммунитет, так как подсаживаемый эмбрион, по сути, нечто чужеродное, от чего организм пытается избавиться. Во-вторых: тебе придется пить чертову тонну таблеток, которые необходимо принимать в течении всех месяцев беременности, и после нее, дабы не случился выкидыш или еще что-то более ужасное. Я не буду говорить о таких мелочах как головокружение, головные боли, депрессия, повышенное давление, сухость и жжение в сам понимаешь каком месте, рвота, ожирение, и просто скажу, что из-за этих чудотворных лекарств страдают почки, печень, поджелудочная железа, сердце и вся твоя репродуктивная система… — Ты читаешь это откуда-то? — перебивает Луи, потому что, Господи, да, естественно он читал о побочных эффектах, и все это кажется ему смутно знакомым. — Нет, я за рулем. Мне хватило одного раза, чтобы запомнить весь тот ад, на который ты пойдешь из-за моего согласия. А теперь дай мне договорить, — Томлинсон слышит как кто-то позади или перед машиной Стайлса приглушенно сигналит и звук опускающегося стекла, за которым следует красноречивое «Какого черта ты сигналишь? Не видишь красный свет? Ты из пробирки или что?». Омега выпускает тихий смешок, устало потирая лоб. От этого нестабильного придурка он собирается родить ребенка. — О чем я говорил? А, точно, теперь возможные пороки развития ребенка, — Гарри шумно вздыхает, продолжая все тем же спокойным тоном, хоть теперь в нем и проскальзывают нотки раздражения, — расщепление губы и нёба, дефекты межпредсердной и межжелудочковой перегородки сердца, недоразвитие прямой кишки и пищевода… и еще черт знает чего! Ты не застрахован от того, чтобы родить что-то сродни чудовищу Виктора Франкенштейна, даже если ты и твой донор абсолютно здоровы! Томлинсон слышит тяжелое пыхтение на том конце, и ничего не отвечает, зная, что сейчас друга не стоит трогать. Он дает мужчине время перевести дух, пока заканчивает проверять совершенно пустословную работу одного из студентов. Он прикрывает тетрадь, читая имя ученика на обложке. Ник Палмер. Безнадежный двадцатидвух-двадцатитрехлетний аналог Гарри. Луи поднимает глаза, осматривая ряды, примечая этого самого Ника на предпоследнем ряду, очевидно списывающего с телефона и боязливо озирающегося по сторонам, боясь быть застуканным, и в последнее мгновение, прежде чем вернуться к своему скверному дельцу, бросает мимолетный взгляд на стол преподавателя, испуганным взглядом цвета свежей зелени натыкаясь на Луи, что смотрит на него вопросительно изогнув бровь. Немой разговор длинною в несколько секунд между умоляющим юным взглядом и понимающим зрелым, прерывается когда на том конце прижатого к уху омеги телефона Гарри наконец-то ожил и возобновил разговор. — В общем, Луи, тебе надо все это? Ты здоровый омега и сам можешь забеременеть, без всех этих медицинских вмешательств, которые могут только навредить. Луи ставит «B+» и закрывает тетрадь. Он дает Палмеру очередную попытку, уже заранее зная, что этот олух не оценит его щедрости. — Хорошо, пусть будет по твоему, как скажешь. Я не могу спорить с тобой, потому что мне все еще нужна твоя волшебная пыль, Динь-Динь, — Луи хмыкает, слыша на том конце саркастическое прысканье. — Что ты предлагаешь? — Ты хочешь переспать со мной? Луи чувствует, как в одно мгновения загораются его щеки и выпуская резкий вздох, он гулко сглатывает. С застрявшим в горле воздухом, омега робко переспрашивает: — Ч-что? — Я предлагаю тебе старую добрую еблю на кровати. Мы просто потушим свет, разденемся, затем я прижму тебя к матрасу и… — Черт побери, Гарри, сейчас не самое подходящее время, — возмущенно бормочет Томлинсон, нервно сжимая шариковую ручку. — У тебя урок? — Вообще-то да. И… эм… это немного неловко. — Ты мог бы сказать об этом сразу и я перезвонил бы позже. Но так как разговор уже состоялся… может быть ты дашь мне ответ? У Луи нет выбора. Ему нужна сперма Стайлса во что бы то ни стало. — Да. Хорошо, я согласен. Да. К тому же… — он замолкает, недолго обдумывая, стоит ли озвучивать свои мысли, — мы делали это ранее. После продолжительного молчания, во время которого Луи уже тысячу раз отругал себя, Гарри, наконец, медленно отвечает: — В этот раз все по-другому. — Хм… да, ты прав, — бормочет омега, прикусывая нижнюю губу. — Ты хочешь сделать это, когда у тебя наступит течка, или дождемся моего гона? Скажу сразу, что он будет только в середине января. — Я хочу, чтобы это был подарок на мой день рождения, — он неловко шмыгает носом, слыша тихое хмыканье Стайлса. — То есть, мы не будем ждать какого-то определенного периода? — Это хорошее время. Не настолько хорошее, как если бы пришлось ждать… ну… — Томлинсону кажется, словно каждый человек в аудитории прислушивается к его разговору, хоть и знает, что, вернее всего, студенты используют такой удобный момент скорее для списывания, нежели для подслушивания информации для сплетен. Гарри на том конце мычит, показывая, что он понимает, о чем Луи хочет сказать, — но это тоже хорошее время. Я просчитал все со своим доктором. — Хорошо, как скажешь, — просто отзывается альфа, после чего образуется комфортная пауза. — Так устал сегодня, — спустя некоторое время медленно тянет альфа, и Луи решает не тревожить друга просьбой о подкидывании домой. Автобус не такой уж и паршивый вариант, ага. — Понимаю тебя, у самого шею ужасно ломит. Скорей бы уже оказаться дома. Оба мужчины молчат, не зная, что еще можно сказать, и пока Луи ставит оценку одной из своих любимец, даже толком не читая работу, заранее зная, что Лили, как и всегда, выполнила все идеально, Гарри решает заговорить первым и закончить разговор. — Итак… — альфа мнется, — до двадцать четвертого декабря? — Да, увидимся двадцать четвертого декабря. Луи сбрасывает звонок и подрагивающей рукой кладет смартфон на стол. Ну вот и все. Дата назначена. Все случится немного не по плану Луи, но может оно и лучше. Луи все равно, каким образом он забеременеет и получит этого ребенка в своем утробе, ведь главное — Гарри не отказал ему, и теперь у Луи будет не только долгожданный, но и самый желанный, из всех возможных вариантов, ребенок. Ведь его отец всегда был самым близким мужчиной-альфой в жизни Луи. И даже если он никогда не узнает, каково это, чувствовать защиту отца-А, Луи приложит все усилия, чтобы его малыш никогда не чувствовал себя беззащитным и одиноким. Его нерастраченной любви и заботы хватит, чтобы любить за двоих. За целый мир и вселенную. Раздается долгожданный звонок и студенты суетливо поднимаются со своих мест, складывая учебники и тетради, торопливо покидая кабинет. Ник Палмер уходит одним из последних, и Луи чувствует его взгляд. — Ник, — не отрываясь от проверки последней тетради произносит Луи, — как ты вообще поступил на журналиста? — Деньги решают все, Мистер Томлинсон, — пожав плечами, просто ответил парень, поправляя лямку сумки на своем плече. — И то верно, — хмыкает Луи, закрывая тетрадь и поднимая глаза на зеленоглазого альфу, — я могу быть твоим репетитором по литературе, если тебя это интересует. Я занимаюсь бесплатно, если вижу, что студент действительно хочет выбраться из своего долгового болота, и не занимаюсь ни за какие деньги, если вижу, что ему все равно на стремительно наклевывающийся неуд. К какому типу относишься ты? — Думаю, к первому, — с ухмылкой тянет студент, наклонив голову в бок. — Это замечательно, Ник, очень похвально. Напиши мне на листочке адрес своей электронной почты или как тебя найти на фейсбуке и там мы обо всем договоримся. Потому что, если честно, то я очень переживаю за будущее британской журналистики, когда один из представителей нового поколения не знает какую роль в «Ромео и Джульетте» играет Меркуцио и как он погиб. Это ведь школьная программа, дружище… Альфа лишь тихо смеется, оставляя на протянутом Луи листке свое имя на фейсбуке и в общих чертах описывая фотографию в профиле.