Ребенок друзей

Луи — комок нервов. Сегодня двадцать четверное декабря и… этого достаточно. Сегодня двадцать четвертое декабря. Луи плевать на свое тридцатилетие. Плевать, что Эрнест опять забыл про его день рождения, плевать, что он просрочил все дедлайны по сдаче годовых отчетов на работе, плевать на сгоревшую в духовке курицу и на перебои в работе кабельного телевидения ему тоже плевать. Плевать на все, кроме того, что Гарри с минуты на минуту будет здесь. Он несколько раз принял душ и поменял постельное белье. Два раза вымыл полы и протер пыль во всех комнатах, включая ванную, сам не понимая зачем. Около часа пристально осматривал винный стеллаж, в поисках идеальной бутылки, прекрасно зная, что Гарри принесет что-нибудь из своего. Все должно быть идеально, и Луи правда не понимает зачем. Стайлс не обращает внимание на пыль и вряд ли его интересует кристальная чистота паркета. Он знает Гарри, а Гарри знает его. Нет причин лезть из кожи вон, прыгать выше головы и вдаваться в прочие прелестные игры с гравитацией и законами физики. Одним словом — Луи на грани побега из страны. Постойте-ка, да тут больше одного слова… Так или иначе, когда прихожую наполняет тихая мелодия дверного звонка — Томлинсона передергивает. — С днем рождения, — первое, что произносит Стайлс, входя в дом с полу-улыбкой на лице и бутылкой вина в руке. Так же у него есть коробка в подарочной упаковке, которую он сразу вручает Луи со словами: — Свитер от мамы и пара мелочей от меня. Гарри спокоен. Или пытается казаться таковым. Луи не знает. Ничто в поведении Стайлса не выдает его возможного напряжения — он делает все медленно и расслаблено, как и всегда. Медленно проходит пальцами по пуговицам на пальто, после медленно вешая верхнюю одежду на крючок, медленно тянет шнурки на ботинках и медленно отставляет обувь в сторону. Неторопливо проводит по вихрастым волосам, зачесывая наверх непослушные пряди. Лениво направляется в кухню, спокойно рассказывая о прошедшем дне. Похоже, Луи единственный, у кого дрожат колени. Гарри копошится в кухонных шкафах в поисках штопора и Томлинсон слишком потерян в своих мыслях, чтобы выйти из транса и сказать другу где лежит необходимый предмет. По громкому победному вздоху, раздавшемуся спустя некоторое время, Луи понимает, что помощь уже не нужна. — Не хочешь посмотреть подарки? — интересуется альфа, ловко вкручивая винтовую часть в пробку. Он бросает на друга короткий взгляд, замечая отстраненность. — Да, конечно… Очень хочу, но… немного позже. Гарри лишь кивает, откупоривая бутылку. В просторной кухне раздается тихий, волшебный хлопок. Луи нравится этот особенный звук: еще в детстве он нашел в нем что-то общее с Джинном, покидающим волшебную лампу и избавляющимся от своего заточения. — Обожаю этот звук, — с ухмылкой произносит альфа и Луи думает, что друг умеет читать мысли. Бокалы наполнены алым алкоголем и облокотившись на столешницу, прямо напротив сидящего Луи, Гарри тянется за своим. — Луи, — привлекая внимание омеги, он ненадолго замолкает, подбирая правильные слова, — сегодня твой день рождения и… я горд быть твоим другом который год подряд. Я желаю тебе быть счастливым ровно настолько, насколько ты заслуживаешь. А заслуживаешь ты многого. Пожалуйста, никогда не забывай об этом. За тебя. Кухню наполняет звон хрусталя и немного отпив, Луи закрывает глаза, с наслаждением смакуя насыщенный вкус фруктов и замечая особенно выделяющейся привкус вишни. Удивительный букет. Сделав еще один глоток, Томлинсон выносит вердикт: — Идеальное. Гарри хмыкает, чувствуя гордость и удовлетворение. Он опустошает бокал и самодовольство рвется наружу: — А я вообще когда-то выбирал плохое вино? — Верно, — Луи улыбается и открывает глаза. Зеленые глаза напротив внимательно изучают его и любой другой на месте Томлинсона подумал бы, что с его лицом или волосами что-то не так, но вот только Луи знает, что такой взгляд для Гарри — это что-то обыденное и привычное. — У тебя отличный вкус. Во всем. Стайлс моргает несколько раз, словно возвращаясь в реальность и дарит омеге редкую улыбку. Сердце шатена пропускает удар. — Так, сегодня не мой день рождения, поэтому не распыляйся на комплименты, дорогой, — альфа отходит от стола, кивая в сторону гостиной: — Посмотрим что-нибудь? Томлинсон кивает, поднимаясь со стула, и, прежде чем проследовать за омегой, Гарри берет бутылку, уточняя: — Это берем с собой? Получив еще один кивок, Гарри забирает свой пустой бокал, и направляется в гостиную, обгоняя неторопливого и заторможенного хозяина дома. Устраивая бутылку на кофейком столике, Стайлс, в непривычной себе манере, захватывает пульт раньше Луи, и торопливо переключая бесконечные каналы, в поисках интересного фильма или программы, садится на краю дивана. Переключая очередной канал с черно-белым документальным фильмом, он слышит звонкое и растерянное: — Оставь! Верни! Удивленный взгляд, направленный на внезапно оживившегося Луи, на мгновение застывшего в проходе и указывающего на телевизор полу-пустым бокалом, дополняется не менее удивленным: — Что? Тебе это интересно? — Конечно! — голос омеги звучит удивленным и оскорбленным одновременно, и приближаясь к дивану, Томлинсона уже не остановить: — Это же Фрэнк Синатра, Гарри! Оставь, тебе понравится!.. Слишком увлеченный убеждением, шатен упускает из виду кофейный столик, и, запнувшись, выплескивает остатки содержимого своего бокала. Прямо на футболку Стайлса. — Блять! Ох… — Оно теперь не отстирается… — задумчиво тянет альфа, с невозмутимым видом рассматривая расплывающееся пятно. — Черт, мне так жаль… — Луи торопливо садится рядом, бессмысленно касаясь темно-бордового развода, и решительно произносит: — Я куплю тебе пять новых, точно таких же. — Это Гуччи, Луи, — видя округлившиеся глаза, Стайлс тихо смеется, и целуя растерянного омегу в волосы, заверяет: — Плевать, не бери в голову. У меня их полно. — Сколько она стоит? — Примерно четыреста долларов. Может быть больше, может меньше — я точно не уверен. — Больше никогда не приходи ко мне в таких дорогих вещах. Я серьезно. Никогда. Альфа лишь слабо улыбается, притягивая друга к себе. — Иди ко мне. Вздыхая, Томлинсон устраивается между раздвинутых ног Стайлса, поджимая свои, и накрывшись пледом, прижимается спиной к крепкому торсу, чувствуя тепло дорогого во всех смыслах мужчины. — Отлично, теперь мы можем смотреть, — бормочет Луи, утыкаясь носом в плед. Альфа лишь посмеивается, одной рукой обнимая друга под одеялом. Спустя некоторое время он устраивает голову на плечо шатена, и оба погружаются в происходящее на экране, забывая обо всем. На экране отрывок из семейного архива и диктор за кадром рассказывает о тогда еще совсем маленькой Нэнси, когда Луи чувствует первый осторожный поцелуй на своей шее. Легкое касание, мгновенно отрезвляющее и втаскивающее в расслабленный мозг сотню неожиданных мыслей. Он гулко сглатывает.

Все нормально, Луи, расслабься. Это просто Гарри.

Альфа действует не спеша, мягко прижимаясь губами к горячей шее, настороженно вслушиваясь и расшифровывая язык тела Томлинсона. Луи не противится. Он вообще не подает виду, пытаясь сохранить непринужденность и не отвлекаться от экрана, но, к его разочарованию, все попытки тщетны. В своей привычной манере, Гарри нежен и осторожен. Он оставляет несколько поцелуев на загривке, а после ласково проводит носом, переходя к шее. Стайлс оборачивает вторую руку вокруг талии Луи, практически невесомо оглаживая бока, когда чувствует, как ладонь Томлинсона несильно сжимает его бедро. Альфа не знает, как расшифровать этот знак, но в одном уверен точно — это не протест. Луи никогда не протестует тихо. Омега упорно смотрит на поющего Фрэнка, из последних сил игнорируя ощущения, огромным снежным комом свалившиеся на его не до конца подготовленный разум. Гарри делает все так заботливо и Луи чувствует себя защищенным и любимым.

Это просто секс ради твоей очередной прихоти, которую Гарри согласился выполнять. Не строй себе иллюзий, Томлинсон.

Сильные руки ласково гладят подрагивающий живот, постепенно спускаясь ниже, и ноги Луи безвольно расслабляются, медленно выпрямляясь и свисая с дивана. Он шумно вздыхает, сжимая бедро Гарри, и наклоняет голову, открывая больше доступа к шее. В голове альфы мигает зеленая лампочка — ему разрешают. Стайлс медленно проводит по краю резинки штанов, едва приподнимая кончиками пальцев, и Луи прикрывает глаза, чуть выгибаясь в спине, когда рука альфы проскальзывает сперва под домашние штаны, а после и под боксёры омеги. Пара мягких движений и Томлинсон не сдерживает тихие вздохи, с силой сжимая бедра альфы. Гарри слабо засасывает кожу на его шее, и это становится последней каплей. — Спальня… Хазз… Альфа согласно кивает, неторопливо убирая руку, и помогая омеге подняться, он переплетает их пальцы, за руку ведя пошатывающегося Томлинсона в спальню на втором этаже. Тут всегда темно и это самая холодная комната в доме, несмотря на пол с подогревом и батарею во всю длину большого, широкого подоконника под панорамным окном. Вид из этого окна - пожалуй, один из лучших: небольшой задний двор, летом усаженный ирисами и гиацинтами, парочка деревьев, медленно перетекающие в небольшой, но густой лес, который не является частью участка Луи, но разросся слишком близко к придомовой территории. Вид просто волшебный, а по утрам здесь зачастую слышно пение птиц, но даже все это не делает спальню хотя бы чуточку уютнее. Не важно как хорош вид из окна и как гармонично обставлена комната, если ее хозяин поглощен разрушающим одиночеством. Луи включает слабый торшер рядом с постелью и комнату заливает мягкий свет, хорошо освещающий лишь самые ближние два метра и едва ли касающийся углов комнаты. Они неторопливо раздеваются, смотря друг на друга, и когда Стайлс снимает футболку, он в полголоса произносит: — Если ты захочешь остановиться — только скажи. В любой момент. Просто скажи и мы сразу же остановимся. Пообещай мне. Луи лишь хмыкает, хрипло отвечая: — Я не передумаю… — Пообещай мне, — он подходит ближе, и взяв ладони Луи в свои, продолжил: — Пообещай, что не позволишь причинить тебе вред. — Я обещаю, — Томлинсон еле заметно кивает в подтверждение своих слов, смотря другу в глаза, и альфа целует его в лоб, отходя. Луи думает, что Гарри похож на мечту. Снова. Он скромно бросает короткие взгляды, урывками наслаждаясь видом. Крепкие руки, подтянутый торс и сильная грудная клетка. Птицы под ключицами выглядят так закономерно и правильно. Словно они всегда были здесь. Луи до сих пор хочет знать, имеют ли они какой-то смысл или Стайлсу просто понравился эскиз. Когда Гарри принимается за джинсы, он замечает взгляд шатена и закусывает щеку изнутри. — Мне вернуть футболку? Омега хмурится, отводя взгляд. Пялился слишком долго и получил то, что заслужил, — голос в голове Луи звучит с укоризной, и стягивая пуловер, омега произносит тихое: — Какая к черту футболка? Ты идеален, Хазз. Это не так. Гарри знает. Уродливые шрамы, исчерченные бледными полосками по бокам и левой руке, от запястья до бицепса. Никакие татуировки и рельефный пресс не скроют мрачные отметки безумной юности и свойственной ей глупости. Гарри ненавидит эти части себя. Луи снимает мягкие домашние штаны, оставляя лишь боксеры и Гарри вновь нарушает его личное пространство. Омега не против. Стайлс упирается своим лбом в лоб Томлинсона и протяжно вздыхает с закрытыми глазами, прежде чем отстраниться и взять лицо Луи в свои ладони. Он волнуется, так же, как и я, — понимание вызывает тревогу и спокойствие одновременно. Луи кажется, что комната становится меньше, когда Гарри оглаживает заметные скулы шатена большими пальцами, на некоторое время безмолвно теряясь в своих мыслях. — Ты действительно хочешь этого? Ты хочешь ребенка? Вопрос звучит мягко, но настойчиво. Ему нужно убедиться. Он должен быть уверен. — Больше всего на свете, — честно признается шатен, в полголоса произнося сокровенные слова. — И ты действительно хочешь ребенка от меня? — альфа выделяет последние слова едва заметным отвращением и Луи чувствует боль в горле, наперебой с уверенностью в голове. — Только от тебя. Едва ли Томлинсон успевает договорить, как альфа стремительно подается вперед, непредвиденной спонтанностью заставляя Луи слегка отшатнуться назад. Ожидаемо, но все равно слишком резко и сокрушительно, как столкновение двух спутников на орбите, они ударяются зубами, вскоре находя подходящий угол, потому что Гарри помнит, как именно нужно целовать Луи. Как нужно наклонить голову, чтобы их носы не мешали друг другу и сколько секунд должен длиться перерыв для восстановления дыхания. Томлинсон совсем не изменился. Они опускаются на постель, ненадолго разрывая поцелуй, и когда Гарри располагается между раздвинутых ног, нависая над омегой, Луи снова чувствует себя подростком. Сейчас это ощущается даже более отчетливо: Гарри больше не худощавый долговязый юноша, а широкоплечий мужчина с крепкой мускулатурой и сильным телом, способным полностью накрыть тело Луи. Томлинсону кажется, что его фигура смотрится слишком слабой по сравнению с мощным телом альфы и Томмо чувствует мурашки от осознавая, насколько он миниатюрный и незаметный, по сравнению с Гарри, всегда таким высоким и сильным. И это заводит. Осознание, что Гарри может вытрахать из него всю душу, если только захочет. У него вид настоящего альфы. Эталонного. Как в книжках. Мифического и невозможного. Луи думает, что мог бы позволить Гарри все, что угодно. И так было всегда. Губы сминаются в смазанных и влажных поцелуях. Руки хаотично исследуют чужие тела, которые, на самом деле, никогда таковыми не являлись. Они знают друг друга лучше, чем кто либо. Многолетняя дружба в некоторых ситуациях играет оскароносную роль. Одной рукой оглаживая талию и ребра Томлинсона, Гарри плавно опускается ниже, пока не натыкается на резинку трусов. Луи согласно мычит сквозь поцелуй, и когда Стайлс просовывает руку под ткань, омега разрывает поцелуй ради громкого вздоха. Он устремляет взгляд вниз, туда, где длинные пальцы альфы ласкают его плоть, заставляя напрягаться и мокнуть. Его тело всегда реагировало на Стайлса слишком быстро и очевидно, и этот раз не стал исключением: уже через несколько мгновений Луи чувствует, как начинает течь. Настойчивые губы на шее посылают стайки мурашек по всему телу, вынуждая омегу оторвать взгляд и втянуть друга в поцелуй. Он чувствует горечь от алкоголя на языке Гарри, и все, чего он хочет прямо сейчас — это целоватьцеловатьцеловать. И руки Гарри. В себе. Он хочет эти чертовски длинные и умелые пальцы. Без промедления. — Тебе по-прежнему нужна долгая прелюдия?

Боже, ты помнишь.

Луи едва сдерживает слова за зубами, и тяжело дыша, он притягивает Стайлса ближе к себе, горячо выдыхая в губы напротив сбитое и интимное: — Сегодня утром во мне было четыре пальца, когда я кончил с твоим именем на губах. Маленький секрет, весом в центнер, раскрытый так тихо и откровенно, выбивает весь воздух из легких мужчины. — Боже, — альфа сдавленно ругается, уткнувшись носом в волосы Луи, и судорожно вдыхая знакомый с детства запах вишни, он хрипло бормочет пораженное: — Ты не можешь так легко говорить такие вещи. — Кто сказал, что они даются мне легко? Они снова целуются и Гарри приходится приложить усилия, чтобы оторваться от сладких губ и отстраниться. Под аккомпанемент шатких вздохов, он оставляет дорожку из легких поцелуев от шеи до подрагивающего живота, задерживаясь на области чуть ниже пупка. Зацеловывая мягкую кожу, он чувствует пальцы омеги в своих волосах, и начинает спускать нижнее белье Томлинсона, оставляя поцелуи на каждом сантиметре обнажаемой кожи. Стягивая белье и оголяя омегу, он дует на поблескивающую головку, заставляя Луи изгибаться и сжимать запястье альфы, глотая звонкий скулеж. Высвобождая одну ногу, альфа оставляет поцелуи на внутренней стороне бедра, и медленно снимая белье через вторую, обхватывая пальцами голень и приподнимая выше, он осыпает ее поцелуями от и до. Задерживаясь на щиколотке, с упоением втягивая гладкую кожу, Гарри гулко сглатывает вязкую слюну, воровато осматривая открывшийся вид. В его животе колит, когда при свете слабого, теплого освещения он замечает поблескивание между ног омеги. Запах вишни начинает дурманить голову Стайлса, медленно пробуждая внутреннюю сущность. Абстрагируясь от назойливых мыслей, альфа садится между раздвинутых ног и мягко оглаживает щиколотки и подрагивающие, гладкие бедра. Он смотрит омеге в глаза, когда оставляет на коленке долгий поцелуй, а ласковые руки доходят до подрагивающего живота, трепетно проводя кончиками пальцев вокруг пупка и спускаясь ниже, туда, где Томлинсон пытается закрыться, сдвигая ноги на уровне инстинктов.

Он альфа, прекрати делать это. Подчиняйся. Немедленно.

Луи слабо кивает мыслям, звучащим в голове тихим, но строгим голосом внутреннего омеги. Устанавливая зрительный контакт с Гарри, Томлинсон встречает осторожный взгляд вкупе с безмолвным вопросом. Омега дарит другу теплую улыбку и мягко берет его руки в свои, оставляя долгие поцелуи на проступающих венах тыльной стороны ладони и на изгибе запястья, чувствуя неровности под своими губами. Ты знаешь зачем я делаю это? Ты помнишь наши знаки? Наш тайный язык… Я показываю свою преданность, милый. Я доверяю тебе. Я доверяю тебе себя. Не подведи меня. Сейчас в твоем распоряжении так много всего. Абсолютно все в твоих руках. Это больше не спонтанный юношеский секс без последствий. Омега отпускает сильные руки, кладя их на свой живот, наблюдая, как одна из ладоней медленно спускается ниже. Стайлс продолжает смотреть другу в глаза даже в тот момент, когда вводит сразу два пальца, не встречая сопротивления в скользком и узком проходе. Неторопливо, осторожно. Трепетно. Томлинсон приоткрывает рот и глаза закатываются самовольно. Затылок упирается в подушку, а подбородок поднимается все выше, заставляя шею вытягиваться, и вводя пальцы глубже, Гарри не сдерживается. Он подается вперед и припадает губами к пульсирующей артерии на шее, исследуя каждый сантиметр горячей, чувствительной кожи, вызывая у омеги тихий скулеж. Луи отводит голову в сторону и опускает взгляд вниз, туда, где пальцы Гарри то появляются, то исчезают из виду, входя по самые костяшки. Звезды танцуют перед глазами и у омеги кружится голова. Никто и никогда не относился к нему так бережно, как Гарри. Никто не любил его тело так, как Гарри. Даже сам Луи. Когда мужчина добавляет третий палец, движения по-прежнему остаются нежными и заботливыми. Томлинсон находит губы друга, втягивая в медленный поцелуй. Лениво играя с языком альфы, он даже не пытается проглотить короткие стоны и громкие вздохи, то и дело срывающиеся с губ. Гарри должен знать, что он делает с его телом. Альфа раздвигает пальцы и у Луи кружится голова. Он практически позволяет себе забыться в этом чувстве размытой эйфории и тягучей заботы, прежде чем понимает, что может кончить в любую минуту, а на то, чтобы собраться снова — уйдет слишком много времени. Ему больше не шестнадцать лет. Когда Стайлс в очередной раз задевает простату, Луи выгибается в спине, на выдохе произнося хриплое: — Давай сделаем это. Гарри заглядывает в его глаза с немым вопросом, и Луи кивает. Да, он готов сделать это. Готов последние пять лет. Мягко вынимая пальцы, альфа оставляет короткий поцелуй в уголке губ и выпрямляется, снимая свои боксеры. Его пальцы блестят от естественной смазки омеги, и когда Стайлс проводит по члену, оставляя вязкую жидкость на себе, живот Луи сводит от судорог и короткой волны удовольствия. После стольких лет, лицезрение члена Гарри уже не взывает былого восторга и трепета… Чистая ложь. От одного взгляда на эрекцию друга, омега чувствует те же самые эмоции, что и в самый первый раз.

У тебя получится, Луи, ты делал это так много раз.

По давно выработанной привычке, Гарри бегло осматривает обе тумбочки в поисках небольшой коробочки, и, замечая это, Томлинсон бормочет сбитое: — Они не нужны нам сегодня. Он укладывает подушку под поясницу, удобно устраиваясь, и Стайлс мягко обхватывает лодыжки омеги, устраивая стройные ноги на своих плечах. — Мы когда-нибудь делали это без презерватива? — Я не помню, — Луи ерзает в поисках удобного положения. Они оба знают, что делали. Неоднократно. — Ты доверяешь мне? — Больше, чем кому-либо. Плавный, но слишком уверенный толчок, от которого Луи сдавленно кашляет, и, нервно дергая плечом, он немного выгибается и отворачивает голову в сторону, избегая взгляда обеспокоенных хризолитовых глаз. Стайлс чувствует панику.

Ты снова делаешь это. Ты снова причиняешь ему боль!

— Ты в порядке? Омега кивает, неловко ерзая и прочищая горло. Он торопливо моргает несколько раз, прежде чем встретиться с Гарри размытым взглядом. — Да, просто… медленнее и нежнее, — он чувствует, как его щеки горят, и если бы он мог, то обязательно покраснел бы сейчас. — Будь немного терпимее, пожалуйста. У меня давно не было этого. Гарри тихо хмыкает, и Луи не понимает, что смешного он мог сказать, прежде чем Стайлс не произносит: — У меня тоже. Теперь уже настала очередь Луи, и зарываясь руками в свои волосы, омега с улыбкой заключает: — Похоже, мы оба разучились трахаться. — Я стараюсь быть осторожным, хорошо? Мне как будто снова семнадцать, — кривовато улыбаясь, Гарри поправляет ноги омеги на своих плечах, — и я украл твой первый поцелуй, даже не догадываясь об этом. Взгляды пересекаются и они понимают друг друга без слов. Как и всегда. Луи слегка ерзает, прежде чем произнести хриплое: — У нас получится. Наши тела знают друг друга. Стайлс кивает, и оставляя поцелуй на гладкой лодыжке, он входит медленно и осторожно, не отводя взгляда от Томлинсона и контролируя любое изменение на распаленном лице. Нахмуренные брови и заметно трепещущаяся вена на шее, искусанные губы и влажные бисеринки, поблескивающие на шее и впадинках подрагивающих ключиц. Ничто не утаится от восхищенного взгляда зеленых глаз. Он входит до конца, и как только лобок альфы встречается с мошонкой омеги, последний издает облегченный стон, а внутренний альфа Стайлса готов сорваться. Несколько медленных движений, скорее пробных, нежели уверенных, и сквозь собственное шумное дыхание и тихие вздохи Луи, Гарри слышит тихое тиканье. Он хочет оглядеть комнату в поисках источника, пока внезапно до него не доходит, что назойливый тревожный звук — в его голове. Ох. И когда Стайлс произносит медленное и усталое «Сейчас он нам устроит…» Луи открывает глаза, обеспокоенно рассматривая лицо хмурого альфы. — Контролируй его. — Он хочет грубо. Ты хочешь грубо? — Я хочу сильно. — Мы сможем найти компромисс. Последнее, что Стайлс помнит достаточно четко, прежде чем легкий туман окутывает его разум — Луи, обнимающий его за шею и шепчущий о доверии. Томлинсон находит что-то общее между своим первым разом и тем, что происходит сейчас. Это не больно, но неприятные ощущения граничат с удовольствуем. Ему нравится, как тяжелый член Стайлса раздвигает тугие стенки, заставляя вспоминать. Медленные и осторожные движения довольно быстро сменяются на резкость и глубину. Луи не возражает. Он хочет этого. Хочет кричать, срывая связки и хочет чувствовать, как напрягаются пружины внутри матраса, когда Гарри сильными бедрами вбивает его в постель, заставляя кровать ходить ходуном, а самого Луи — вжиматься в матрас, изгибаясь. Очередное резкое движение, и он входит до конца, старается толкнуться еще глубже, быть еще ближе, и это практически доставляет Томлинсону боль, но он ни за что в жизни не скажет Гарри остановиться, вместо этого выкрикивая ругательства и задыхаясь в стонах нескончаемого удовольствия. Мужчина по привычке накрывает рот Луи рукой, но спустя время вспоминает, что они совсем одни в этом доме, и спешит убрать ладонь, сжимая в кулаке подушку, рядом с головой стонущего омеги. Им не нужно сдерживаться. Не сегодня. Не сейчас. Быстрые уверенные толчки, ощущаемые так сильно и глубоко, заставляют Луи сводить брови к переносице и звонко стонать, наполняя комнату мелодичными рваными стонами, несдержанными криками еще больше распаляя внутреннего зверя Стайлса. Он смотрит прямо в глаза Гарри, не стесняясь демонстрировать свою открытость, и притягивает альфу ближе к себе, сталкивая их лбы. — Как же я скучал по твоему члену, — выпаливает шатен. Ломано и сбивчиво, в такт сильным толчкам, практически шипя, и Гарри накрывает его губы своими, сминая в смазанном поцелуе. Луи оттягивает кудри, заставляя мужчину рычать и делать грубые рывки. Он сжимает бедра шатена, сильнее вбиваясь, и практически сгибая омегу пополам. Какой-то мизерной частью сознания Томлинсон думает, что, возможно, на ногах останутся синяки от сильных, длинных пальцев. И он совсем не против. — Я хочу быть сверху, Гарри, — он задыхается, глотая ртом теплый воздух, выстанывая слова сквозь зубы, в полу-секундных перерывах между толчками: — Я близко и я хочу объездить тебя. Еще пара глубоких движений, и Стайлс отстраняется, тихо шипя, неохотно и мучительно медленно покидая желанное тело. Он ложится на левую сторону кровати, покрываясь мурашками от леденящей горячую спину холодной простыни, и Луи быстро перекидывает левую ногу через мужчину. Он приподнимается и, обхватив член альфы ладонью, самостоятельно насаживается в два коротких захода, полностью принимая плоть. Он замирает на мгновение, выгибаясь в спине, чувствуя себя заполненным настолько, насколько это возможно, а после, уперевшись руками в сильную грудную клетку Гарри, на пробу качает бедрами, мастерски задевая простату. Точно в цель. Короткий, звонкий крик и ногти впиваются во влажную кожу альфы. Голубые глаза закатываются, а сильные руки блуждают по стройной талии и головокружительно идеальным бедрам, хаотично сжимая и оглаживая нежную золотистую кожу. — Если бы ты только знал, каково это — быть в тебе, ты бы пожалел о том, что родился омегой. — О, Господи! — Луи приподнимается, теряя контакт с бедрами альфы, и медленно опускаясь, найдя в себе силы ненадолго приоткрыть глаза, он видит, как слабоосвещенная комната плывет, сияя размазанными теплыми цветами. Он смотрит вниз и изумрудный взгляд, такой восхищенный и голодный, прикованный только к нему, выбивает остатки воздуха из легких. Он больше не может сдерживать мысли: — Мне достаточно тебя в себе. Ты ощущаешься так великолепно… Хазз. Стайлс садится, рыча, и обхватив сильными ладонями ягодицы омеги, он приподнимает легкого Томлинсона, с силой насаживая обратно. Изломы бровей и широко раскрытый рот вкупе с искусанными губами — предел извращенных мечтаний Стайлса. Его личный рай и ад в одном человеке. Он замечает влагу в уголках кристально чистых голубых глаз и шепчет о прощении. Шатен лишь качает головой в разные стороны, отрицая.

Я хочу этого. Ты делаешь все так, как я хочу.

Губы сливаются в мокром и сбитом поцелуе, но обоим этого достаточно. Достаточно, чтобы понять, что они оба близки к краю. И падению. Ощущая хаотичные мокрые поцелуи на своей шее и щеках, Гарри контролирует темп, делая каждое движение глубоким, но осторожным и плавным, чувствуя, как все внутри Томлинсона судорожно пульсирует и сжимается, готовясь принять узел, а затем и ребенка. Ребенка. Стайлс замирает на несколько секунд — коротая, невыносимо тяжелая мысль бьет по возбужденному мозгу неподъемным, максимально резким и четким осознанием. Этот момент настанет прямо сейчас. Прямо сейчас он изменит их судьбы и истории навсегда, создав общую нестираемую главу, которая в последующем станет одной из самых ценных в книге жизни каждого из них. — Я сейчас… — слова застревают в горле. — Сделай это, — Луи обнимает его шею, заглядывая в глаза с одобрением и поддержкой. Тяжелое, жаркое дыхание омеги касается влажных и подрагивающих губ Гарри: — Я хочу этого. Сделай мне ребенка, Хазз… Осталось всего три толчка. Гарри чувствует это как никогда остро. Раз. Луи скулит и впивается ногтями в кожу плеч. Два. Стайлс закрывает глаза. Три. Вселенная — в пределах этой комнаты — взрывается.

***

Гарри не уходит на утро. Просыпаясь раньше Луи, он принимает душ и чистит зубы зубной щекой друга, ловя себя на мысли о том, что Алекс, узнав о такой вопиющей негигиеничности, несколько месяцев неустанно читал бы ему нотации о различных видах болезней, которые можно подхватить с чужой зубной щетки, но в тоже время не забывал приметить тот факт, что зубы Луи такие идеальные лишь потому, что это именно он, Алекс, вот уже несколько лет неустанно латает зубы Томлинсона и следит за их состоянием. В одиночестве он выпивает чашку крепкого кофе на кухне, облокотившись на мраморную столешницу, в тишине рассматривая многочисленные магниты на холодильнике и возвращается в постель, будя Луи поцелуями-бабочками, стремительно разлетающимися по спине шатена, и перерастающими в медленный утренний секс, с нежными и ленивыми толчками, бормотанием о в природе не существующем у Томлинсона утреннем запахе изо рта и тихими стонами, пока за зашторенными окнами тихо и лениво кружил скудный рождественский снегопад. И даже в обед Гарри не спешит покидать дом Томлинсона. Они проводят этот день в постели, чередуя ленивый секс с глупой болтовней и спонтанный, грубый, с резкими вскриками и звонкими шлепками влажных тел друг о друга, прерываясь лишь для того, чтобы принять душ, сходить в туалет или перекусить заказанной на дом пиццей. Они пытались смотреть на ноутбуке какую-то мелодраму о вселенной, но потом Луи допил очередной бокал и без лишних слов залез под одеяло, дальнейшими действиями рук и языка заставляя Стайлса позабыть обо всем на свете и открыть новую, свою собственную вселенную. Около семи часов вечера телефон Гарри издает протяженное жужжание, отвлекая парней от разговора о любимых книгах, оповещая Стайлса о новом сообщении и напоминая друзьям, что жизнь за пределами этого дома по-прежнему не стоит на месте. — Нужно идти. Важное совещание, — недовольство сквозит в голосе альфы, когда он небрежно откидывает телефон обратно на тумбочку. — Но мы ведь успеем еще один раз? — с еле уловимой мольбой произносит Томмо, оставляя поцелуй на плече Стайлса, доверчиво смотря в зеленые глаза своими голубыми, блестящими от небольшой дозы алкоголя и огромной дозы эмоций. Для Луи важен каждый раз, не только потому, что Гарри потрясающий любовник, но и потому, что, в первую очередь, он уверен, что каждый раз еще больше повышает вероятность беременности. Он знал, что после стольких попыток у них точно все получилось, но будучи человеком суеверным и даже в какой-то степени параноидальным, предпочитал в который раз подстраховаться, нежели остаться ни с чем, кроме хорошего секса с лучшим другом. — Я пустой, Луи. Ты выжал из меня все соки, — Гарри простонал, издавая усталое хныканье. — Я не смогу заниматься сексом еще несколько… лет. — Я знаю, что ты можешь еще один раз, — заговорщически бормоча, Луи продолжает оставлять дорожки поцелуев от щетинистых уголков припухших губ до содрогающейся от сильных ударов сердца грудной клетки и крепкого пресса. Омега юрко садится на живот мужчины, седлая, и оставляя быстрый поцелуй на приоткрытых влажных губах, что тут же тянутся вперед, в попытках поймать и удержать, умоляющие шепчет: — Всего разочек. Последний. Прошу, Хазз. — Такой как ты не должен умолять, — тихо произносит Стайлс, ласково прочесывая карамельные пряди целующего его пресс омеги. Гарри хочет его. Хочет даже тогда, когда его пусть и молодой, но уже не настолько переполненный гормонами организм твердо заявляет, что шестой раз за день — это перебор. Он знает, что несмотря на протест мозга, его член все равно встанет как у семнадцатилетнего и ему не потребуется помощь таблеток для стариков, потому что Луи сам лучше любой виагры. — Пожалуйста. Еще один раз. Позволь мне объездить тебя, — шепчет Томмо, подаваясь во все тяжкие и произнося те слова, которые точно заденут за живое внутреннего альфу лежащего под ним парня. — Сделай меня беременным твои ребенком. Прекрасным ребенком с изумрудными глазами. Такими же блядски-зелеными, как у его отца-альфы. — Т-с-с, не говори таких слов, — Гарри знает, что проиграл. Луи умеет надавить на нужные точки, чтобы получить свое. Стайлс не винит его за это, потому что знает, что это неплохое качество, которым он и сам не прочь обладать. Голос в его голове рычит требовательное «Возьми!», но Гарри успешно игнорирует этого импульсивного безумца, с которым ему приходится уживаться всю сознательную жизнь. Он проводит ладонью по щеке и шее омеги, видя, как тот охотно ластится к заботливому другу, ища еще больше внимания и заботы, отчаянно нуждаясь почувствовать ее от близкого человека. — Мы творим волшебство, понимаешь? Луи кивает множество раз, боясь разрыдаться от переполняющих эмоций. Он делает глубокий вдох и задерживает дыхание. У него будет ребенок. Ребенок от Гарри. От прекрасного Гарри, с самой чистой душой и самым большим сердцем из всех ныне живущих людей. Луи хочет броситься ему на шею, шепча слова любви и благодарности, что он и делает, правда, ограничиваясь лишь благодарностями. Оставляя свежие багровые метки на полностью зацелованной шее Стайлса, Луи бездумно гуляет руками по теплому телу под ним, касаясь твердых сосков и крепких плеч, опираясь на которые, медленно и чувственно скользит по члену друга, намереваясь возбудить не только разум альфы, но и его плоть. — Трахнешь меня по-быстрому, милый? — целуя колючий подбородок, скулит омега, желая услышать подтверждение своим просьбам. Он чувствует пульсирующую влажную плоть на расселине между своими ягодицами, и отточенными движениями умело двигает бедрами, размазывая по члену альфы свою смазку, маленькие капли которой уже начали стекать по бедрам. — Я не стану больше ругаться, честно, я буду хорошим мальчиком для тебя. Таким хорошим. — Трахну, — уверенно говорит Стайлс, произнося грубое слово так, как может только он: хрипло, с полу-рыком, заставляя рот Луи наполниться слюной и давая волю стайке мурашек, стремительно пробегающих по спине шатена. Альфа опускает ладони на аккуратные ягодицы Томлинсона, приподнимая омегу, и младший, удобнее сползая на пах Стайлса, одной рукой направляет его член в себя, второй же упирается в крепкий пресс мужчины. Он опускается медленно, в который раз за день смакуя каждый миллиметр такой желанной плоти, и раскрывая блестящие от слюны губы, не сдерживает довольный стон. — Ох, Хазз… — юношеское прозвище звучит так пошло и грязно, и в тоже время так нежно и интимно, и от осознания, что они делают это вновь, столько лет спустя, у Гарри голова идет кругом. — Так же хорош, как когда тебе было шестнадцать? — Даже лучше, — шепчет Луи, и его голос ломается на середине фразы, переходя в ломкий стон, когда он плавно опускается, полностью принимая Стайлса. — Ты всегда так хорош для меня, Гарри. Стайлс подается вперед, приподнимая омегу за ягодицы, с утробным рычанием медленно насаживая обратно и повторяя действие вновь и вновь. Ему нравится, что он может вот так легко контролировать темп, в то время когда Луи остается только получать удовольствие, не скупясь на стоны наслаждения и царапины на спине альфы. Движения медленные, ленивые. Они не особо торопятся, хотя и должны. Каждый из них знает, что не продержится долго, и поэтому пытается растянуть удовольствие так сильно, как только может. Луи вплетает пальцы в вихрастые волосы Стайлса, когда тот скользит большими ладонями по плавным изгибам омеги, трепетно оглаживая нежную кожу. — Мне так хорошо с тобой, милый. Я так хочу, чтобы ты кончил в меня, — кусая губы, несдержанно бормочет Луи, не помня себя. Балансируя на грани, он уже не контролирует свои стоны и теряющие ритм движения, поэтому замедляется, двигаясь более медленно, стараясь прочувствовать каждую венку на плоти друга. — Сделай это, ну же, блять, Хазз. Мне так нужно почувствовать, как ты кончаешь и заполняешь меня. Жар и пульсация внутри Томлинсона доводят Гарри до грани, и впиваясь в губы напротив смазанным поцелуем, Гарри прижимает к себе дрожащего омегу и сделав несколько глубоких толчков, застывает, изливая в шатена несколько белесых струй, громко и облегченно выдыхая. Он чувствует, как сперма стекает по его плоти, и делает глубокий толчок, засаживая омеге еще глубже, чтобы задержать семя внутри. Он хочет, чтобы тот пропитался им. Полностью. Он хочет, чтобы запах клинового сиропа еще несколько месяцев преследовал Луи, заставляя омегу забыть о своем собственном природном запахе. Гарри действительно почти нечем кончать, и удовольствие от оргазма граничит с болезненным, но Стайлс соврет, если скажет, что жалеет о том, что согласился на еще один раз. Издавая какой-то животный рык, он жмурит глаза до цветных кругов, точно так же как и постанывающий Луи, который сжимается вокруг него, запирая узел альфы в себе и опаляет влажную шею горячим сбитым дыханием. Целуя влажные волосы шатена, Гарри чувствует на своем животе чужую сперму. Альфа прикладывает ладонь к животу тяжело дышащего омеги раньше, чем до него успевает дойти смысл этого действия. Он хочет почувствовать этот момент зарождения новой жизни, которую они только что, или может быть несколькими часами ранее, сотворили вместе с Луи, чья влажная ладонь ложится поверх большой руки альфы. Стайлс поднимает светящиеся от переполняющих эмоций глаза на друга, чье лицо озаряет самая яркая улыбка во всем округе, и не может сдержать ответной улыбки, испытывая чувство выполненного долга. Он сделал одного из самых дорогих его сердцу людей счастливым. Ему будет, что вспомнить на закате жизни, сидя в плетеном кресле и вспоминая все хорошее и запоминающееся, что выпало на его долю. Да, секс с лучшим другом и становление тайным отцом его ребенка — это определенно то, что он запомнит навсегда. И сейчас, уже после душа, в спешке собираясь и не имея в голове не единой мысли, Гарри не знает, что он будет делать на собрании, если начальник спросит его о чем-нибудь. Ведь максимум из того, что он сможет ответить, это будет замедленное и потерянное «А? Что? Простите, я все прослушал. Всю ночь и весь день был занят тем, что помогал своему лучшему другу забеременеть. Эм… не могли бы вы повторить вопрос?». — Мы как дурацкие паззлы, Гарри, — сквозь пелену сумбурных мыслей, Гарри слышит тихий голос с кровати, немного возвращающий его к реальности. — Не знаю, что насчет тебя, но я чувствую себя целым только когда мы близки… именно так. Ты не должен был забирать мою девственность. Это связало наши души слишком сильно. — Значит… — сведя брови к переносице Гарри вновь теряется в своих мыслях и мнется, стоя перед зеркалом и застегивая пуговицы на черной рубашке. Он знает, что хочет сказать, но в тоже время знает, что на эмоциях произнесенное им откровение не принесет никому пользы, а лишь наоборот, вернее всего, возведет стену между ними, лишив Стайлса возможности быть рядом с другом. Он скользит взглядом по профилю омеги, что смотрит куда-то в сторону взглядом полным задумчивости и потерянности, и поспешно отводит глаза, стоит Луи обратить на него внимание. Он сглатывает, фокусируясь на пуговицах и произносит безликое: — Ты наконец-то жалеешь об этом? Луи хмыкает, и обворачивая себя в большое одеяло в белоснежном пододеяльнике, он встает с кровати, босыми пятками ступая по прохладному паркету, сильнее кутаясь и прикрывая себя от взора зеленых глаз. — Нет, Стайлс, этот день еще не наступил, — приподнимаясь на носочки, Луи кладет подбородок на крепкое плечо, вглядываясь в давно знакомое и полностью изученное лицо лучшего друга. Луи нравится его родинка с левой стороны вблизи губ и шрам на подбородке. Точеные скулы, что особенно видны, когда он перекатывает на языке никогда не покидающую его рот жвачку. Его привычка зарывать пятерню в волосы, оттягивая их назад и легкий прищур, когда он осматривает себя скептическим, застрявшим между недовольным и «и так сойдет» взглядом. — Ты мой лучший любовник, в то время, когда у меня даже нет полных оснований называть тебя так, — он медленно проводит ладонью по руке мужчины, от плеча до кончиков пальцев, нерешительно переплетая их со своими, не встречая сопротивления со стороны альфы. Они смотрят друг на друга в отражение зеркала, и Томлинсон кажется Гарри таким беззащитным и крохотным с его голубыми глазами, размером с блюдца, и в этом огромном одеяле, полностью скрывающем его тело и запах кожи, что сейчас насквозь пропитан чистым ароматом кленового сиропа. — Вынужденный трехдневный перепихон в летнем лагере и ребенок, с зачатием которого я попросил тебя помочь… не думаю, что это именно то, за счет чего я могу считать тебя своим любовником. Скорее, непозволительно близкий друг. — У меня твое имя набито на груди, — а у меня твое в сердце, — думаю, вкупе со всем остальным, этого достаточно, чтобы ты мог считать меня одним из твоих любовников. — Там так же набиты имена Найла, Зейна и Лиама. Они тоже твои любовники? — Эти имена набиты ниже и с другой стороны. Скорее, на печени, — Гарри хмыкает, наконец поворачиваясь лицом к Луи, и вглядываясь в серые глаза, словно стремясь отыскать там что-то, разглядеть что-то известное лишь ему одному, выдает: — И нет, они мне уж точно не любовники. Они мои друзья. — Кто же тогда я для тебя? Ни друг, ни любовник. — А ты… ты всего лишь неотъемлемая часть меня и моей жизни. Ни больше, ни меньше. Просто главная составляющая, связующая все остальное.

***

Месяц спустя, засыпая на невыносимо скучном совещании, развалившись в кресле в неудобной позе, Гарри делает глоток минеральной воды прямо из бутылки, игнорируя стоящий рядом стакан. Джеймс рассказывает настолько утомительно, что даже Гарри, полностью знающий тот этап строительства, о котором рассказывает его напарник, чувствует себя умственно отсталым. Он невольно сравнивает все происходящее с университетским занятием, вспоминая, как зачастую засыпал на нудных лекциях. Телефон вибрирует в кармане, и, в любой другой день, он бы проигнорировал это, но сегодня Джеймс в особом ударе, и отдающее в ногу жужжание ощущается как утешительный подарок Вселенной. Он видит на дисплее имя Луи, которого не видел с того самого дня, потому что омега не смог приехать на день рождения Зейна на прошлой неделе, а новый год каждый из них встречал со своей семьей, и Стайлс спешит открыть сообщение, моментально хмурясь и заторможено принимая ровное положение, когда натыкается на фотографию какой-то справки и подпись «Спасибо». Луи Уильям Томлинсон, 24.12.1991 Установлена беременность. Срок: три-четыре недели. — Ох… — Стайлс? У тебя есть какие-то дополнения? — интересуется начальник, бесцеремонно прерывая речь докладчика, и если это не вселенская благодарность ярко звенит в его голосе, то Стайлс не знает, что это. — Я… Он… — Гарри не знает, как справиться с потоком эмоций и желанием рассказать всему миру о радости, слишком большой и не умещающейся в его грудной клетке. Он делает несколько глубоких вдохов и выдохов, прежде чем с огромной улыбкой все-таки ответить начальнику, — нет, мистер Морган, мне нечего добавить. Просто… кое-что случилось в моей жизни. И… вот. Прошу прощения. Начальник долго сверлит его подозрительным взглядом, гадая, что же такого особенного могло произойти в жизни вечно хмурого и сосредоточенного Стайлса, который, как ему казалось, вовсе не умел улыбаться, не говоря уже о том, что он даже в самых смелых мыслях не мог предположить, что у его подопечного есть ямочки на щеках. Но лицо Гарри вот-вот треснет от улыбки, и мужчина, наконец, кивает своим мыслям, и под тяжелые вздохи других архитекторов вновь отворачивается к скрупулезному напарнику Стайлса. — Продолжай, Джеймс. И Джеймс продолжает свой нудный гундеж, от которого гибнут цветы и тысячи нервных клеток у всех собравшихся в зале, за исключением Гарри, чье лицо болит от неконтролируемой улыбки. Впервые за долгое время он чувствует себя счастливым.

***

Они часто виделись и переписывались, держа друг друга в курсе всех событий, которых, к слову, в жизни Луи стало немного больше и теперь его дни наполнились визитами к различным специалистам и всевозможным многообразием семинаров для будущих родителей, которые омега посещал с огромным энтузиазмом, не забывая делиться впечатлениями и новыми знаниями с Гарри, на чью жизнь беременность друга, к счастью, особого влияния не имела, кроме, разве что, внутреннего состояния альфы. В целом, план Луи неплохо работал: внутри него медленно развивалась новая жизнь и биологического отца-А омега успешно скрывал при помощи маскирующего спрея, не вызывая никаких вопросов у окружающих и у самого Стайлса. Немного напрягала их новая временная связь, из-за которой каждому из них теперь приходилось думать не только о себе, и поэтому сообщения с просьбой одеться потеплее и напоминания о обеде стали для них обычным делом, но они справлялись с этим. Жизнь шла своим ходом: Стайлс все также работал шесть дней в неделю и по воскресеньям заезжал к омеге выпить пива и поговорить о прошедшей неделе, Томлинсон же по прежнему работал четыре дня в неделю и с искренним интересом слушал рассказы альфы, потягивая свой морковный сок через трубочку. Так что, да. Ежедневная рутина, разбавленная мелкими хлопотами о беременности, которыми Луи не мог поделиться ни с кем, кроме Гарри, которого, честно говоря, мало интересовали разговоры такого рода — его внутренний альфа сбит с толку, поэтому ползунки и ортопедические матрасы для маленьких детских кроваток по-прежнему не вызывали никаких миролюбивых эмоций. И, казалось бы, что может пойти не так? Да что угодно.