Тише

      Дин не в настроении находиться рядом с Кастиэлем, однако он всё равно стучится в дверь его кабинета перед очередным запланированным занятием. Он практически не спал с момента их предыдущей встречи: частично, потому что он тревожился из-за стремительно возрастающего напряжения между ними, частично — из-за плотного графика работы и учёбы. Так что Дин уже раздражён, встревожен и его нервы натянуты как струны, стоит ему только оказаться у двери.       И тем не менее, он стучит. Помоги ему, Боже, он стучит. И заходит внутрь, ощущая себя резинкой, готовой вот-вот лопнуть.       Кастиэль чувствует, как нагревается в помещении воздух, едва Дин оказывается в кабинете. Он как обычно оценивает его состояние и замечает какое-то нездоровое напряжение в его теле, заставляющее всё кругом заискрить. Это подводит Кастиэля к черте: будто бы только одного ожидания Дина ему не хватало для того, чтобы в груди заполыхало от жара.       Он пытается соблюдать осторожность. Пытается. Но чувство острой нужды крепко обосновалось в нём, и думать он теперь может только об одном — о том, кто только что объявился на пороге его кабинета. Так уж вышло.       — Садись и доставай книги, — коротко говорит он, пытаясь сосредоточиться на проверке работ и не смотреть больше никуда, кроме лежащих перед собой листов бумаги.       Дин насмешливо фыркает и падает на стул, практически вышвыривая книги из сумки, держащейся на одной изоленте. Он бросает их на стол, и производимый им грохот приносит ему вызывающее беспокойство удовлетворение.       Кастиэль провожает бьющиеся об стол книги многозначительным взглядом, а после строго глядит на Дина, готового вот-вот взорваться от раздражения. Когда ничего не происходит, он пододвигает к нему проверенный опросник, по-прежнему задерживая взгляд на Дине.       — Ты хорошо потрудился, — осторожно хвалит он. — Тренируйся выражать мысли ясно и лаконично, и у тебя не возникнет проблем на итоговом экзамене.       Дин откидывается на стуле, скрещивая руки на груди, и пронзает Кастиэля зелёными глазами. В жилах бурлит гнев, медленно приближающийся к стадии кипения. Собственное поведение кажется ему неразумным, но лишь слегка.       — Ясно и лаконично. Понял.       Кастиэль с презрением косится на него.       — Что-то случилось, Дин? Не хочешь поделиться с классом?       Дин практически до крови прокусывает собственный язык — настолько сильно его задевает холодный сарказм Кастиэля. Он недоверчиво качает головой, и с губ срывается невесёлая усмешка.       — Ты просто невероятен, ты знаешь это?       Кастиэль с притворной невинностью разводит руками.       — Я чем-то расстроил ранимого студента? Мне с тобой нянчиться нужно?       — Господи Боже, ты настоящая заноза в заднице, Кастиэль. Мне жаль, если я не соответствую твоему грёбаному стандарту и выгляжу в твоих глазах полным слабаком, но я устал пытаться понять тебя.       — Пока не появился ты, мне не поступало ни одной жалобы на мои стандарты, — раздражённо отвечает Кастиэль. — Так какой я должен сделать из этого вывод, если не признать твою собственную несостоятельность?       — Несосто… знаешь, что, Кас? Я, блядь, из кожи вон лез, чтобы выполнить все задания, что ты задаёшь, но этого, кажется, никогда не бывает достаточно. Что ты ещё хочешь от меня? Что ты, блядь, от меня хочешь?!       Дин не знает, когда он успел подняться со стула. То, что он стоит на ногах и тяжело дышит, стискивая от злости кулаки, он осознает совершенно внезапно.       Кровь Кастиэля в ответ на подобную дерзость вскипает в считанные секунды. Одновременно с Дином он вскакивает со своего места и, опираясь руками о стол, враждебно и угрожающе наклоняется вперёд. Отбрасывая всё притворство, громко, ясно и с опасно-откровенной прямотой он цедит сквозь зубы слова, которые заставляют его умирать от желания воплотить их в реальность:       — Я хочу тебя трахнуть.       Дин перестаёт дышать. Его зрачки расширяются, а глаза темнеют, оставляя от зелёной радужки лишь узкую полоску.       Он не может говорить. Он не знает, что сказать, если бы смог. Какого чёрта он вообще должен ответить на такое? На что Кастиэль рассчитывал? Что Дин просто ответит «да», они потрахаются, и, конечно, может быть, напряжение пройдёт, но затем его уволят, Дина отчислят, или, по крайней мере, завалят на экзаменах, и что потом? Серьёзно, что Дин должен с этим делать?       Он понятия не имеет, что ему ответить или сделать. Поэтому он просто разворачивается и уносится прочь. Он хлопает дверью и его не волнует, что его книги остались на столе, а сумка на полу — его не волнует, ему просто необходимо свалить. Ему нужно убраться подальше, как можно дальше от Кастиэля, потому что, если он останется с этим человеком в одном помещении, он сдастся. Он позволит Кастиэлю пересечь эту черту и ни для кого из них уже не будет пути назад.       Внутри Кастиэля всё обрывается, когда Дин сбегает из кабинета. Он откидывается на спинку стула и роняет голову на руки.       Блядь.       Ему конец. Дин обратится в администрацию, или в полицию, или, ещё хуже — уйдёт, и они так и не разберутся с тем, что между ними происходит. Не мог же Кастиэль ждать конца учебного года? Он просто был должен рассказать своему студенту, чего он от него хотел.       Но разве Дин не хотел того же? Разве это не Дин пару дней назад, сидя на своём месте, соблазнял Кастиэля и стонал, когда Кастиэль выказал свой интерес? Чего он ожидал от Кастиэля после подобного? Конечно, он прекрасно осознавал, что творили с Кастиэлем его действия — и лучший человек не смог бы противиться и сдерживаться так долго, — когда всё тело буквально кричало пойти и разобрать Дина по кусочкам.       И то, что у него больше никогда не будет шанса это сделать, невероятно злит Кастиэля. Тяжело дыша, он вскакивает со стула и сносит стопку книг со стола.       Дин вставляет ключ в дверь Импалы и стопорится. Он не уверен, почему — то ли срабатывает какой-то механизм внутри него, то ли какая-то фраза доходит до него с опозданием, или, может быть, виновны его расширившиеся зрачки, отразившиеся в чёрном глянце автомобиля — но он замирает с ключами в двери.       Спустя секунды он снова оказывается в лифте, поднимается на одиннадцатый этаж, проходит по коридору и толчком открывает дверь в кабинет Кастиэля. Дыхание учащается, и глаза темнеют от желания. Он смотрит, как тяжело вздымается грудь преподавателя, видит его очевидное разочарование, и сдаётся.       — Да пошло оно всё, — рычит он и заходит внутрь.       Взгляд Кастиэля впивается в дверь, когда та открывается, и на секунду у него перехватывает дыхание — на какое-то короткое мгновение его глаза недоверчиво округляются от шока, а уже в следующее проясняются и светлеют от облегчения.       Он встречает Дина посреди кабинета. «Сталкивается с ним» — было бы более подходящим определением: он грубо (ни в коем случае не нежно) прижимает Дина к своему телу, наконец-то заявляя на него свои права после месяцев жажды и ожидания. Его губы встречаются с губами Дина в обоюдной агрессии, не дожидаясь согласия и требуя сдаться под напором яростного поцелуя.       Очевидному облегчению в глазах Кастиэля вторит стон Дина, который тот издаёт ему в рот, когда их губы соединяются. Поцелуй получается не менее свирепым, чем столкновение их тел; они цепляются друг за друга руками, притягивая, утверждая права. Губы Дина требовалось подчинить, и Дин подчиняется с энтузиазмом. Он распадается на части, открывается, принимает и отдаёт без вопросов. То, с каким пылом он уговаривает язык Кастиэля проникнуть в свой рот и сплестись с собственным языком, как решительно он прижимается своими бёдрами к бёдрам Кастиэля в столь долго подавляемом порыве страсти и похоти — чистый инстинкт. Дин зарывается рукой в его тёмные взъерошенные волосы и опускает другую руку на талию Кастиэля, скользя пальцами и притягивая его ещё ближе.       Кастиэль исполняет желание Дина, тщательно вылизывая его рот; его облегчение обретает форму протяжного томного стона, тающего под поцелуями Дина. Он прижимается к нему бёдрами, позволяя Дину притянуть себя за талию и собственнически потереться; руки, притягивая сильно и безжалостно, скользят вниз по спине.       Дина лихорадит в руках Кастиэля, он так тесно льнёт к нему, что у него подкашиваются ноги. Хныкнув, он отрывается от его губ только для того, чтобы тихо выдохнуть: «Дверь», а затем, лишившись контакта на такое длительное время, он приникает к его шее. Он вылизывает её по линии челюсти до ключиц и, оттягивая в сторону воротник, продолжает оставлять отметки на коже.       Кастиэль бросает взгляд на распухшие губы Дина, когда тот прерывается напомнить, что они забыли закрыться, но вскоре откидывает голову назад, подставляя под жадные поцелуи шею и обнажённые ключицы. Дин утробно низко постанывает, и Кастиэль нежится около минуты, после чего подталкивает Дина к своему столу.       Он подходит к двери, плотно закрывает её, щёлкает замком и удовлетворённо рассматривает весь беспорядок, который они с Дином сотворили. Кожу на ключицах, где остались засосы, приятно покалывает. Найдя время отдышаться, он бесстыдно оглядывает Дина. Приближаясь к нему во второй раз с очевидными намерениями, он ловкими пальцами расстёгивает ремень в один щелчок.       Дин ухмыляется в ключицу Кастиэля, и стон, который тот издаёт, победным теплом расцветает в Диновой груди. Превосходство его не длится долго, и ему не требуется много времени, чтобы понять, кто здесь кого трахает.       Он спотыкается и тяжело дышит, когда Кастиэль толкает его к своему столу. Тёмно-зелёная рубашка, надетая поверх серой футболки, безнадёжно измята, у него раскраснелось лицо, и распухли влажные губы.       Резкий щелчок пряжки посылает по позвоночнику Дина дрожь возбуждения, но даже это чувство меркнет, когда он видит хищно приближающегося к нему Кастиэля. Его взгляд падает на руки мужчины, быстро расстёгивающие ремень, и внезапно Дина настегает осознание реальности происходящего. Из его горла вырывается низкий стон предвкушения, необходимости и потребности. Собственная рука спускается вниз и, сжимая, ложится на болезненно-твёрдую промежность.       Кастиэль роняет ремень на пол к остальным разбросанным повсюду вещам. Добравшись до Дина, он сжимает своими руками его бёдра в крепкой, как тиски, хватке. Развернув его к себе спиной, он наклоняет его над столом, нетерпеливо сметая всё с поверхности, и, сам по-прежнему облачённый в брюки, прижимается к его похотливой заднице.       Дин оказывается вжатым лицом в стол. В его щёку что-то спивается. Когда всё закончится, там обязательно останется отпечаток, но сейчас это совсем его не заботит. Он стонет, подаётся навстречу Кастиэлю и трётся о его стояк, чувствующийся даже сквозь все слои одежды.       — О Боже, пошевеливайся и трахни меня уже, — стонет он.       От подобных слов у Кастиэля перехватывает дыхание; он практически срывает с Дина ремень, его джинсы летят следом, а потом он принимается за пуговицу на собственных брюках. Он стягивает с Дина джинсы до колен, разводит в стороны его ноги и вздыхает от открывшегося вида. Затем он облизывает два пальца и без лишних слов проталкивает их внутрь. Должно быть, это больно — он знает, что это должно быть больно — но он подобрался настолько близко, что вряд ли смог бы найти в себе сил потратить время на должную подготовку. Он надавливает ладонью на поясницу Дина, фиксируя его в этом положении, и ругает его зажатость, продолжая растягивать чужое тело.       Дин издаёт еле слышные вздохи, практически не обращая внимания на силу, с которой с него стаскивают джинсы, однако, когда Кастиэль засовывает в него два смоченных слюной пальца, Дин стонет бурно и безудержно. Он скулит от боли, почти кричит, а потом этот звук превращается в длинный, робкий всхлип. Прикосновение обжигает — это охренительно больно — но, Господи, он хочет большего. Он сопротивляется вторжению, но рука Кастиэля, лежащая на спине, крепко его держит. И происходящее не должно казаться настолько возбуждающим, но у Дина дрожат ноги, а в голове творится полный кавардак. Он теряется между удовольствием и болью, и пальцами царапая поверхность стола, он чертыхается и стонет, и снова насаживается на пальцы Кастиэля.       Кастиэль тяжело дышет, наблюдая за отчаянной борьбой Дина и очевидно получая удовольствие от собственной власти. Борясь с сопротивляющейся плотью, он вводит внутрь ещё один палец, и на мгновение убирает руку со спины Дина, чтобы освободиться от собственных брюк. Он пристраивается к местечку, где исчезают его пальцы, трётся членом о задницу Дина и стонет в предвкушении. Возбуждение внезапно обостряется и требует выхода, так что он больше не в состоянии себя сдерживать.       Он толкается внутрь, едва успевают выскользнуть наружу его пальцы, и входит в Дина до самого основания быстрым, жестоким толчком. Не дожидаясь, когда сумеет приспособиться его тело, он полностью выходит из него с пошлым звуком и, тихо рыча, снова толкается внутрь, после чего срывается в дикий темп.       Дин самозабвенно подаётся на третий палец и больно бьётся коленом о стол. Но эта боль — ничто по сравнению с обжигающей и тянущей болью, которая за этим следует и которую не облегчает ничего, кроме тонкого слоя слюны.       Она едва выносима, но в тот миг, когда Дин ощущает прикосновение чужого члена к своему входу, он понимает, что совсем не готов. Он вторит стону профессора и внезапно затихает, когда одним сильным толчком его заполняют целиком; а затем из его лёгких вырывается жадный вздох, за которым следует громкий рык — это Кастиэль выходит из него и толкается снова, заставляя Дина врезаться в стол. Он трахает его с такой поразительной жестокостью, что Дин снова и снова ударяется о деревянную поверхность, острыми краями впивающуюся в бёдра — утром он точно найдёт на своём тебе восхитительные синяки. Он не может остановить слова, без его ведома рвущиеся из него стонами и криками.       — Блядь! О Господи, сильнее… Кас…       Кастиэль чувствует, как от интенсивности его толчков скрипит стол, однако всё, что его заботит и волнует сейчас, — бездумное удовольствие: он внутри Дина, он заполняет его собой и безжалостно заявляет на него свои права. С той же грубостью он закрывает мальчишке рот и вдавливает его лицом в стол, пытаясь утихомирить его крики. Кастиэль склоняется над Дином и меняет угол проникновения, складывая его едва ли не пополам, и стягивает в кулаке его волосы.       — Прекрати, — приказывает он напряжённым голосом. — Тебя услышат.       Стол заглушает крики Дина, и его речь становится невнятной, вынуждая его перейти на стоны и надрывные всхлипы. Поэтому, когда Кастиэль входит в него под новым углом, с каждым толчком попадая точно в правильное место, и, предостерегая его, требовательно стягивает в кулак его волосы, Дину приходится прикусить костяшки пальцев, чтобы подавить и стоны тоже. Это не так просто сделать, когда его лоб с силой вжимают в деревянный стол, но ему так чертовски хорошо, что его практически не волнует, что кто-то может их услышать.       Однако он знает, что если их поймают, то Кастиэля, скорее всего, уволят, и Дин не сможет с этим жить. Не после того, как он сам его спровоцировал. Поэтому он до крови вгрызается в собственную руку, и изо всех сил старается вести себя не так громко. Удовольствие нарастает, его окутывает тепло, и каждый толчок бёдер Кастиэля подводит его всё ближе к разрядке.       Кастиэль расслабляет кулак в волосах Дина, когда тот подчиняется его приказу.       — Хорошо, — выдыхает он, сдерживая собственный стон, чувствуя, как в животе поднимается неконтролируемый клубок жара.       Он кладёт руки на бёдра Дина, помогая себе погрузиться в него ещё глубже, чем приближает самого себя к кульминационной точке.       Пот ручьями стекает по его вискам, и чем дольше он позволяет себе оставаться внутри узкого и горячего тела Дина, тем сложнее ему продлить своё удовольствие. Бёдра Кастиэля набирают бешеный темп, дыхание срывается, а руки оставляют синяки на чужой коже.       Дин стонет в ответ на похвалу, и узел сладостного удовольствия стягивается внутри всё сильнее. Он не думает, что сможет вынести ещё хоть сколько-то больше, но Кастиэль хватает его за бёдра и продолжает трахать с ещё большим усердием. И Дин кричит в собственный сжатый кулак, с каждой секундой разбиваясь всё больше и сильнее.       Он чувствует, как возрастает темп, движения профессора становятся отчаянней, пальцы всё сильнее впиваются в бёдра, трение плоти о плоть становится всё чувствительнее — и это последнее чего ему не хватало, чтобы вырвать из него оргазм, накрывая волной чистого, ничем не прикрытого удовольствия. Он кончает без единого касания к собственному члену, пачкая стол обильными белыми каплями, и приглушая свой ошеломлённый крик влажной от крови и слюны ладонью. Сжимаясь вокруг Кастиэля, Дин распадается под ним на части, пока не остаётся ничего кроме остаточных судорог и хриплых стонов.       Стол трещит под натиском последних неистовых толчков Кастиэля; тело взрывается жаром. Дин сжимается вокруг него, и от нахлынувшего оргазма у Кастиэля спирает дыхание, оставляя его задыхаться, зарывшись в шею студента.       Заполнив Дина своей спермой, он вздыхает со сладостным облегчением и целомудренно целует его в затылок, словно благословляя. Всё это грязно, мокро и идеально, и Кастиэль не может сдержаться и бездыханно не рассмеяться Дину в шею; он продолжает накрывать его собой и двигаться внутри до тех пор, пока не схлынут последние волны экстаза.       Дин содрогается, ощущая настолько подавляющую наполненность, когда горячая сперма Кастиэля пульсирующими толчками выплёскивается внутри него. Он ошеломлен этим ощущением и медленно отступающим извращённым удовольствием, вспыхивающим время от времени и заставляющим его вздрагивать и ловить ртом воздух. Он пытается улыбнуться, когда чувствует небрежный поцелуй в шею, но для этого ему приходится сначала выпустить из своих зубов собственную руку. После этого он вторит смеху Кастиэля, который, однако, срывается на очередной стон, когда тот делает ещё несколько скользящих, грубых и чувствительных толчков внутри него.       — Господи, — задыхаясь говорит он окончательно севшим голосом. — Меня ещё… никогда… в жизни… так не трахали.       Успокаивающе потирая несколькими пальцами кольцо растянутых им мышц, Кастиэль осторожно выходит. Он хмыкает на признание Дина и продолжает наблюдать за своей рукой, поглаживающей чужой зад и скользящей по восхитительно-раскрасневшейся коже.       — Ты меня с ума сводишь, — бормочет он, кажется, большей частью самому себе.       Дин скулит, когда Кастиэль его покидает; собственное тело внезапно начинает казаться пустым и горящим. Он рефлекторно тянется за чужим прикосновением, страстно желая его заботы, такой отличной от животной страсти, что была до этого.       Он посмеивается, когда слышит ворчание Кастиэля, но сам ещё слишком слаб, чтобы суметь оторваться от стола.       — Похоже на то.       Кастиэль замолкает, когда чувствует, как Дин подставляется под его прикосновения, и на его лице появляется слабая ухмылка. Застёгивая молнию на брюках, он наклоняется вперёд и прижимается губами к тому месту, где только что была его рука, а затем снова отстраняется. Очевидно, его не волнует беспорядок, который они устроили на столе: он одевает Дина, обхватывает его сильными руками, разворачивает к себе лицом и ловит его губы в тёплом влажном поцелуе.       Дин издаёт слабый стон, когда Кастиэль губами прижимается к его спине. Он распрямляется как может, натягивает джинсы и тихо шипит от резкой боли, распространяющейся по растревоженным мышцам. Тем не менее он всё равно ухмыляется в поцелуй и вздрагивает, когда его развязность приводит к новой волне возбуждения.       — Ты невероятен, — выдыхает он то ли раздражённо, то ли восторженно.       Кастиэль смеётся в его губы.       — Можно ли меня за это винить? — Он лениво целует Дина в шею, спускаясь по ней исследовательскими, лишёнными похоти, прикосновениями, в которых больше не чувствуется ни капли настойчивости. — Я хотел тебя… так давно.       Дин ухмыляется и прикрывает глаза, когда Кастиэль тёплым дыханием щекочет его кожу.       — Поверь мне, это взаимно. Я большую часть времени не был уверен, чего мне хотелось больше — врезать тебе или сорвать с тебя одежду. Возможно, и то, и другое.       — О? — дразня, Кастиэль прижимает руки Дина к своей груди. — Теперь ты будешь обо мне думать на занятиях? Мне придётся тебя дисциплинировать, чтобы ты перестал воображать, что ещё я мог бы с тобой сделать?       Дин затаивает дыхание.       — Зависит то того, как ты будешь меня дисциплинировать: у меня может возникнуть искушение намеренно ослушаться тебя. Может быть, написать работу обо всех вещах, которые я хотел бы, чтобы ты со мной сделал? Перечислить все места, к которым я хочу прикоснуться губами. И потом смотреть, как ты будешь твердеть на глазах всего класса, занимаясь проверкой работ за своим столом.       Кастиэль закрывает глаза на некоторое время, успокаивая собственное дыхание.       — Это было бы… очень неразумно. — Он переводит на Дина насмешливый взгляд. — Я бы заставил тебя прочитать её вслух перед всеми. — Он наклоняется, легко касаясь щеки Дина, и шепчет ему прямо на ухо: — Чтобы все совершенно точно усвоили, насколько сильно ты хочешь член своего преподавателя.       Дин невольно стонет, и ему приходится опереться на Кастиэля, чтобы устоять на подогнувшихся коленях.       — Может быть, меня не волнует, что кто-то будет знать, — рычит он. — Может быть, я прямо там просто упаду перед тобой на колени и отсосу тебе, чтобы все видели, как жадно я этого хочу. Позволю тебе трахать мой рот у всех на виду.       Кастиэль чертыхается и усиливает хватку, не давая Дину упасть.       — Тебе бы это понравилось, да? — выдыхает он. — Но я бы заставил тебя подождать. Тебе бы пришлось держать свои рот и ноги на замке, пока бы я не разрешил тебе раздвинуть их для меня. Ведь ты знаешь, как я наслаждаюсь повиновением.       Пульс Дина учащается, он закрывает глаза и мягко выдыхает сквозь приоткрытые губы.       — Я знаю. И я могу быть хорошим, когда у меня… есть мотивация. Я мог бы побыть хорошим ради тебя. Я бы разрешил тебе делать с собой всё, что тебе захочется. Хотя не могу обещать, что не стал бы тебя умолять. Ты бы хотел этого? Хотел бы, чтобы я умолял тебя заполнить меня твоим большим членом? Смотреть за тем, как мой рот переполняется слюной от желания попробовать его на вкус?       Кастиэль отстраняется, чтобы посмотреть на Дина. Его взгляд падает на его разомкнутые губы.       — Господи… — Он пробегается по его губам большим пальцем, любуясь, представляя. Затем он отступает назад и помогает Дину подняться. — Побудь хорошим для меня сейчас, Дин. Уходи, пока я не… В следующий раз я хочу посмотреть, как ты будешь смотреться с сомкнутыми вокруг меня губами.       Дин едва сдерживается искушению провести языком по большому пальцу Кастиэля. У него перехватывает дыхание на словах «в следующий раз». Будет следующий раз. Конечно будет; Дин не думает, что смог бы пережить остаток семестра, зная, что случившееся было единоразовой акцией. Ему было бы достаточно сложно не наброситься на этого мужчину посреди занятия.       — Да, сэр, — ухмыляется он, отступая и принимаясь собирать книги, сметённые со стола. Он бросает их в сумку, а ту затем перекидывает через плечо. На часах почти 19:30. — Дерьмо, я опоздаю на работу. Но чёрт возьми, оно того стоило.       Напоследок ухмыльнувшись и многозначительно подмигнув, он оставляет Кастиэля одного посреди бардака, и улыбается всю дорогу до автомобиля.       Кастиэль следит за Дином ястребиным взглядом до тех пор, пока тот не покидает кабинет, и только оставшись в одиночестве, он осматривает пространство вокруг. Он быстро прибирается, запоздало осознавая слова Дина; что за механик станет работать в ночную смену? — но на этом его размышления прерываются, и он остаётся занят поиском ремня.

***

      Дин должен бы нервничать; нет, не так: он должен бы быть в ёбаном ужасе. Его должно тошнить от страха. И может быть, так и было бы, если бы ему не было так чертовски больно.       Ему уже пришлось, краснея, отбиваться от пытливых вопросов Сэма, от которого он спешно сбежал прочь; и он не стремиться встречаться с Бобби в магазине во второй половине дня.       Он волочится к своему месту в лекционном зале, радуясь, что изначально сел недалеко от двери, поэтому ему не придется далеко ходить. Он морщится, когда садится, и изо всех сил старается не переносить вес тела на пятую точку.       Кастиэль начинает лекцию как обычно: он пробегается взглядом по толпе внимательных лиц и делает вступительные замечания к роману, который они начали проходить на прошлой неделе. Он словно не замечает Дина до тех пор, пока остальные студенты не склоняются над своими папками и ноутбуками, чтобы оставить заметки к слайдам. И когда он замечает, какой дискомфорт тот испытывает, на лице Кастиэля непроизвольно возникает самодовольная улыбка.       Он продолжает лекцию как ни в чём не бывало, бросив на Дина не больше пары удовлетворённых взглядов, явно довольный собой.       После первого Дин краснеет так сильно, что полученного тепла хватило бы для того, чтобы прогреть зимой целый дом. Однако взяв себя в руки, он бросает на преподавателя ответный взгляд, полный раздражения.       Самодовольный сукин сын.       Его следующий взгляд он ловит и закатывает глаза, одними губами произнося: «Ты мудак», но выражение его лица скорее страдальчески-весёлое, нежели угрожающее.       Кастиэль просто улыбается Дину в ответ и возвращается к лекции, словно ничего не произошло. Он детально рассказывает о романе, затрагивая ключевые моменты.       — Я знаю, что для многих тема нашего разговора болезненна, — говорит он, подчёркнуто обращая взгляд на Дина. — Но вы найдёте более глубокий смысл при рассмотрении деталей. Откройте страницу 98 для примера…       Дин прикрывает рукой рот, чтобы не выдать короткий смешок, а затем возвращает её на книгу, открывая нужную страницу. Он что есть сил пытается сохранить невозмутимое выражение лица, но после того, как в его голову приходит идея — охренительно-блестящая идея (если кто-то спросит его мнение) — у него не получается удержаться от коварной ухмылки.       Он не может не заметить, что столы в аудитории расположены ярусами, что позволяет Кастиэлю заглянуть под каждый, но мешает сделать то же самое студентам. Это означает, что всё, что Дин будет вытворять под своим столом будет видеть Кас и только Кас.       Он ждёт, когда взгляд профессора снова остановится на нём, нарочито медленно разводит ноги в стороны, и, не разрывая зрительного контакта с Кастиэлем, тянет руку, чтобы потереть ею о джинсы.       Кастиэль продолжает лекцию, когда встречается глазами с Дином, заинтригованный его знакомым, вызывающим взглядом. И он оказывается не подготовлен к тому, что за этим последует: он замолкает на полуслове и все мысли фактически вылетают из головы, когда он видит, как Дин разводит ноги. Он знает, что Дин, должно быть, планирует, но когда это происходит на самом деле, он всё равно не может поверить собственным глазам: то, что студент в его кабинете трогает себя — это шокирует само по себе, но то, что этим студентом является Дин — это просто за гранью.       Сказать, что это отвлекает его — даже на сотую долю не опишет то, что происходит с Кастиэлем в этот момент. Бранное слово практически слетает с языка, прежде чем он успевает вспомнить, что он выше этого, и превращает вырвавшийся звук в кашель. Ему приходится здорово постараться, чтобы взять себя в руки и снова взглянуть на класс. Их выжидающие взгляды удерживают его от желания поддаться этому внезапному порыву — горячему и настойчивому — и не сделать то, что ему сейчас хочется сделать больше всего: показать Дину, что он думает о его поведении и к каким последствиям может привести его безрассудный поступок.       Между тем, продолжая лекцию, он словно бы невзначай перемещается к кафедре и останавливается позади неё, закрывая от зала вид на всё, что ниже пояса. Он ничем не выдаёт себя, не считая голоса, который, кажется, становится ещё ниже, раскрывая волнение.       После того, как Дину удаётся заставить Кастиэля выглядеть настолько растерянным, его ухмылка становится только шире: наступает его черёд довольствоваться собой. Он пристально и дерзко наблюдает за тем, как профессор прячется за кафедрой. Кастиэль продолжает лекцию, хотя и более низким голосом (что, вероятно, замечает только Дин), однако это вовсе не отпугивает его, а, наоборот, подстёгивает ещё больше. Он не сводит с Кастиэля потемневших глаз, продолжая сжимать через джинсы твердеющий член, слегка смещаясь на сиденье вперёд, и размыкает губы от растущего возбуждения.       Кастиэль пытается сосредоточиться на других студентах. Правда, пытается. Но на Дина невозможно не обращать внимания, и чем меньше времени остаётся до конца лекции, тем чаще Кастиэль бросает взгляд на часы, с возрастающим нетерпением ожидая перемены. Ему на самом деле печально вспоминать насколько терпеливым он был, пока не заполучил Дина в студенты. А теперь он не может сдержаться и не представлять, в какие позы он мог бы его согнуть, какое применение он нашёл бы его изогнутым ногам, и какими способами он заставил его кричать.       Одна минута до перемены.       Дин завладел всем его вниманием, Кастиэль едва в силах сдерживать пылающий взгляд, продолжая краем глаза наблюдать за движением Диновой руки. Наконец, к счастью, лекция заканчивается. Кастиэль выключает проектор и с педантичной тщательностью собирает свои вещи, безуспешно пытаясь игнорировать участившийся пульс. Завсегдатаи как всегда выстраиваются к нему в очередь, и он ловко отбивается от их вопросов, напоминая им о своем рабочем времени и предлагая задавать все вопросы по электронной почте. Он встречает Дина на пути к двери, встаёт за ним в очередь студентов на выход из класса и наклоняется, чтобы тихо и настойчиво прошептать ему на ухо:       — В мой кабинет. Сейчас же.