Тише

      После перепалки с доктором Новаком Дин грязнет в рутине на несколько недель. И в этой рутине нет ничего приятного в любом из возможных смыслов. Каждое утро он следит за тем, чтобы Сэм добрался до школы с полным желудком и несколькими баксами в кармане, идёт в колледж на собственные занятия и, не высовываясь, сидит на них с измождением на лице, Затем он работает пару часов у Бобби, приходит домой, готовит ужин для себя и Сэма и отправляется в бар Эллен. Он возвращается домой поздно ночью, делает домашнее задание, крадёт четыре часа сна, просыпается, бреется, умывается и повторяет всё сначала.       Он посещает занятия английского, садится на привычное место, записывает лекции, выполняет задания и ни разу не заговаривает и даже ни ищет встречи взглядами с Кастиэлем. Какое-то время он справляется с подобным режимом, но с каждой неделей оценки за домашнее задание и тесты становятся всё хуже и хуже. Он провалит все экзамены, если не сумеет наверстать упущенное. Похоже, в конце концов, Кастиэль оказался прав насчёт него.       Когда он получает очередной неуд за тест — на этот раз с накарябанной на полях просьбой Кастиэля подойти к нему после занятия — Дин уверен, что тот будет отчитывать его и насмехаться, а может быть, вообще отстранит от своих занятий. Но сегодня Дин не станет от него сбегать. Поэтому когда остальные студенты покидают кабинет, он со скручивающимся в узел желудком, подходит к столу доктора Новака. Он по-прежнему не встречается с ним взглядом и смотрит куда-то на стену через его плечо.       — Вы хотели меня видеть?       Недели идут друг за другом, все последующие занятия проходят без новых конфликтов с Дином, и Кастиэль испытывает небывалое чувство вины за их последнюю встречу. Он прекрасно понимает, что ему было необходимо укрепить свой авторитет, и, тем не менее, он всерьёз задумывается о том, не зашёл ли он слишком далеко и не навредил ли этим Дину. Именно эта мысль заставляет его пересмотреть к нему свой подход.       Когда Дин со взглядом самой побитой в мире собаки приближается к его столу, Кастиэль заговаривает с ним почти ласково, на его лбу от беспокойства невольно появляется складка. Такое поведение нехарактерно для него, и оправдывает его только послушание Дина в последнее время.       — Я заметил, что у тебя ухудшились оценки, — серьёзно начинает он. — Это нормально для студентов в это время года, но не так стремительно, как в твоём случае. — Кастиэль замолкает, отвлекаясь на бумаги на столе. — Ты способен на большее. Я говорю так, исходя из твоих предыдущих работ и того уровня, что ты показывал на занятиях. Твои последние оценки совершенно не соответствует тому уровню, что я успел увидеть за весь семестр.       Он ожидает поймать взгляд Дина, надеясь передать всю важность разговора своим суровым видом.       — Я хотел бы заниматься с тобой в индивидуальном порядке, если ты позволишь.       Дин не уверен, что изумляет его сильнее: то, что доктор Новак считает его настолько способным, или помощь, которую он ему предлагает. Впервые за несколько недель он наконец-то встречается с профессором удивлённым и смятенным взглядом.       — Я… Вы… Серьёзно? Сделаете это?       — Да, — отвечает Кастиэль. — Конечно. Я считаю, что это поможет полностью раскрыть твой потенциал.       Дин хмурит брови. Ему действительно стоит сказать «нет». Работать с человеком, с которым у него сложилась столь… бурная история — верный путь к катастрофе, которая рано или поздно произойдёт. Но затем он вспоминает лицо Сэма, заметившего последние работы Дина, торчащие из тетради — его обеспокоенное, печальное, разочарованное лицо.       Он должен попытаться ради Сэма.       — Хм, ладно. Не возлагайте слишком больших надежд, но… Конечно, да. Спасибо.       Кастиэль удовлетворённо кивает.       — Хорошо. Пришли мне своё расписание, и я найду подходящее время для наших занятий.       — Л-ладно. Пришлю, — бросив на Новака последний растерянный взгляд, Дин покидает лекционный зал.       Он отправляет ему копию своего расписания, едва переступив порог дома. С его работой в гараже и баре, и Сэмом, и домашним заданием у него находится не так много свободного времени, однако ему удаётся наскрести несколько часов для Кастиэля. В течение пары минут после отправки письма он безучастно смотрит на ноутбук, всё ещё пытаясь прийти в себя после неожиданного поворота событий. А потом наступает время идти на работу. Снова.       Глядя на полученный график, Кастиэль с удивлением отмечает, что свободного времени у Дина в самом деле просто не существует, так что причина его истощённости на занятиях становится совершенно понятной. Он воздерживается от вполне очевидного вопроса «как ты, чёрт возьми, справляешься» и, опираясь на его расписание, находит для Дина место в своём графике.       Свою обеспокоенность он оставляет при себе.

***

      Дин на лифте поднимается на своё первое занятие с доктором Новаком на одиннадцатый этаж, где находится кафедра английского. Он нервно переминается с ноги на ногу, на его плече болтается изношенная сумка, ремень которой незатейливо перемотан клейкой лентой.       Он достаточно быстро находит нужный кабинет, но как только подходит к двери, понимает, что ему нужно время морально подготовиться. Он стискивает челюсти, сжимает и разжимает кулаки, и лишь затем стучится.       Кастиэль отрывается от груды эссе на столе, когда слышит стук, и отвечает: «Войдите!», расчищая стол для Дина. Это первый раз, по крайней мере, за неделю, когда поверхность стола показывается из-под бумаг наружу, однако профессора это, похоже, совсем не волнует. Он здоровается с Дином, указывая на кресло напротив, закрывает и убирает свой ноутбук, чтобы в полной мере уделить Дину своё внимание.       Дин не был уверен, что он ожидал увидеть внутри, когда нажимал на ручку кабинета доктора Новака, но явно не то, что ему там открылось. Почти каждая поверхность усеяна листами бумаги, папками, стикерами, ручками, карандашами и маркерами… И этот беспорядок, с удивлением замечает Дин, действует успокаивающе. Добавляет элемент человечности исключительно деловой личности профессора, что была знакома Дину до сих пор.       Он на короткий миг приподнимает брови, но затем возвращает лицу привычное защитное выражение. Роняя рядом с собой сумку, Дин занимает предложенное ему место. Чувствуя, как искрит от напряжения воздух, он с прямой спиной молча усаживается в ожидании дальнейших указаний.       Кастиэль осматривает напряжённую позу Дина, никак не комментируя её, решая не изобличать его тревожность, бросающуюся в глаза, и надеясь, что вскоре она пройдёт. Он отвлекает внимание Дина новым заданием, спасая его от неловкости.       — Доставай свои книги. Мы начнём с последнего теста, так как материал из него будет на итоговом экзамене.       Дин вытаскивает необходимые книги из своей сумки и складывает их на столе, затем достаёт ручку из бокового кармана, зубами снимает с неё колпачок и надевая его на другой конец. Дин открывает тетрадь с записями, сделанными перед последним тестом, и вытаскивает свой тест, разрисованный уродливыми красными чернилами. Он хмурится, глядя в него, и стискивает челюсти.       — Готово, — вздыхает он. — Ну, погнали.       Кастиэль терпеливо наблюдает за тем, как подготавливается Дин, и протягивает руку за его тестом. Он бегло пробегается глазами по каждой ошибке, исправленной ранее, и затем начинает детально разбирать с Дином каждую, объясняя причину, по которой ответы были отмечены как ошибочные.       — Вот здесь ты мог написать больше, — отмечает он своей шариковой ручкой. — А вот здесь мысль сформирована недостаточно чётко.       Он откладывает первый лист теста и принимается за следующий.       — Я напишу пример вопроса, который можно будет ожидать на экзамене, — предлагает он, чиркая на бумаге. — Теперь покажи мне, как ты кратко и максимально подробно ответишь на этот вопрос; я не хочу развёрнутого ответа, я хочу, чтобы ты был предельно краток и ясен.       Дин чувствует себя выставленным на показ, когда Новак принимается разбирать его ответы; он чувствует, как горит его лицо и скручивается желудок. Рассеянно хмурясь, он принимает у него лист и потирает шею, прежде чем наклониться над столом и начать писать.       Почему-то это задание даётся ему гораздо сложнее. Он знает, что это ненастоящий тест, однако по ощущениям, ему совсем так не кажется. Более того, на этот раз за ним внимательно наблюдают. Новак сидит прямо здесь и готов вынести приговор. А переутомлённый мозг Дина ничего не может поделать, кроме как спрятаться в уголочке.       Что, если Новак скажет ему, что ответы Дина безнадёжны? Что, если он прямо сейчас откажется от него и отправит Дина домой? Как Дину объяснять Сэму, что у него ничего не вышло; как он будет смотреть в разочарованные глаза своего брата? Малыш уже и так перенёс достаточно разочарований, и сейчас его подведёт Дин — снова — прямо как их отец…       Дин роняет ручку в бессильном гневе, понимая, что не сумел написать ничего толкового. Он подталкивает листок преподавателю и опускает руки на колени, нервно сцепляя вместе пальцы.       Кастиэль забирает лист и внимательно читает. Затем он отодвигает его в сторону и наклоняется, складывая руки на столе.       — Хорошо. Представление темы у тебя верное, но над композицией изложения необходимо поработать. У тебя отличные идеи, но тебе нужно сделать ещё один шаг, чтобы научиться формулировать всё в структурированном порядке. Я покажу тебе…       Некоторое время он приводит примеры и даёт советы.       — На итоговом экзамене также нужно будет написать эссе. Когда пишешь эссе, полезно думать о каждом пункте, как об отдельной составляющей. Например, первое предложение — вступление, тезисы и аргументы — занимают основной объём текста, и последние строчки касаются введения, являясь также заключением.       — Я знаю, как… — Дин подавляет своё разочарование, делает вдох и пробует заново, на этот раз, насильно выравнивая голос: — Я знаю, как писать эссе, я просто… Я не знаю, в последнее время я просто не могу… подобрать слова.       — Творческий кризис присущ всем, — хмурится Кастиэль.       Дин закатывает глаза, устало откидываясь на спинку стула.       — Ага, что ж, как мне из него выйти?       Кастиэль острым взглядом изучает его лицо, однако, без какого-либо осуждения.       — Настойчивостью. Поставь для себя цель, — похоже, ему есть ещё что сказать, но вместо этого он меняет тему. — Нет проверенного средства. Беспокойство тоже оказывает влияние на творческий процесс. Как и отвлекающие факторы. Если мой кабинет является причиной того или иного, пожалуйста, дай мне знать, мы можем найти менее… неряшливый кабинет.       Дин издаёт лёгкий, короткий смешок.       — Нет, всё в порядке. Бардак… вроде как даже успокаивает. Напоминает мне комнату моего брата. Этот ребёнок не станет наводить порядок, даже если это спасёт его жизнь.       — Сколько лет твоему брату? — спрашивает Кастиэль, наклоняя голову.       — Пятнадцать, — улыбаясь, отвечает Дин. Он, кажется, даже не замечает, как разговор переходит на личные темы, настолько ему хочется похвастаться своим младшим братом. — Умён как чёрт. Хочет поступить в юридический колледж. И, скорее всего, получит там полный пакет.       — Уверен, что так и будет.       Глаза Кастиэля улыбаются человеколюбию Дина, а его голос становится мягче и добрее, что уже никак нельзя принять за снисходительность.       Дин елозит на стуле; насколько бы удивительно тёплым не был момент, он всё равно чувствует неловкость. Он поправляет складки на джинсах и прочищает горло.       — Эм, ну… Что теперь? У вас есть ещё какие-нибудь советы для меня?       — Неограниченное количество, — разводит Кастиэль руками. — Что бы ты ещё хотел узнать?       — Ну… — Дин задумчиво потирает подбородок рукой. — Не возражаете, если мы пробежимся по последнему рассказу, который мы проходили? Я перечитывал его несколько раз, но он не очень хорошо пошёл.       Кастиэль кивает, соглашаясь с предложением Дина.       — Доставай свои распечатки.

***

      День их следующего занятия изматывает Дина и, как обычно, приносит сплошное разочарование. Сам Дин расстраивается по любому поводу: утренний кофе занимает слишком много времени; Бобби звонит и сообщает, что в гараж снова отгрузили Форд, который Дин закончил ремонтировать три дня назад, потому что его владельцу он показался «слишком тихим» («ага, потому что у тебя наконец-то заработал глушитель, приятель»); Сэм сходит с ума из-за чёртового юношеского гормонального всплеска, а его занятия тянутся, кажется, просто бесконечно долго. К тому времени, как он заходит в кабинет Новака, он чувствует себя выжатым, как лимон. Однако он всё равно натягивает на лицо решительно-нейтральное выражение и тихо стучится в дверь. Нет смысла губить их нетвёрдое перемирие в самом начале их игры.       Кастиэль разрешает Дину войти, приподнимая очки на носу и потирая переносицу. Его кабинет, когда-то служивший образцом настоящего хаоса, теперь выглядит так, словно кто-то предпринял неудавшуюся попытку навести в нём порядок. Одна секция выглядит удивительно прибранной, зато всё остальное пространство находится в своём обычном состоянии, будто бы Кастиэль приложил недостаточные усилия в сортировке учебных принадлежностей.       — Как твои дела? — приветствует он Дина, когда тот появляется на пороге.       Дин заходит в кабинет и плотно стискивает челюсти, готовясь к вежливому ответу.       — Я… — он приподнимает бровь, замечая краем глаз состояние помещения и замолкает на полуслове. На его лице расцветает лёгкая улыбка, а с плеч сходит былая напряженность. — Я в порядке, — озадаченно заканчивает он. — А вы?       Кастиэль сдвигает в сторону какие-то бумаги на своём столе, освобождая место для их занятия.       — У меня всё хорошо, — легко отвечает он. — Спасибо.       Он ждёт, пока Дин сядет, и затем спрашивает:       — У тебя возникли какие-нибудь трудности с материалом на этой неделе? Чехов требует серьёзного анализа.       Дин падает на стул и достаёт книгу из сумки.       — Не возражаете, если мы сейчас им займёмся, если можно?       — Для того я здесь и нахожусь, — кивает Кастиэль.       Дин вынимает свой экземпляр Чехова и пробегается по ключевым моментам, которые он выписал, и поясняя их по мере необходимости.       — Дай, — говорит Кастиэль, протягивая руку. — Позволь мне взглянуть на твой текст. Я выделю моменты, на которых тебе стоит заострить внимание.       Дин без вопросов передаёт свою книгу и, от нечего делать, принимается барабанить пальцами по колену, пока профессор занят.       Кастиэль заканчивает и делает паузу, вспоминая заметки Дина на полях Гессе. Он отдаёт книгу обратно.       — Ты делаешь хорошие заметки, — хвалит он его. — У тебя глубокое понимание текста, — он снова замолкает, наблюдая за ним. — Тебе стоит чаще отвечать на занятиях. Мне было бы интересно услышать твои интерпретации.       Дин забирает распечатку и издаёт короткий, полный сомнения, смешок.       — Ага, уверен, вы просто умираете, как на каждом занятии хотите услышать мой несносный голос, да, доктор Новак?       Кастиэль, озадаченный его неуместной дерзостью, хмурится в ответ. Он прочищает горло.       — Мне бы хотелось, чтобы ты перестал ожидать худшего от меня, Дин.       Дин устало проводит рукой по лицу.       — Простите. Это не от вас я ожидаю худшего.       Кастиэль, кажется, мрачнеет ещё больше.       — Я не уверен, что понимаю.       Дин вздыхает, потирая пальцами переносицу, и прочищает горло.       — Ничего. Забудьте.       Кастиэль молчаливо изучает его, не в состоянии прочитать его необычное поведение. Он не преследует цели надавить на больное место; поэтому снова возвращается к теме лекции предыдущего занятия в попытке сгладить беспокойство Дина.       — Литературные приёмы, — говорит он спустя несколько минут, разобравшись с деталями лекции. — Как ты с этими определениями?       Дин распрямляется, испытывая чувство благодарности за смену предмета разговора.       — Эм, немного смутно, если честно. Я знаком с терминами, но не всегда знаю, как отличить их друг от друга.       Кастиэль кивает, подвигая свой стул ближе. Он поясняет каждый приём, оживлённо рассказывая, где они встречались в прочитанном тексте. Он поднимается, подходит к шкафу и некоторое время ищет опросник по литературным приёмам, который он давал студентам в прошлом семестре. Затем он возвращается обратно к Дину и кладёт его перед ним на столе.       — Можешь пропустить их. — Он зачёркивает несколько вопросов. — Ладно, вперёд. Он несложный.       Пока Дин смотрит и слушает, с каким энтузиазмом доктор Новак объясняет различные термины, его настроение невольно немного улучшается. К тому моменту, когда он вручает Дину опросник, поиск которого в бесконечных ящиках и шкафах занимает смехотворно много времени, Дин действительно начинает чувствовать себя намного увереннее в определениях и правилах применения каждого приёма.       Однако уже спустя несколько минут работы, Дин хмурит лоб и задумчиво чешет затылок.       — Эй, вы не могли бы взглянуть на это, доктор Новак? Я не уверен, что понимаю.       Кастиэль наклоняется взглянуть на листок Дина, и прослеживает слова на листе бумаги, читая вопрос.       — Кастиэль, — рассеянно бормочет он.       — А? — Дин в замешательстве поднимает глаза на преподавателя.       — Зови меня Кастиэль.       — О… — Брови Дина ползут верх. — Ладно. Кастиэль. — Имя тяжело ложится на язык, и, как ни странно, ощущается достаточно приятно.       Кастиэль указывает Дину на неправильные ответы.       — Анастрофы проще, чем ты думаешь; ты пользуешься ими в повседневной жизни для придания акцента. Существительное становится перед прилагательным, смотри… — он царапает пример на бумаге.       Дин отрывает залипающие на губах Кастиэля глаза, и смотрит вниз на листок с примером       — Точно. Хорошо, в этом есть смысл. Спасибо.       Кастиэль улыбается ему, глядя сверху вниз. И хотя выражение его лица едва ли можно называть добродушным, ведёт он себя достаточно искренне и соответствующе ситуации. Он решает не возвращаться за свой стол и дождаться, когда Дин закончит задание. Словно невзначай Кастиэль скользит рукой по спинке его стула, но вместо того, чтобы поверх плеча Дина наблюдать за тем, чем тот занимается, он принимается просматривать сообщения на своём телефоне.       Что-то в улыбке Кастиэля необъяснимо заставляет пульс Дина подскочить. Он быстро возвращается к опроснику, ожидая, что профессор вернётся за свой стол. Однако затем он чувствует, как чужая сильная рука скользит по спинке его кресла и, словно случайно, касается его воротника.       Что он… Он роется в своём телефоне? Почему он стоит так близко? Почему… Господи Боже, я краснею? Какого чёрта? Соберись, Винчестер. Его рука на твоём стуле, а не на твоём…       Дин прочищает горло и елозит на месте, не обращая внимания на пылающее лицо, упёрто продолжая смотреть на вопросы задания и только на них. Никуда больше.       Держи руку на пульсе, Дин.       Может быть, не лучший оборот речи в данный момент.       Кастиэль, наконец, возвращается к своему месту у стола, размашисто скользнув рукой по всей спинке стула Дина, касаясь пальцами его плеча, что, конечно, могло оказаться обычной небрежностью. Однако, когда Кастиэль откидывается на стуле, его взгляд кажется Дину слишком понимающим, воздух в кабинете мгновенно тяжелеет и накаляется от темноты в его глазах.       Прикосновение Кастиэля к плечу вызывает трепет по телу Дина. Он осмеливается взглянуть на профессора, садящегося за стол, и мгновенно жалеет о своём решении. Тепло устремляется вверх к шее и щекам, взгляд синих глаз Кастиэля темнеет под действием какой-то манящей опасности, заставляя Дина сглотнуть и спешно опустить глаза, возвращаясь к опроснику. Ему приходится прочитать один вопрос раз шесть, прежде чем он наконец-то вникает в его суть.       Он откладывает ручку и снова прочищает горло, избегая зрительного контакта.       Глаза Кастиэля мгновенно обращаются к пылающим щекам Дина, и на его лице появляется подобие самодовольной ухмылки. Его голос становится ниже, когда он начинает говорить.       — Наше время на сегодня подошло к концу. Я посмотрю твои ответы, и мы вместе разберём их на следующем занятии. Есть ещё что-то, о чём бы ты хотел спросить?       Дин слишком задумался над тем, может ли голос Кастиэля звучать ещё ниже, поэтому не сразу понимает, что ему задали вопрос. Он бегло рассматривает вариант действительно спросить его об этом. Или, может быть, о том, как он заставляет свои волосы всё время выглядеть так, словно их дёргали и стискивали чьи-то влажные пальцы во время жаркого, дикого, умопомрачительно-страстного…       — М? Э… Н-нет, не думаю. — Он хватает сумку и быстро поднимается. Его нога задевает один из стульев по пути к двери, и он чуть спотыкается, чувствуя, как пылает лицо.       — У… Увидимся позже. Спасибо, Кас.       Прозвище срывается с языка без задней мысли, но он не успевает задуматься о его уместности, в рекордные сроки вылетая за дверь.       Кастиэль ухмыляется, наблюдая за спотыкающимся Дином. Он не успевает среагировать и попрощаться, но стремительный побег Дина — его законная победа. Если бы Дин задержался ещё чуть-чуть, терпение Кастиэля лопнуло бы, уступив дорогу его желаниям, бесконечно более неуместным и неэтичным, чем скользящее прикосновение к студенту.       Дин закрывается в туалете, находящемся в этом же коридоре, и выкручивает кран холодной воды, чтобы охладить свои горящие щёки. Его руки дрожат. Почему у него дрожат руки?       Он твой преподаватель. Он твой преподаватель. Ты ему даже не нравишься. Он твой преподаватель. Не иди по этому пути.       Он так облажался.

***

      — Давай, Сэмми, шевели булками.       Дин сигналит брату, сидя в Импале, с быстро растущим чувством разочарования. Он проснулся до рассвета, чтобы поработать над заданием Кастиэля, и заснул прямо на кухонном столе, просыпаясь через полчаса со звуком будильника и с ужасной болью в шее. Ему пришлось практически силком вытаскивать брата из постели, и теперь они оба опаздывали.       Когда Сэм наконец запрыгивает на пассажирское сиденье, Дин, втапливая в пол педаль газа, срывается с парковки, находящейся позади их многоквартирного дома. Он высаживает Сэма в школе и ускоряется по дороге к кампусу. Приезжая на место, он выпрыгивает из машины и, сломя голову, несётся на английский.       Он опаздывает почти на двадцать минут, и просачивается в кабинет так тихо, как только может. Не обращая внимания на любопытство других студентов, он со вздымающейся от тяжёлого дыхания грудью садится на своё место на последних партах.       Когда появляется Дин, Кастиэль находится как раз посреди чтения своей лекции. Его глаза обращаются к двери, когда она открывается, и, хотя повышая голос и пытаясь вернуть потерянное внимание, он продолжает говорить, нельзя не заметить, как он распрямляет и без того прямую спину и плечи, прибавляя в росте, и как черствеет его голос.       За остаток лекции Кастиэль больше не проявляет ни одного признака раздражения, однако, когда занятие заканчивается, он устремляет на Дина суровый взгляд, в котором читается явное осуждение.       У Дина холодело внутри на протяжении всей лекции; гнев Кастиэля был едва различим, но всё же заметен. Остальные студенты покидают кабинет, но Дин остаётся сидеть на своём месте, замирая под ледяным взглядом профессора. Он тяжело вздыхает и подходит к преподавательскому столу.       — Прости, что я опоздал, Кастиэль.       Кастиэль убирает очки в нагрудный карман, не отрывая от Дина взгляда.       — Позаботься о том, чтобы это больше не повторилось, — сухо отвечает он.       Дин знает, что должен просто кивнуть и уйти, но не может остановить себя и не закатить глаза.       — Ага, начну прямо сейчас.       Кастиэль ведётся на удочку, не колеблясь, он поднимается, упираясь руками в стол, и тихим и угрожающим голосом цедит:       — Ты забыл, где твоё место, Дин.       Не веря собственным ушам, Дин вспыхивает бурным негодованием.       — О, моё место? И где же это место? Под твоим ботинком? Или под вагоном домашних заданий, что ты задаёшь, не задумываясь о смехотворно-коротких сроках сдачи?       — Твоё место студента, следующего обдуманным решениям своего руководителя, — едко возвращает Кастиэль, подчёркивая значение каждого слова.       Дин багровеет; что-то в словах Кастиэля задевает давно позабытую струну, расковыривая в нём дыру и заполняя её тошнотворным чувством гнева.       — Руководителя?! С чего ты, чёрт возьми, это взял?! Я здесь не для того, чтобы раздувать твоё грёбаное эго! Хочешь, чтобы кто-то исполнял каждый твой приказ — найди себе кого-нибудь другого, потому что я не твой грёбаный солдатик!       И на последних словах, Дин яростно сметает со стола Кастиэля всё, что на нём находилось, рассыпая по полу стопки папок.       Кастиэль с пылающим взглядом стойко выдерживает взрывную речь Дина. Его стойкость даёт трещину, когда с его стола валятся папки, поэтому, когда он снова ловит взгляд Дина, его глаза переполнены едва сдерживаемой яростью.       — Подними их, — приказывает он холодным, мёртвенно-тихим голосом.       По позвоночнику Дина пробегает холодок, и его глаза замирают на глазах Кастиэля, зелень сдаётся под натиском ледяной синевы. Его грудь вздымается и резко опадает, и это единственный звук, который раздаётся в аудитории за невыносимо долгий момент.       Со всей желчью, что он может в себе найти, Дин наклоняется вниз; его рубашка задирается, оголяя полоску кожи, пока он собирает рассыпавшиеся папки одним взмахом. Он устанавливает прямой зрительный контакт с Кастиэлем и со звучным хлопком опускает папки на его стол.       Глаза Кастиэля не упускают ничего. Они застывают на полоске открытой кожи над ремнём Дина, и он не сразу успевает перехватить его яростный взгляд, однако когда это всё же происходит, его глаза уже полны мрачной ярости. Он наклоняется сильнее.       — Увидимся завтра вечером в моём кабинете на нашем занятии. Ты придёшь вовремя. Это приказ.       Дин чувствует крошечный прилив удовлетворения, перехватывая взгляд Кастиэля, прилипший к его спине. Затем тот разминает челюсть, его глаза блестят каким-то неизвестным электричеством.       — Да, сэр.       И затем Дин уходит.       Он едва успевает добраться до туалета. Он хлопает дверью кабинки, и, нашаривая рукой кнопку джинсов, расстёгивает молнию. Ему хватает пары движений рукой, чтобы со стоном сильно кончить в свою ладонь. Колени подкашиваются, головой он больно ударяется о металлическую перегородку, а по телу проходит судорога. Когда последние спазмы спадают, он заваливается на дверь и с тяжёлым дыханием соскальзывает по ней на пол.       Блядь.       Когда Дин подчиняется его приказу, Кастиэль довольствуется волной чего-то иного, нежели раздражения, однако чувство искренне. В его груди пылает огонь, когда он возвращается к себе в кабинет, и он предусмотрительно подавляет этот жар, пряча его за равнодушной вежливостью. Он понадобится ему завтра.

***

      С того момента, как Дин покидает кабинку туалета и до встречи с Кастиэля следующим вечером, он не прекращает чувствовать тошноту. Нервозность, гнев, смущение, гнев, ожидание, гнев — всё скручивается в тугой узёл и не желает рассасываться.       Со своей потрёпанной сумкой на плече он приходит вовремя, как ему велено, и колотит в дверь.       Кастиэль открывает ему. На лице Дина выражение, которое могло бы сойти за вежливую благосклонность, если бы не его как никогда яростный взгляд, лучащийся агрессией. В глазах не видно ни капли невинности. И он, кажется, ещё стоя на пороге, сдерживает себя из последних сил, какие бы мотивы или гнев не руководили его расчётливыми действиями.       Кастиэль делает усилие на корню задушить ощутимое напряжение и сразу же протягивает Дину незамысловатый опросник, кратко его поясняя, когда Дин достаёт свои книги.        — Я ищу от тебя детального понимания, — говорит он. — Здесь только одно задание. Опиши своё восприятие героя «Степного волка», уместив его в одной странице.       Дин не обманывается фасадом доброжелательного профессионализма; он видит острый взгляд Кастиэля и то, как он себя держит; и ещё есть ощущение недосказанности, которое он может практически распробовать на вкус.       Его ладони потеют, пока он выкладывает книги на стол, но он до сих пор не остыл со вчерашнего занятия, так что с яростной решимостью сразу же приступает к опроснику, сосредотачиваясь на нём больше, чем когда-либо ранее.       Кастиэль потягивает кофе, не отпуская принявшегося за работу Дина пристальным, осязаемым, взглядом. Он изучает черты его лица — рассыпанные по носу и щекам веснушки, нахмуренные в задумчивости брови, бесстыдные розовые губы. Он задерживается на них, неосознанно облизывая собственные.       Дин чувствует, как покалывает его шею, и стреляет глазами в Кастиэля, обнаруживая, что он не просто смотрит на него, он… смотрит на него. Словно пожирая его взглядом и…       О боже, он, блядь, только что облизал свои губы?       Дин прослеживает, как розовый язык мужчины пробегается по потрескавшимся губам и, не сумев сдержаться, зеркалит его движение. Он гулко сглатывает и возвращается к опроснику, кладя ногу на ногу и сжимая их вместе, прежде чем он успел пасть ещё ниже.       Кастиэль самодовольно наслаждается возросшим беспокойством Дина и практически улыбается, когда тот начинает ёрзать на стуле.       — Сосредоточься на работе, Дин, — дразня, говорит он низким голосом.       Дину хочется задушить Кастиэля. Ему хочется обернуть свои руки вокруг его шеи. Или свои ноги вокруг его талии, или свои губы вокруг его…       Дин прочищает горло, кажется, уже в миллионный раз за этот месяц.       — Да, сэр, — тихо рычит он, заставляя себя дышать через нос и сосредоточиться на своей работе. Он исписывает страницу целиком, находя это беспокойство удивительно мотивирующим.       Закончив, он откладывает ручку и потягивается, задирая руки над головой и обнажая часть живота, а затем роняет их вниз, откидываясь на спинку стула, и раздвигает колени. Он ровно встречает взгляд Кастиэля своим провоцирующим взглядом.       Кастиэль сужает глаза, когда замечает мелькнувшую открытую кожу. Намеренно или нет, это заставляет его быстро и рассеянно взглянуть на лист бумаги, лежащий перед ним.       — Очень хорошо, — бормочет он. — Но мне нужно, чтобы ты подробно ответил на эти вопросы… — он поднимается, подходит к Дину и, опираясь на его стол, отмечает несколько пунктов на его листке. — Вот здесь. Закончи с ними.       Когда Кастиэль останавливается прямо перед ним, Дину открывается прекрасный вид на определённый элемент его тела, от которого он отводит взгляд с плохо сдерживаемым румянцем. Он снова берёт лист бумаги, и аккуратным почерком чиркает несколько предложений по каждому указанному пункту. И затем ему в голову приходит явно ничего хорошего не предвещающая идея: он подносит ручку ко рту и, пройдясь языком по пластику, зубами стаскивает колпачок с задней её части. Он переворачивает ручку и надевает колпачок со стороны шарика, и только потом медленно выпускает её из своего рта. Он не отрывает взгляда от Кастиэля на протяжении всего процесса.       Кастиэль являет собой пример самой Святости, пока Дин не принимается облизывать языком ручку. После этого вся его сдержанность идёт псу под хвост: дыхание практически незаметно сбивается, когда его глаза падают на губы Дина, а рукой он так сильно впивается в край стола, что белеют костяшки пальцев. Его глаза темнеют, но не от гнева, а от нескрываемого более вожделения. Мыслями находясь где-то в другом месте, он не успевает ещё раз поразмыслить над последствиями, когда возвращается глазами к тексту перед собой, а рукой проводит по увеличивающейся выпуклости на брюках.       Он знает характер игры, в которую они играют. И он намерен выиграть.       Дин удовлетворённо успокаивается, заметив, как белеют костяшки пальцев Кастиэля. Однако всё это удовлетворение можно смело сливать в унитаз, когда он замечает его руку, потирающую пах.       Его глаза округляются, и он стонет.       Это лишь один тихий стон, но и его достаточно. Тихий стон, который соскальзывает с губ в момент минутной слабости, полностью разрушая все шансы Дина на победу — и он прекрасно об этом знает. Он плотно сжимает губы, успокаивая дыхание.       Рука Кастиэля возвращается, где была, цепляясь за край стола практически как раньше; словно это не ей он только что массировал брюки. Стон Дина не оказывает на него никакого видимого воздействия, и хотя то, что он сейчас здесь вытворял, предельно ясно изложило его мотивы, он не уделяет никакого внимания звуку возбуждения.       Именно благодаря невероятной самодисциплине Кастиэль возвращается обратно к своему стулу, лишая себя шанса перейти границу дозволенного, и, вероятно, потерять работу.       Сказать что Дин заволновался — будет явным преуменьшением. Когда Кастиэль возвращается за свой стол, Дин смотрит куда угодно, но только не на него. Его лицо горит и болят челюсти от того, насколько сильно он стискивает зубы. Он не может привести свою голову в порядок. Он знает, что здесь происходит — это стало мучительно очевидно — и после этого его мысли несутся ещё дальше.       Это неправильно, это опасно… Это захватывает… Это поднимает его возбуждение до высот, которые ему и не снились. Но Кастиэль — его преподаватель, и направление, в котором они движутся — опасно для них обоих.       Кабинет вдруг начинает казаться невероятно маленьким, и Дин чувствует волну клаустрофобии, выныривая из книги.       — М-мне нужно… Мой брат ждёт меня, так что… Я должен идти.       Всё веселье на лице Кастиэля, вызванное волнением Дина, сменяется серьёзностью, и вместо самодовольства появляется предчувствия чего-то плохого. Он не только понимает, что пересёк точку невозврата, но и к тому же осознал, чего он хочет, признал это, решил, что добьётся этого. Добьётся его. Это опасное решение, возможно, самое глупое в плане его карьеры, но это желание граничит с потребностью, и время играть подходит к концу.       — Очень хорошо, — хриплым голосом отвечает он сидящему с затравленным взглядом Дину.       Дин моргает, бросая на Кастиэля ещё только один взгляд, и уносится из кабинета, даже не озаботившись закрыть за собой дверь. Остаток ночи и долгое время после неё он не может избавиться от воспоминаний о хищном взгляде Кастиэля перед своим уходом и его хриплом, низком от желания, голосе.       Он не спит из-за них всю ночь, но что действительно пугает его — осознание того, что Кастиэль ещё даже близко не закончил с ним, и в скором времени у него будет ещё больше бессонных ночей, прежде чем Кастиэль закончит.