YOL ahRK DWiiN (Огонь и сталь)

— Я поверить не могу, что мы занимались… этим, когда в кровати спал ребенок! — Вот потому что в кровати спал ребенок, я любил тебя на столе, — шепнул Онмунд, лукаво ухмыляясь. Деметра покраснела ровно настолько, насколько вообще может зарумяниться вампир, и уткнулась в свою тарелку. Лис, сидящая у нее на коленях, грызла фазанью ножку, хрящи громко хрустели у нее на зубах. Довакин почесала ее меж рожек, заметив, что у нее начинают расти перышки. Темные, шелковисто мягкие, чуть отливающие зеленым. Ящерка, заурчав, потерлась головой о ладонь бретонки и, громко икнув, швырнула на стол обглоданную косточку и развалилась на коленях девушки, выпятив круглый чешуйчатый животик. Онмунд протянул было ей куриное крылышко, но жена ударила его по руке. — Не надо, она итак много ест! — Она растет же, пусть ест, сколько хочет. — Объестся и заболеет, — тоном, пресекающим любые возражения, заявила магесса. Лис немного поворочалась у нее на коленях, устраиваясь поудобнее, уютно засопела. Деметра тут же передала малютку на руки мужу. — Отнеси ее в комнату, — аргонианчик заметно подросла с тех пор, как они покинули Солитьюд. Ростом да весом была уж с годовалого ребенка, а говорила мало и учиться ходить не хотела, сразу поднимала дикий рев, стоило Довакин отойти от нее дальше, чем десять шагов. Лентяйкой и баловницей растет, а в Скайриме у ее брата жизнь нелегкая, лучше приучать ее к дисциплине сызмальства. Блондинка планировала ей заняться сразу же, как только они покинут Фолкрит. В оленьем дворце каждая служанка знала, что тан и благословленная Акатошем относится к ящерке благосклонно, поэтому каждый, включая ярла, считал своим долгом продемонстрировать магичке свое расположение к Лис. В итоге малышка стала частенько капризничать и не слушаться, а один раз сильно укусила Онмунда. Маг залечил ранку в два счета, но Деметра была жутко возмущена. Они кормят, заботятся об этой иждивенке, и эвон как она им отплатила! Сейчас девушка уже успела остыть, поэтому умилялась, глядя на посапывающую малютку, но стоило магу направиться к лестнице, как Лис изволила проснуться и разразиться плачем. Она извивалась в объятиях норда, мотала хвостом, пыталась вцепиться коготками ему в лицо. Юноша сначала тихо, мягко ее уговаривал, но аргонианочка заревела еще пуще и лягнула его в живот. Колдун тихо охнул, страдальчески морщась. Деметра резко поднялась на ноги. — Немедленно прекрати! — взвизгнула она, хватая Лис, и несколько раз ударила ее ладонью по хвосту. Несильно, но малышка тут же замолчала, удивленно хлопая глазками, совершенно сухими. Заметив выражение лица бретонки, суровое и сердитое, она тихонько захныкала, косясь то на девушку, то на притихшего мага. Слуги и стражники взирали на тана и ее воспитанницу с недоумением и благоговейным страхом. Некоторые по-змеиному юркнули прочь из зала, опасаясь самим ощутить на себе гнев Довакин. — Посади ее в кладовую, пусть посидит там до вечера, — отчеканила бретонка, сунув ящерку пробегающей мимо служанке, — чтоб не холодно было и не сыро! Не корми до ужина. И до кладовки пусть своими ногами идет, не смей ее тащить. Девушка покорно кивнула, и Деметра, круто развернувшись на каблуках, пошла прочь. Нужно пополнить запасы снадобий и камней душ… Лис ревела, скорее ползла за прислужницей, чем шла. Магессе стало даже немного стыдно, но с девочкой надо что-то делать. Терпеть прихоти малолетней аргонианки она вовсе не собиралась. Ветер перебирал ее светлые волосы, ласково играл золотистыми прядями, и магичка прикрыла глаза, жадно вдыхая прохладный, наполненной запахом дерева, хвои и прелой листвы. Грустно покидать Фолкрит, но слишком уж долго они тут загостились, тем более магесса хотела попасть на похороны Предвестника Соратников… вообще это путешествие начало ее изрядно утомлять. Даже Онмунд. Любить мужа на расстоянии гораздо проще. После долгого отсутствия он не задает ей глупых вопросов, не мучает рассуждениями о вампиризме и прочем. Он просто… любит ее и рад видеть, а сейчас что? При каждом удобном случае маг заводит беседу о нечисти да дозорных Стендарра. Бретонка сначала отшучивалась, переводила разговор на другую тему или просто заставляла мужа замолчать поцелуями, но терпение ее уже начинало трещать по швам. Еще немного, и Довакин вобьет эти слова в глотку любимому супругу. В сводчатые ворота города проехал одинокий всадник. Деметра поначалу не обратила на него никакого внимания, хотя мужчина не сводил с нее темно–серых глаз. Чуть вытянутое лицо с квадратным подбородком и высокими точеными скулами было скрыто глубоким капюшоном, уголки тонких губ чуть приподнялись в слабой тени улыбки. Мужчина легко спрыгнул на землю. Его посох из позолоченного дерева, увенчанный таинственно мерцающим камнем душ, внутри которого бился темный силуэт, излучал сильную магическую ауру, которая нахлынула на бретонку вязкой немного колючей волной. Девушка вздрогнула, ощутив прожавший по спине озноб и, наконец, подняла глаза на мага. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Серебристо–серые глаза магессы вспыхнули радостью. — Отец?.. — Ты спрашиваешь или утверждаешь? — усмехнулся мужчина, распахивая объятия. Довакин бросилась к нему и повисла на шее, счастливо визжа и болтая ногами, как девчонка. Мерцер рассмеялся, погладил дочь по мягким вьющимся волосам. — Скучала, моя принцесса? Вид отца, его запах, звуки его голоса вернули Деметру в Сиродил, в их уютный домик на окраине города, где под окном цветут белые розы, а до рынка идти не больше пяти минут. Девушка вспомнила вкус сахарного печенья, которое мама пекла каждое утро, старые книги и свитки, зачарованное оружие на стеллажах… блондинка нехотя отстранилась. Отец постарел… прибавилось морщин в уголках глаз, а в белом золоте волос изрядная доля серебра. Мерцер скинул капюшон и отступил на шаг, окидывая магичку критическим взглядом. — Ты повзрослела, — заметил он тихо, — лицо, взгляд… такое незнакомое, но я знаю, что передо мной моя девочка, которая как-то украла мой посох и подожгла сарай соседей. Деметра, смущенно хихикнув, вновь прижалась к нему. Не чаяла она увидеть его в Скайриме. Неожиданность, но приятная. Девушка подозревала, что слухи о Довакин и возвращении драконов достигли Сиродила, она уже получила пару писем от тамошних вельмож, выражающих ей свое уважение. Лучше бы они деньгами и войсками помогли Северу, а не соревновались, кто же первым заполучит Драконорожденную на прием. — Так что привело тебя в Фолкрит? — тихие провинциальные городки не по вкусу Мерцеру, одному из придворных магов. Таких колдунов почитают, чтут... и страшатся. Прохожие бросали на него встревоженные, но все же исполненные любопытства взгляды, перешептывались. Сумасбродство путешествовать по дорогам Скайрима в одиночку да еще в тяжелом бархатном плаще, подбитым мехом белой лисы и украшенным шитьем, но бретонка знала, что ее отцу не страшны какие-то вонючие головорезы. — Я приехал читать лекции в Коллегии магов. Надеялся увидеть тебя там, но... — глаза цвета грозового неба подозрительно сузились, — уж не выгнали ли тебя? Близко к истине, но нет. — Я не сошлась во мнениях с некоторыми преподавателями, — не нужно Мерцеру знать, что дочь сбежала из Винтерхолда, поняв, что уже не является человеком. Кожа постепенно белела, даже самые слабые солнечные лучи обжигали, слух и обоняние стали острыми как обнаженный клинок. Как вампирьи клыки. Но и в каждой лжи есть доля правды. Древис Нилорен придирался к ней на каждом уроке, изводил нескончаемыми нудными нотациями, пока однажды не застал юную магичку в одиночестве. Библиотека опустела к вечеру, а Ураг посапывал, склонив голову на грудь, и данмер увлек девушку в глубь лабиринта стеллажей. Якобы показать любопытный фолиант. Его кровь Деметра отведала первой. Она отдавала горечью и пеплом. — Если бы я отправил архимагу письмо... — Отец, — бретонка страдальчески поморщилась, — я там училась, а не представляла интересы нашей семьи. — Если бы это было так, милая, ты бы уже служила при дворе ярла, — маг поджал губы, сурово качая головой. Дочка всегда была упрямой, этим она в мать уродилась. Елентия Лживая, дочь обедневшего графа, отличалась непокорным нравом, вспыльчивостью, но обожала дочь и мужа... который многого натерпелся от своей нареченной в юности. Впрочем, Елентия и сейчас закатывала сцены с завидной регулярностью. — Я слышал... кое-что. Сказки о драконах. Об Алдуине и Довакин... слухи правдивы, Деметра? — Смотря, что ты слышал, — на бледном лице магессы расцвело самодовольное выражение, а глаза искрились расплавленным серебром. Мерцер убрал за ухо девушки светлую прядь. — Тебя называют Драконорожденной... но ни я, ни твоя мать не похожи на драконов, — мужчина скупо улыбнулся. Колдун всегда сдержан в своих чувствах. А вот Елентия порадовалась бы за нее по-настоящему. Прохладные сухие губы отца коснулись ее лба. — Почетно быть Довакин. Но опасно. И все же я горжусь тобой. Меньшего от своей дочери я и не ждал. — Деметра, вот ты где, — голос Онмунда заставил Мерцера лениво повернуть голову. Деметра похолодела, поняв, что отец не в курсе ее замужества. Девушка из семьи потомственных магов... вряд ли весьма посредственный колдун-северянин покажется ее батюшке достойным претендентом в зятья. Судорожно сглотнув, бретонка шагнула к юноше и взяла его под руку. Внезапно она показалась себе маленькой пятилетней девчушкой-сорванцом в вечно грязном платьице и с растрепанными косичками, стоящей перед строгим родителем в ожидании выговора за свои проказы. — Отец, это Онмунд, — блондинка толкнула норда локотком в бок, и маг криво улыбнулся, — а это мой любимый отец. Мерцер снисходительно хмыкнул и перевел тяжелый взгляд на молодого человека, имеющего наглость обнимать его дочь. Серые глаза чуть потемнели, сухое аскетичное лицо помрачнело. — Судя по испуганному взгляду и нервной пляске на месте, этот юноша один из твоих ухажеров, Деметра? — Нет, отец... это... это мой муж, — Довакин поцеловала юношу в щеку, и он глупо рассмеялся. Мерцер же был настроен далеко не так счастливо и благодушно, но все же улыбнулся. — Очень рад, — процедил он, хотя взгляд его сулил Онмунду войну.

***

Глаза, остекленевшие, устремившие невидящий взгляд в ледяной потолок пещеры, подернулись мутной пленкой, как у дохлой рыбы. Несмотря на царящий в коридорах Ингвильда холод, тело начало гнить. Трупные пятна распускались пышными ядовитыми цветами на синюшной коже мертвой девушки, тлен медленно, неторопливо начал забирать всю ее красоту. А она улыбалась. Уголки губ приподнялись, будто все это ее ужасно забавляло. Она одинаково ухмылялась и шуткам Цицерона, и его отсутствию. Встречала его неизменной кривой ухмылкой разлагающегося тела. — Не годится, — пробубнил Цицерон, укрывая мертвую медвежьей шкурой. В пещере, в их славненьком уютном уголке холодно, она может замерзнуть, - совсем–совсем не годится… Запах смерти, сладковатый, тошнотворный, витал в комнате. Все очарование убитой девушки рассыпалось на глазах. Волосы, светло–золотистые, потускнели и истончились, стройное тело потеряло гибкость, но эта улыбка… снисходительная и нежная, равнодушная и полная страсти… отсечь бы эти губы кинжалом, острым–преострым, увековечить в меди, в золоте, в камне, в чем угодно… лишь бы Слышащая вечно так улыбалась Цицерону, своему милому, глупому, верному Цицерону! Хранитель опустился на постель рядом с трупом, положил голову на плечо усопшей, зарываясь лицом в жесткий мех шкуры. Густой ворс лез в нос, шкура пахла костром, сыростью и едва ощутимо — мертвечиной. От калейдоскопа резких ароматов, от обманчивой мягкости имперец сморщил нос и, не удержавшись чихнул. — Колюче колется и щекотно щекотит! — проворчал мужчина, обнимая хладное тело. Как грустно… она на его ласки не ответит, не рассмеется, даже подзатыльником не одарит. Зато рядом, всегда рядом и не кричит, когда Цицерон ее обнимает, не шипит рассерженно да не ругается. Лежит себе тихонечко, не двинется и не шелохнется, послушная такая… молчаливая. Ни словечка не скажет. Совсем как Матушка. Хранитель обнял девушку крепче. Молчат… они обе молчат! Не хотят говорить с Цицероном!.. Дурак Червей… глупый, он не достоин. Да, да, не достоин слышать их голоса. А… а кто же тогда достоин? Тот маг? Люсьен Лашанс? Но он мертв! Мертв, мертв, совсем умер и черви им давно уж пообедали. Мужчина рывком сел на кровати, сдернул шкуры с тела девушки. Платье из переливчато–синего бархата, украшенное вышивкой на лифе и рукавах, он стащил. Да–да, украл, плохой Цицерон украл платье из сундука Слышащей! Но… но ведь она не жадная, она же поделится тряпками–побрякушками со своим славным Цицероном? Пальцы имперца нервно теребили мягкую ткань, пробежались по серебристым нитям, чьи аккуратные ровные стежки складывались в причудливый цветочный узор. А вдруг Слышащая обидится, что Цицерон взял ее платье? А Цицерон тогда принесет ей новое, еще лучше, еще красивее! Слышащая обрадуется подарку и не будет злиться на Хранителя! А потом… потом он как-нибудь покажет ей, как обустроил Ингвильд. Как здесь стало чисто и уютно, как старался, очень старался Цицерон. — Слышащей здесь понравится, правда ведь? Маги любят такие… уединенные местечки. Здесь никто не будет нам мешать! Магесса будет магичить, а шут — шутить, — ответом ему была холодное безмолвие. В Ингвильде никогда не бывает тихо. Завывает ветер, едва слышно стонут умершие, замученные в этих ледяных стенах люди — жертвы наглого альтмера. Так тихо, так жалобно… что Цицерон невольно начинает хохотать. Смеется до слез, до рези в животе.

***

Каменные черты искажены злобой, какой-то звериной ненасытностью. Лунный свет играет, отражается на отполированных до блеска щеках, губах, заставляя статую Боэтии глумливо ухмыляться. Ее почитатели смотрят на Деметру с исступленной жадностью, взгляды, полные торжества и хищного голода, ловят каждое движение, каждый жест Слышащей. Магесса стоит перед жертвенным столбом, и лишь ее глаза, в которых бьется серебристое пламя, живут на ее лице, холодном и недвижимом, словно ледяная маска. Цицерон нервно приплясывает рядом, потирая озябшие руки и с опаской косясь на толпу кровожадных психопатов. — Слышащая, Цицерон замерз, — зубы гаера выбивали джигу, кончик носа покраснел, а глаза лихорадочно поблескивали в прозрачных сумерках, — пойдем отсюда, — умоляюще пролепетал он, — Цицерон хочет в тепло и к Матушке. — Владычица смотрит на тебя, — елейно прошипела одна из даэдропоклонниц. Алые глаза данмерки горели, она возбужденно облизывала тонкие губы, поглаживала рукоять меча, — она смотрит и ждет. Достойна ли ты ее благодати, та, которую зовут Довакин? Бретонка по-прежнему хранила надменное безмолвие. Так же холодна, как изваяние принцессы даэдра. Имперец зябко поежился и втянул голову в плечи. Плохо, ой недобрый знак, что Слышащая такая бука молчаливая. Жди беды, жди бури, которая за затишьем не замедлит последовать. Магесса медленно повернула голову к Хранителю. Лицо бесстрастно, губы так бледны, что едва заметны. Она глубоко вздохнула, чуть наморщив лоб, ее клыки обрисовал острый кончик языка. Из ледяной стужи Скайрима скомороха швырнуло в жар Красной горы. Если она прикажет... если она велит... Цицерон подчинится. Да, да, Цицерон с радостью, но... она же не сделает этого! Звезды, луна и горы были свидетелями этого жуткого ритуала, магия, древняя и зловещая, заставила холодный воздух густеть. Цицерону казалось, будто его подвесили над землей за тонкую нить. Миг, лишнее движение — и бедный Дурак Червей полетит в пропасть. — Так ты согласна, Довакин? — до ужаса хотелось ударить эту поганую эльфку! Кулаком вмазать по этим черным губенкам, стереть мерзкую улыбочку и разбить, разбить в кровь ее серую рожу! Золотистый взгляд шута острее клинка. Но Деметра вдруг улыбнулась. Словно солнышко из-за тучек выглянуло. Цицерон гаденько захихикал. Улыбка его Слышащей куда опаснее, чем все принцы даэдра или этой жалкой кучки прихлебателей Боэтии. — Согласна... о, я на все готова ради Владычицы Обмана, — на высоких скулах вспыхнул румянец, глаза сверкали ярче звезд в созвездии мага. Данмерка радостно осклабилась, подалась навстречу магичке. — Теперь, сестра, докажи свою верность нам и Боэтии! Жертва, невинная, слепая в доверии к тебе... лишь когда ее кровь оросит жертвенную колонну, тогда Повелительница Интриг снизойдет до тебя... слушайте, воины! Отныне Довакин с нами! Отныне она будет нести волю Боэтии! — от рева добрых двух десятков глоток задрожали заснеженные верхушки гор, а обе луны скрыли свои лики за пышной пеленой облаков. Бретонка, все так же нежно улыбаясь, шагнула к беснующейся в диком восторге жрице и толкнула ее. Прямо на жертвенную колонну. Кровь оросила каменную спираль, тело данмерки изогнулось в судороге. Жуткий, леденящий кровь смех принцессы даэдра взлетел к почерневшим небесам, на котором погасли даже звезды.

***

— Слышащая не отдала Цицерона чертовке-Боэтии... нет, нет, она любила... любит? Нет, глупый Цицерон, несчастный, одинокий Дурак Червей... — имперец горестно всхлипнул, — у нее есть Матушка, есть маг... а у Цицерона нет никого... Мертва девушка, что лежит укрытая шкурами на постели, но ее молчание — утешение для бедного, измученного скомороха. Но она портится! Скоро совсем сгниет, как яблоко! А она должна быть красивой. Красивой для него, для Цицерона. Мужчина хихикнул и всплеснул руками, стряхивая с них воду. Несколько капель попали на щеку девушки и засверкали бриллиантовыми слезинками на мертвой плоти. — Ничего, ничего... я тебя прихорошу, — золотисто-карие глаза искрились, имперец поднес к лицу тонкий стальной крюк на обмотанной кожей рукояти, — станешь красивой-красивой... как Матушка.

***

Спина ныла невыносимо, хотелось прилечь, но сколько же можно бока пролеживать?! Ей свежий воздух нужен! Ей и ее котятам. Воровка не сомневалась, что носит как минимум двоих. Один так лягаться просто-напросто не способен. Сутай-рат спустила ноги на пол, нашаривая туфли, ее дети беспокойно заворочались. Ларасс охнула, прижав ладони к животу. — Вот же не сидится ему спокойно, — глухо прошипела она, страдальчески морщась. Да у нее все уже в синяках! Малютки, словно почувствовав недовольство матери, испуганно притихли. Каджитка улыбнулась в усы, — напугала, маленькие? — ласково промурлыкала она и блаженно зажмурилась, когда ее сын или дочка толкнулся прямо ей в ладонь. Эх, будь рядом знахарка, уже знала б давно, кого носит, кота или кошку, а нордские повитухи каджитами брезгуют да и в «Буйную флягу» повивальную бабку не приведешь... Ларасс очень сомневалась, что рифтенские воры и шулера могут принять у нее роды. Нируин точно грохнется в обморок, Могильщик на пару с Векелом и Тринном побежит прятаться в Крысиной норе, Векс и Тонилла тоже вряд ли смогут помочь. А вот братец... кстати, где Камо’ри? С трудом поднявшись на ноги, сутай-рат тяжело поковыляла к кабаку, переваливаясь на ходу словно утка. Из-за гордо выпирающего живота воровка вот уже месяц не видела собственные ступни. Будто и не беременна вовсе, а мамонта проглотила. Во «Фляге» дражайшего родственника не оказалось. Только Делвин хмуро отрывал крылышки мухам, заставляя их бегать по столу, да Бриньольф дремал, сидя на ящике, вытянув ноги в пыльных сапогах. Даже Векел Воин куда-то смылся. При виде внушительной фигуры гильдмастера Меллори почтительно привстал, случайно придавив ладонью несколько мух. — Не разумно ходить лишний раз с таким... грузом, — наставительно заметил вор, неодобрительно хмурясь. Ларасс в ответ лишь демонстративно вильнула хвостом и плюхнулась на стул, который скрипнул под ее весом. — Меня уже тошнит от Норы! И от ваших вечно постных рож, кстати, тоже! — проканючила каджитка, шмыгая носом. Бриньольф приоткрыл один глаз, лукаво глядя на босса сквозь спутанные рыжие волосы, падающие ему на лицо. Кошечка вновь вышла поточить свои коготки. Обычно она шипит на своего брата, который гостит у них уже второй месяц, но Камо’ри опять куда-то улизнул. Ночами пропадает где-то, лишь днем возвращается отсыпаться. Еще и к Векс подкатывает. И к Сапфир... вообще пират очень уж тяготеет к человеческим женщинам, его сестренка не особо жалует мужиков без хвостов. Соловей потянулся, по-прежнему делая вид, что спит. — Босс, — осторожно начал Делвин, — не мое это дельце, конечно, но приструнила бы ты своего братца. Нос не по чину задирает, больно важничает… — Скажи уж, что ревнуешь Векс к каджиту, — насмешливо обронил Векел, — боишься, что она уступит одноглазому? Лицо вора побагровело. Он почесал подбородок, строптиво поджимая губы. — Брату сложно сопротивляться, — хитро оскалилась Ларасс, сверкая бледно-голубыми глазами, — мало кто устоит перед его обаянием. — Сейчас Камо’ри Хельгу окучивает, — Воин смешливо сморщил нос, — Мадези аж ядом исходит. Вот же неугомонная баба! И орки, и каджиты... мужика бы ей настоящего, — он развязно улыбнулся, — мигом бы всю дурь из нее вышиб! — Уж не себя ли имеешь в виду? — ехидно протянул Бриньольф. — Или завидно, что поклонница Дибеллы не тебя заметила, а пушистика нашего? — Больно надо мне, — угрюмо фыркнул кабатчик, принимаясь протирать глиняные тарелки, — чтобы какая-то потасканная жричка передо мной ноги раздвигала. Пусть уж кошатину своими прелестями перезрелыми радует, ему все равно на лучшее глупо надеяться, — мужчина осекся, поймав холодный взгляд сутай-рат. Ларасс, напряженная словно тетива, прижала уши, верхняя губа приподнялась, обнажая клыки. Векел побледнел и опустил голову, Бриньольф встал рядом с гильдмастером. Глаза пылают льдисто-голубым пламенем, в груди клокочет рычание. Зверь, а не женщина, того и гляди кинется. Не в ее положении Воина рвать. Вот родит — пусть хоть весь Рифтен перецарапает. Северянин опустил руку на плечо Дхан’ларасс. — Расслабься, детка, — миролюбиво пробормотал он, сверля как будто ставшего ниже ростом Векела, — он ляпнул, не подумав. Сама знаешь, такое бывает с парнями, которые женской лаской обделены. — Я его приласкаю, — обманчиво мягким тоном молвила Ларасс, выпуская когти. Острые и изогнутые будто скимитары, они вонзились в деревянную столешницу, — так приласкаю!.. — Тише, детка, тебе нельзя переживать, — каджитка дрожала, как стрела, готовая пронзить недоумка Векела, пришпилить его к стене будто чертову бабочку. И Бриньольф решился на отчаянный шаг, могущий стоить ему лица, глаза, места в гильдии и даже жизни. Он подхватил сутай-рат на руки, каджитка тонко мяукнула от удивления. — Пойдем-ка прогуляемся, детка. Тебе и будущим воришкам свежий воздух надобен. Заодно и братца твоего поищем, — мужчина улыбнулся и игриво подул в острое кошачье ухо. Ларасс недовольно тряхнула головой и, метнув на Векела тяжелый взгляд, недовольно поерзала на руках Соловья. — Ну, вперед, неси меня... на поверхность, — по лестнице через храм Мары ее не выволочь с таким-то пузом, придется идти через Нору. Глубоко вздохнув, мужчина резво зашагал по каменному мостику. Векел, едва они скрылись из виду, от облегчения чуть не рухнул на пол. — Не обольщался бы я на твоем месте, — апатично заметил Делвин, — не думаю, что босс простит твои высказывания в адрес ее брата.

***

Ларасс не пожелала прогуляться по Рифтену. Заявила, что все будут на нее пялиться, еще сглазят ее котят чего доброго. Бриньольф, отдуваясь, потащил сутай-рат к западным воротам. В ее чреве, должно быть, половина Эльсвейра уместилась бы. Вечер принес с собой прохладу и мягкие сумерки, на улицах почти никого не осталось, но сутай-рат все равно заартачилась. Пришлось подчиниться. Спорить с беременной — неблагодарное занятие. Отделенная городскими стенами от столицы Рифта, Дхан’ларасс вздохнула полной грудью и положила голову на плечо вора, лениво прикрыв глаза. Соловей аккуратно опустился на траву, усадив каджитку себе на колени, избегая касаться ее живота. В растянутом платье и расшнурованной рубашке... ей бы еще венок из полевых цветов... Бриньольф размял затекшие уже начавшие неметь пальцы. Таскай ее по всему городу, потом подрабатывай табуреткой для ее мохнатой жопки. Он вор, даэдра ее побери, а не нянька!.. — Эй, а ну сядь как было, — прошипела воровка, — что бы я на тебя откинулась. Так у меня спина перестает болеть. — Как скажешь, детка, — криво ухмыльнулся мужчина. Спина каджитки прижалась к его груди, голова снова легла на его плечо так, что прохладные серьги чуть касались шеи норда. Идиллия, только и всего. Ларасс вытянула ноги и сбросила башмаки, тихо мурлыкала, когда легкий ветерок с робкой нежностью ерошил ее шерсть. Забавно, должно быть, они со стороны смотрятся — беременная каджитка и северянин в камзоле гильдии воров. Вечер — загляденье! Звезды вспыхивали одна за другой, небо на западе горело золотисто-алым, словно тысячи драконов изрыгали пламя, раскаляя небосклон и солнечный диск. Умиротворением дышала природа, вор совсем было разомлел, но внезапно Ларасс вздрогнула. Мужчина развернул ее лицом к себе, обеспокоенно заглядывая в светло-голубые глаза сутай-рат. — Что случилось, детка? Что такое? Где болит? — не рожай, только не рожай, жизнь не готовила его быть повитухой. Дхан’ларасс же рассмеялась и провела ладонью по его щеке, провела коготками по шрамам. Мужчина ошеломленно заморгал, в синих глазах плескалось изумление. — Не бойся, до родов минимум месяц, — снисходительно фыркнула она, — просто они опять начали пинаться. — Они? — Да уж... хочешь потрогать? — не дожидаясь ответа, каджитка взяла его за руку и приложила к своему выпуклому животу. Несколько секунд котята вели себя смирно, но Бриньольф ощутил слабый толчок, робкий и несмелый, а потом уже более решительный. Будто котенок хотел взять его за руку. На лице норда появилось глуповато-восхищенное выражение. — И правда толкаются, — прошептал он, чувствуя, как сладко щемит в груди.