YOL ahRK DWiiN (Огонь и сталь)

«Плачет сердце по родным берегам, Бьются волны о борт корабля. Только ветру я и облакам Признаюсь, что умру без тебя. И в ночи да под песни морей Вспоминаю я очи твои, Будто небо бездонны они, В мире нет ничего их родней. Пусть труден мой путь и далек, И тебе меня любить нелегко, Но ты верь, дороже всего Будет нежный мне твой поцелуй». Голос у Камо’ри неплохой, мягкий хриплый баритон с бархатными нотками, такой обволакивающий. Вот Хельга и таяла. Редко мужчины до ухаживаний додумываются, у них все так просто и примитивно. Только искусством Дибеллы интересуются. А этот каджит... литые мускулы под лоснящейся темно-коричневой шкурой, высок, строен, а как взглянет — у Хельги сердце замирало. Как жаль, что он... а почему нет? Госпожа Дибелла велит дарить радость всем. Женщина кокетливо встряхнула светлыми волосами, когда заметила, что на Камо’ри смотрят как на пирожок с яблоками еще Ингун да Свана. Племянница млела, закатывала глаза, сладко вздыхала. Хельга раздраженно поморщилась. Вот ведь дурища! Мало ей проблем с младшеньким из Черных Вересков, так теперь еще и пират этот. Которого ее тетушка для себя присмотрела. С его шрамами, серьгами, пропахший морем, каджит... опасен. Искушенный, вальяжный, лениво-надменный. Не такой, как местное мужичье. Только вот беда — каждая девка думает, что поет он именно для нее, вон как Ингун облизывается. Она-то купить его может, вместе с хвостом и усами. Поэтому когда девчонка смело шагнула к сутай-рат, северянка понуро побрела в ночлежку. Ничего, как с девчонками неумелыми набалуется, придет к ней. Все они возвращаются.

***

— Мать хочет поговорить с тобой, — заявила юная смугляночка, коварно щурясь. Мила, даже очень, но как от нее воняет нирном, пасленом и прочими алхимическими премудростями. Запах был такой крепкий и острый, что Камо’ри невольно поморщился. Глаза цвета янтаря чуть сузились, но Ингун промолчала. Терпеливо подождала пока каджит уберет лютню и лишь потом лениво поплыла к местной резиденции клана Черный Вереск. Бедрами молодка покачивала так, что каджиту чувствовал себя как при сильной качке. Пара быстрых коротких взглядов через плечо — ураган, шквал, протаскивание под килем. Камо’ри всегда человеческие женщины нравились больше, чем каджитки. Мягкая нежная кожа, отсутствие хвостов и усов... мерки тоже неплохи, но больше всего сутай-рат урчал от северянок. Не всех, конечно. Баба с задницей как корма корабля, шеей толщиной с мачту да сиськами размером с его голову точно уж не для Камо’ри. С этой породистой дворяночкой он не прочь погулять, хотя воровка с волосами цвета серебра интереснее и за ее подпорченную честь не будут мстить разъяренные брат и задавака-мамочка. Каджит фыркнул себе под нос. Да, Векс и сама может накрутить ему хвост. Дом у Вересков здоровый, почти с его корабль. Дорожка камнем выложена, в окнах призрачно бликует стекло. Каджит мрачно сплюнул сквозь зубы. Буржуи бесхвостые! Его мать с отцом всю жизнь свою в каморке ютились, пятерых котят вырастили, а эти жируют да чванятся. Камо’ри нравятся человеческие бабы. Как бабы. А честь их да совесть — дерьмо левиафанье. В особняке тепло, даже жарко, воздух оставил на языке сутай-рат легкую сладость. Алик’рские благовония, дорогие. И контрабандные. Камо’ри принюхался, в носу тут же засвербило, и пират, не удержавшись, чихнул. Резковатый аромат... да какой там, от него глаза слезятся! Человечек, с важным видом развалившийся в кресле, презрительно скривил губы. — Зачем привела этого кошака?! Сестрица, совсем из ума выжила? Сначала алхимией своей бредила, а теперь что? — Заткнись, Хемминг, — устало обронила девушка, — мать хочет его видеть. — А матушке он зачем? Чтоб Черный Вереск этого котяру нанимали! Вот еще. Я не позволю. — Можешь не позволять сколько угодно, Хемминг, — холодно молвила Мавен, пронзая сына надменным взглядом, — но хозяйка здесь я. И мне решать, чьими услугами пользоваться, — золотистые глаза обратились на усмехающегося каджитка, доселе хранившего молчание. Уголки сухих тонких губ приподнялись в слабой тени улыбки. — Прости моего сына за несдержанность. Он в последнее время сначала говорит, потом думает, — Хемминг раздраженно фыркнул, но возражать матери не посмел. Ингун тонко хихикнула. — Идем. Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. Интуиция отвесила предупредительный пинок под хвост пирата, но Камо’ри отступать не привык. Это как вести корабль сквозь шторм или через коварную гряду рифов. Ты можешь утонуть, потерять половину команды или напороться брюхом на скалы, но ежели выживешь, поймешь — это того стоило. Поэтому сутай-рат последовал за Мавен. А что? Он не первый кот, которого сгубит любопытство.

***

Дочь готова говорить об этом каждите часами, стала чаще гулять, в надежде увидеть его лишний раз. Не сказать, что Мавен радовало столь странное увлечение Ингун, но зато девочка стала хоть иногда вылезать из лаборатории Элгрима. Пусть уж лучше зелья да снадобья варит, чем с котом, да еще и вором, связывается. Знала Черный Вереск каджитскую породу. Хитры да вероломны и наглости не занимать. И если этот Камо’ри именно такой, то он тот, кто ей нужен. — Скажи мне, отчего пирату вдруг в воры подаваться? — нараспев произнесла Мавен, глядя на сутай-рат из-под полуопущенных ресниц. Камо’ри шевельнул усами. — Море злое да холодное что ваш край. Но его я укротил. Чего мне счастья в Скайриме не попытать? — Самоуверенные слова, — сухо заметила женщина, — сейчас — не более, чем пустая похвальба. А хочешь доказать себя в одном... деликатном деле? — И какой мне в этом резон? — кот скрестил руки на груди. — Я тебе не наемник и не мальчик на побегушках. — Вся гильдия воров работает на меня. Ты же состоишь в ней... с недавних пор. Думаю, дальше не нужно продолжать? Даже Соловьи Ноктюрнал верны мне. — Ты так думаешь? — глумливо хмыкнул каджит, ехидно оскалившись. Лицо Мавен превратилось в каменную равнодушную маску. — Не испытывай мое терпение, каджит, — процедила Черный Вереск, — иначе ты... да и твоя сестра можете сильно пострадать. Камо’ри наконец заткнулся, и Мавен утомленно откинулась на спинку стула. Обычно словесные баталии ее развлекали, веселили, но сейчас она чувствовала себя ужасно вымотанной и усталой. Чертов каджит! Подкоротить бы его острый язык, но позже. Главное — совсем не укрощение нахальных пиратов. — Оставим споры, я звала тебя не для этого, — тонкие холеные пальцы аристократки вцепились в край стола, скуластое лицо побледнело, потом резко покраснело, в глазах заплясали опасные искорки. — Мне нужно устранить кое-кого. Не боишься испачкать свой меч кровью? Дымчато-зеленый глаз с вертикальной щелью зрачка смотрел на нее не мигая. — Чья жизнь тебе нужна? — Тинтур Белое Крыло. Слыхал о такой?

***

Погребальный костер пылал жарко, вознося Кодлака в Совнгард, ворота которого для него закрыты. Вилкасу казалось, что он слышит волчий вой и радостный хохот Хирсина, окруженного своими гончими. Скьор в облике зверя стоит ближе всех к Повелителю Охоты, облизывает клыки, и глаза его горят яростью. Юноша тряхнул головой, пытаясь прогнать терзающие его мрачные, пугающие образы. Предвестник был так близок к тому, чтобы освободиться от бремени проклятья, но «Серебряная рука»... сняли даже его доспехи! Мало этим ублюдкам, безбожникам осколков секиры самого Исграмора! Воин до боли сжал зубы. Рядом стоял Фаркас, поникший, печаль лежала непомерно тяжелой ношей на его плечах. По щекам Эйлы катились слезы, но ни всхлипа, ни стона не сорвалось с ее губ. Соратники стояли ближе всех к костру, остальные горожане толпились за ними. Ни громогласных рыданий, ни фальшивой лицемерной скорби не было на похоронах Кодлака Серой Гривы. В последний путь его провожали в горестном безмолвии. Поминальный обед Вилкас перенес с трудом. Еда была лишена вкуса, вино и мед отдавали кислятиной. Норд жевал безо всякой охоты, кусок вставал поперек его горла и камнем проваливался вниз. Юноша одним жадным глотком осушил свой кубок и гадливо поморщился. Не знал, что сейчас хуже — мысль о том, что Кодлак против воли проведет вечность в охотничьих угодьях Хирсина, или полное нежелание жить. Глухая непроглядная тьма в душе, даже его зверь молчит. А вот волк Эйлы рычит и бьется. — Мы должны отомстить! Обязаны! «Серебряная рука» горько пожалеют! — она ударила кулаком по столу. В глазах плясало безумное пламя, в груди ее рокотало как в земных недрах. — Позор, что мы не смогли уберечь Вутрад! Соратников, потомков дела Исграмора!.. и шайка каких-то разбойников, ничем не отличающихся от головорезов с большой дороги! Фаркас глухо кашлянул и мотнул головой в сторону Тинтур. Эльфийка сидела, склонившись над чашей, лицо ее было мрачным. Волк в ней молчал, но пляска огня в свечах и факелах обратили ее тонкие острые черты в звериные. Босмерка подняла веки. Золотистые глаза сверкали расплавленным золотом. — Странно, что твой упрек направлен в меня, — сухо заметила Белое Крыло. — Сама ты не особо отличилась во время набега. — А ты бросила нас! Своих братьев и сестер по оружию! Знаешь, как это называется, Тинтур? Предательство! — Неужели? Мое предательство, что я ушла, или ваше, что отвернулись? — Никто тебя не прогонял, и хватит об этом! — грозный рык Вилкаса удивил его самого. Он стоял, сжимая в одной руке кубок, в другой — кинжал. Взгляд тверд и решителен, однако, в душе царят сомнения. — Только сейчас нам распрей между собой не хватало. Думаете, Кодлак этого хотел, чтобы мы грызлись после его гибели словно шакалы? Своими ссорами вы только позорите память Предвестника! Воины одобрительно зашумели, Охотница стыдливо отвела взгляд, но вот Тинтур криво усмехнулась. — Громкие слова, но пустые. Такие же бессмысленные, как ее нытье, — тон эльфки насмешливый и презрительный, заставил юношу вспыхнуть от гнева и непонятной обиды, но босмерка продолжала. — Сейчас важно другое — мстить «Серебряной руке» или нет. — Полагаешь, что мы все им спустим?! — взревел Фаркас. — Секира Исграмора... — Мне совершенно плевать на Вутрад, — обронила Белое Крыло, поднимаясь на ноги. — Не секира спасла меня тогда в Истмарке. Не секира заменила мне отца. И кровь «Серебряной руки» я буду лить отнюдь не за Исграмора.

***

Усталость окутала ее плотной пеленой, будто саван усопшего. Тинтур в изнеможении прислонилась спиной к стене, прикрыв глаза. Руки безвольно повисли как плети, ноги подкосились, и девушка упала на пол. Что-то сломалось в ней со смертью Белой Гривы, рассыпалось на тысячи острых осколков, впивающихся в сердце при каждом вздохе. Слишком много смертей для нее в последнее время, слишком многих ей даже похоронить не удалось. Кто достался воронью, кто черни, желающей потешиться, а у нее осталась только пыль. И воспоминания, толка от которых не больше, чем от слез или обещаний. Лишь слова и проявление слабости... Белое Крыло слабо улыбнулась, почувствовав, как это самое отражение бесхребетности катится по ее щекам, размазывает боевой раскрас, обжигает кожу, оставляет горько-соленый привкус на губах. Слишком много плачет, недопустимо много. Привыкнет чего доброго, и будет лить слезы по каждому поводу. Реальность казалась размытой в искристо-сером тумане слез, Тинтур было противно от самой себя. Она пыталась быть сильной, склеивала себя по кусочкам... ради того, чтобы все это кануло в Обливион от одного несчастного письма. — Зря ты настраиваешь всех против себя, — тихий голос Вилкаса прозвучал для босмерки оглушительнее драконьего рева. — Итак знаем, что Кодлак многое для тебя значил. Не нас вини в его смерти. — Что тебе надо? — коротко бросила Тинтур, не поднимая головы. Он не должен видеть ее заплаканной. Никто не должен. — Тяжело в печали быть одному, — он сел на пол рядом с ней и положил руку на плечо. Эльфка мгновенно напряглась, отстраняясь. Воин печально вздохнул. — Что ж ты шарахаешься меня, как чумного? В чем я перед тобой провинился? — Ты норд. Этого достаточно, — босмерка хотела встать и уйти. Убеждать из Йоррваскра, из города, в лес, раствориться в его сумраке, скрыться под пологом чащи, но мозолистые пальцы Соратника сомкнулись вокруг ее запястья и резко дернули на себя, роняя девушку прямо в объятия Вилкаса. Белое Крыло невольно прижалась щекой, мокрой от слез, к груди юноши. Его сердце бешено колотилось. — Почему я отвечаю за грехи тех, кто тебя изувечил? Думаешь, я похож на них? — он крепче прижал ее к себе. — Я защитил бы тебя, если бы мог... Намира тебя подери, я только и делаю, что выгораживаю тебя перед стражей! Неужели я не заслужил даже доброты? — Тебе от меня нужна совершенно не доброта, — в его руках она чувствовала себя спокойно, уверенно. Словно здесь ее место. Воин грустно рассмеялся и приподнял ее лицо за подбородок, вынуждая эльфку посмотреть на него. — Эйла зовет Фаркаса олухом, но, по-моему, олух я. Ты нужна мне вся целиком, со всеми шрамами и отвратительным характером, — Вилкас улыбался Тинтур слабой печальной улыбкой. Босмерка... растерялась. У нее были мужчины, но ни одного она не смущалась так, как Соратника сейчас. Будто она не разбойничья королева, а вновь совсем юная и наивная впервые осталась с парнем наедине. Глупо настолько, что босмерка тихо рассмеялась. Улыбка спорхнула с лица норда, серые глаза практически почернели от гнева. Он схватил эльфийку за плечи, едва сдерживаясь, что бы не встряхнуть ее, как тогда в Солитьюде. Вилкас в тот день наговорил много лишнего... а она еще и смеется над ним! Юноша мучительно вглядывался в лицо Тинтур, украшенное черно-серыми потеками, раскрасневшееся, со следами совершенно неуместного веселья. — Убил бы тебя, — прорычал он, — свернул бы шею голыми руками, — ладонь Соратника переместилась на ее горло. Сжал ровно на столько, чтобы она почувствовала его силу, а Белое Крыло все продолжала странно улыбаться. Вилкас закипал все больше, зверь внутри него, распаленный гневом и хрупкостью босмерки, торжествующе рычал. Пальцы разбойницы сжали запястье северянина, тонкие, смуглые, цепкие, ногти по-звериному острые, раздерут до кости. Воздух вокруг них словно загустел, зарядился яростью, еще мгновение — и оба обратились бы волком и принялись бы рвать друг друга. Но вместо этого они целовались. До нехватки воздуха, будто первый и последний раз в жизни. Вилкас прижал девушку к себе так, что ее ребра жалобно хрустнули, Тинтур в ответ впилась ногтями в его плечи. Они боролись даже сейчас. Не добыча и охотник. Два волка, и ни один не желает сдаваться. Сердце рвалось из груди, стук его был настолько оглушительным, что Соратник даже не услышал, как в комнату вошла Эйла. Охотница удивленно крякнула, завидев северянина и эльфку на полу в объятиях друг друга. То, что Вилкас к остроухой дышит неровно, она знала, но вот отношение босмерки к воину было совсем иным! Они продолжали миловаться, даже не соизволив заметить ее. Соратница раздраженно тактично кашлянула и ударила кулаком по деревянному косяку. Резкий громкий стук заставил воина оторваться от своей беглой висельницы. Во взгляде Вилкаса мелькнул гнев, чуть угасший при виде Эйлы, выражающей неодобрение взглядом и позой. Тинтур отпрянула от юноши, но его руки собственнически обвили ее талию, и норд с вызовом взглянул на Охотницу. Девушка закатила глаза. Временами Вилкас такой же тугодум, как и братец его. — Выступаем с сумерками. «Серебряная рука» не ждет нападения так скоро, у нас будет преимущество... и ради Шора, Вилкас, отпусти ты ее уже! Не сбежит! А если и сбежит, догонишь, Соратник ты или нет?! — чуть поостыв, Эйла перевела дух. Вилкас дулся, как мальчишка, пойманный на краже пирогов, а Тинтур же улыбалась, опустив ресницы. Она коснулась губами лба воина и выскользнула из его рук прежде, чем он успел возразить. Охотница презрительно фыркнула, глядя на брата по оружию, чье выражение лица было до отвращения нелепым и смешным. Помилуй Кин, почему все мужики иногда такие дураки?

***

Башня близ Висельной скалы сиротливо жалась к горе, куталась в сизую дымку тумана будто в теплую шаль. Колья возле ворот были увенчаны волчьими головами, слишком крупными, что бы принадлежать простым волкам, с оскаленными окровавленными пастями, с остекленевшими человеческими глазами. Воины клана «Серебряная рука» лениво прогуливались по двору, были слышен смех и пьяные песни. Недавняя победа над старым оборотнем опьяняла и кружила голову. Уж теперь зверье безбожное поняли, наконец, с кем дело имеют! Пара таких набегов — и от Круга одни хвосты останутся! Да и остальным спуску давать нельзя, мстить же пойдут. Выделать шкуры оборотней да сшить себе плащи! Тогда-то молва о них далеко, до самого Саммерсета пойдет! Караул в этот вечер не выставили. Пусть ребята все вместе отметят, за успех свой чашу поднимут. Скоро стаю вырежут, а затем и вампирами займутся. Ходят ведь слухи о целом замке кровопийц на западе Скайрима. Выкурить нечисть оттуда, развеять пепел по ветру и самим занять крепость. И будут жить не хуже ярлов! Стрела из чернодрева в два локтя длиной со свистом распорола прохладный ночной воздух и по самое оперение вошла в тело воина, льющего в рот мед прямо из бутылки. Кровь хлынула горлом, смешиваясь с игристым напитком, и прежде чем он упал на колени, задыхаясь от боли и близкой смерти, невидимый лучник поразил еще двоих охотников. Разомлевшие от выпивки, еды и эха триумфа, «Серебряная рука» не сразу поняли, что их логово атакуют. Некоторые бросились в спасительные стены башни, оставив самых трезвых бойцов оборонять вход. Обнажили он мечи и топоры, стучали щиты, пытаясь устрашить врагов, но стрелы продолжали лететь из темноты и волчий вой, полный жажды и боли, обещал им скорую смерть. Три оборотня, рыча, ворвались в логово головорезов, сминая их неровные ряды. Смыкались челюсти, рвали когти, кровь оросила землю темно-багровым дождем. Но «Серебряная рука» не желала сдаваться так просто. Темно-рыжая шкура Эйлы украсилась десятком свежих ран, морда Фаркаса залита кровью, Вилкаса обжигал каждый вздох от удара боевым молотом по ребрам. Тинтур, единственная, кто в эту ночь не обратился, отстреливала разбойников, трусливо затаившихся в надежде на спасение. Кровь зверя бурлила в ее жилах, сердце билось в груди, желание ощутить вкус крови на языке оглушило ее, растворило в безумной пляске боя. Она не сразу почувствовала, как прохладная сталь кинжала вонзается в ее плечо. Боль расцветала медленно, босмерка успела вырвать кинжал из своего тела и заставить лезвие по самую рукоять впиться в живот напавшей на нее разбойницы. Лесной эльфийки, невысокой да рыжеволосой. Онемев, Белое Крыло смотрела в ее глаза. Словно в зеркало глядит. Эльфийка ухмыльнулась, прежде чем ее взгляд потускнел, и Тинтур на землю упала, сокрушенная ударом обуха топора по голове. Вспыхнула тьма, окружая ее, и рассыпалась белыми искрами. Когда девушка открыла глаза, Вилкас исступленно рвал воина, напавшего на нее, раздирал его грудь, пытаясь добраться до трепещущего сердца. Криков несчастного Белое Крыло не слышала. Видела лишь как Фаркас и Эйла, уже сбросившие звериный облик, поджигают башню Висельной скалы. Дубовая дверь сотрясалась от тяжелых ударов, пламя лизало каменные стены, вырывалось из узких бойниц, тянуло к небу обжигающие тонкие пальцы.