YOL ahRK DWiiN (Огонь и сталь)

Дхан’ларасс не привыкла видеть брата таким молчаливым и сдержанным. Камо’ри никогда не мог усидеть на месте. Когда отец отправлял его колоть дрова, каджит, тогда еще котенок, успевал и набрать цветов для Шамси, поиграть с младшей сестрой, даже сбегать посмотреть на тренировки солдат. Правда, если Асэт’ар не заставал отпрыска на месте, то никакие одежды не могли скрыть распухший хвост Камо’ри. Но сейчас причина мрачной задумчивости брата была не ясна воровке. Это раздражало, недовольство каджитки разжигала так же ноющая боль в спине и грудях. Придвинув к себе миску с медовыми сотами, она подозрительно нахмурилась. Льдисто–голубые глаза впились в пирата. — Ты что-то сам не свой, братец, — промурлыкала Ларасс, слизывая тягучие золотистые капли меда с пальцев, — что тебя беспокоит? Камо’ри не ответил, лишь дернул острыми ушами, и золотые кольца тоненько звякнули, будто соглашаясь с молчанием каджита. Воровка насторожилась, встревожилась не на шутку, ее аппетит разгорелся еще сильнее, а котята беспокойно заворочались. Кряхтя, сутай–рат неловко поерзала на стуле, устраиваясь по-удобнее. В последнее время стало совсем уж тяжело, невыносимо просто, однако Ларасс не желала шибко скорого приближения родов. Страшно, волнительно, ни Векс, ни Тонилла в повивальные бабки не годятся, а Бахати сама еще ребенок. Ларасс ухмыльнулась в усы. Хвост девочки начинает лихорадочно метаться из стороны в сторону всякий раз, когда единственный глаз Камо’ри останавливался на ней. Пират не прочь, но у Бахати еще даже уши не проколоты, да и Векс постоянно рядом, будто нарочно. Имперка все глаза закатывает, губы кривит, но Дхан’ларасс видела, что блондинка тоже неравнодушна к каджиту. Брат умеет расположить к себе женщину, и не важно, есть у нее хвост или нет. Боль пронзила ее тупым раскаленным клинком, сутай–рат стиснула зубы, выронила чашу. Она покатилась по каменному полу, расплескивая воду с яблочным вареньем. Камо’ри вздрогнул, вынырнул из омута своих невеселых дум, обеспокоенно воззрился на сестру. При виде ее исказившегося лица, он привстал, но воровка махнула ему рукой. — Сиди, сейчас пройдет, — она улыбнулась сквозь тающую пелену боли и глубоко вздохнула. Ладони легли на живот, ласково погладили. Вдруг котята испугались, вдруг им тоже больно. Но очередной укол боли, еще более сильный, еще более острый, заставил ее глухо вскрикнуть. — Время пришло? — обеспокоенно нахмурился Камо’ри. Воровка не ответила, лишь зашипела сквозь сжатые клыки, страдальчески зажмурившись. Пепельно-серая шерсть на загривке встала дыбом, она прижала уши, не отнимая ладоней от живота. Пират вскочил, опрокинув стул, бросился на колени перед Ларасс. — Сестрица? — Я рожаю, — испуганно мявкнула Соловей, — Камо’ри, я рожаю! — последнюю фразу она практически кричала. Хвост исступленно хлестал каджитку по бокам, в бледно-лазурных глазах пышным цветком распустился ужас. Она вцепилась в запястья брата, задыхаясь от душной волны паники, накрывшей ее с головой. Но ведь еще рано! Еще как минимум неделя до срока! Боль, только отступившая, вновь запустила в воровку свои клыки. — Не раскисать, Ларасс! — строго рыкнул Камо’ри. Он подхватил младшую сестру на руки, чувствуя, как она дрожит. — Мать и отец на тебя смотрят. Не смей вредить детям своим страхом. Прижимая ее к груди, каджит аккуратно, бережно, с безграничной нежностью уложил гильдмастера на стол, попутно сметая на пол стоящую на нем посуду и книги. Сутай-рат тут же запустила когти в деревянную столешницу, выгибая спину. Пламя, разгорающееся в низу ее живота, уже достигло груди и лизало острыми языками сердце, бьющееся через раз. Все мысли покинули голову Дхан’ларасс, рассудок заволокло плотным черным туманом, и каждая схватка распарывала плотную пелену кроваво-алым всполохом. Брат бесцеремонно задрал подол ее разношенного платья, с силой развел плотно сжатые колени. Протестующе пискнув, сутай-рат попыталась прикрыться, но очередной укол родовой схватки вырвал из ее груди хриплый крик. — По милости Азуры и Мары мои племянники скоро войдут в этот мир, — глухо произнес каджит, мягко массируя живот Ларасс. — Не лежи же как хоркер, Обливион тебя дери, хвостатая, твои дети жить хотят! — Детка, я слышал крики! — в комнату с обнаженным кинжалом ворвался бледный Бриньольф. Узрев каджитк, свесившую розовый язычок, распластанную на столе и жадно глотающую воздух, ее братца, нагло шарящего у нее между ног, мужчина опешил. Ему словно под дых врезали, вор едва не выронил клинок. Во рту резко пересохло, сердце ухнуло вниз, проломило пол и полетело в планы даэдра. Норд сглотнул колючий ком, вопросы жгли ему губы, но тут пират обратил мрачно-встревоженное лицо к Соловью. — Чего встал?! Полотенец чистых да горячей воды быстро! И пришли Бахати сюда! Ну же, uakie, — ласково промурлыкал каджит, уже обращаясь к сестре. — Давай, тужься! Сутай-рат захрипела, ощетинившись и прижав уши. В прозрачно-голубом взгляде плясало аквамариновое пламя. — Dorrmeath! Usudev corvo! — взвизгнула Ларасс. — Карджо, будь он проклят, поганый выродок! Брат, я хочу его голову!.. — новый приступ острой боли пресек поток ее проклятий. Пират злобно покосился на застывшего на пороге покоев гильдмастера норда единственным глазом. — Ты еще здесь?! — рявкнул каджит, вздыбив шерсть на затылке, но тут же взволнованно зашипел. — Uakie, я уже вижу головку! Бриньольф опрометью вылетел из комнаты, прижимая ладонь к груди, где бешено билось сердце. Одно дело мысленно готовиться к рождению котят, совсем другое — столкнуться с этим в жизни. За резной дверью, окованной металлом, надрывалась Дхан’ларасс, и каждый ее крик каленой сталью бил по натянутым нервам вора. Что там просил кошак? Воды и полотенец... хлеба и зрелищ... северянин невесело улыбнулся. На такое зрелище никаких коврижек не хватит. — Брин, что за крики? — к нему подбежали Делвин и Синрик. — Будто на живую режут кого. — Близко к истине, — насмешливо хмыкнул вор, но пронзительный вопль гильдмастера словно окатил мужчину ледяной водой, по спине прокатились колючие мурашки озноба. Вода... ему нужна вода! Метнувшись сначала влево, потом резко вправо, Бриньольф кинулся прочь, едва не сбив с ног ошеломленных гильдийцев. Черт, где ему в Крысиной Норе найти чистую воду?! — Кстати, наш босс рожает, — обронил Соловей спокойно, даже как-то небрежно, прежде чем скрыться за поворотом. Секундная тишина. А потом вопль смешанного удивления и страха.

***

— Давай, сестрица, давай, еще немного... Голос Камо’ри доносился будто издалека. Ларасс тяжело дышала, глотая раскаленный, пропитанный кровью воздух маленькими кусочками. Каждый раз горло болезненно сдавливало, чрево горело изнутри. Каджитка поднатужилась последний раз, прежде чем обессиленно откинуться на стол. Силы окончательно покинули измученное родами тело сутай-рат, но ей казалось, будто она сбросила с плеч непомерный груз. Заботливый брат бережно протер ее бедра от следов крови, осторожно стянул с нее платье. Воровка блаженно вздохнула, когда легкий сквознячок взъерошил ее шерсть. — Умница, uakie, — прошептал он. Каджитка слабо улыбнулась в усы. Нечасто можно услышать от каджита эльсвейрскую речь, из родной язык труден, но поистине музыка для ушей детей пустыни, окруженных снежными барханами. — Мать и отец горды за тебя. Уж я-то знаю. — Камо’ри, — сутай-рат лениво приоткрыла глаза. Мягкая постель и невероятное облегчение, заключившее ее в свои невесомые объятия, окончательно разморили воровку. — Сколько их?.. — Трое, uakie. Ты принесла в этот мир троих воров.

***

Вилкас сжимал в кулаке пергамент, переводя мрачный взгляд с отпечатка ладони на желтоватой бумаге на пылающий в очаге огонь. Сжечь его и все дела! Не было никакого письма. Выходит, правдивы слухи. Темное Братство живо. Юноша сжал зубы, на скулах заходили желваки. Шайка убийц, душегубов! Из-за женщины, принесшей в жертву собственных детей, считают, что имеют право решать, кому жить, а кому умирать за пригоршню звонких монет! Воин сжал кулаки, пергамент с тихим печальным шорохом практически скрылся в ладони Соратника. Что Братству нужно от Тинтур? Что они знают? Не просто же так шлют ей письмо… Вилкас устало потер переносицу, запустил пальцы в свои волосы, сжимая их в кулаке. Только что-то начало налаживаться после гибели Кодлака, как вдруг одна жалкая безобидная бумажка рушит это с такой легкостью, крушит, как таран ворота вражеской крепости. Если Белое Крыло прознает про письмо, про то, что ее ищет гильдия убийц, ничто ее в Вайтране не удержит, хоть в цепи ее заковывай, хоть за семью замками запирай. Сбежит безлунной ночью, и ищи ее потом опять по всему Скайриму. Но не будет же она всю жизнь бегать! Юноша нахмурился. Соратников здесь уважают, но босмерка успела уже делов натворить. Норд скомкал пергамент, но вместо того, чтобы швырнуть его в огонь, сунул его в карман штанов. — Чего грустишь, братец? — пробубнил Фаркас с набитым ртом, руками разламывая краюху хлеба. — Хватит мять письмецо, отдай ты его уже эльфийке. Легко сказать, отдай. Эгоистом Вилкас никогда не слыл, всегда старался думать прежде всего о близких ему. Не может же Тинтур всю жизнь бегать, да и Скайрим не так уж велик. А что, если она решит возвратиться в Валенвуд? Нет, отпускать девушку воин не собирался. Ревность, злость, непонятная обида тисками сжимали его грудь. — Брат, — собственный голос показался ему жестким, непривычно холодным и надменным, — ты ничего не скажешь ей о письме. — Чего? — парень удивленно заморгал, отставил кубок. Мед стекал по его подбородку, и Соратник торопливо вытер рот рукавом. — Ты что это мелешь, Вилкас? Как это не говорить? Да пол Вайтрана видели, как этот гонец к нам подбегал, еще и орал на весь город. Хватит дурить, отдай письмо, уж она-то разберется, что с ним делать. — Фаркас, ты меня слышал? — в груди оборотня клокотало едва сдерживаемое рычание. — Тинтур ничего об этой бумажке знать не должна. Взгляды юношей скрестились будто мечи. Фаркас тяжело поднялся на ноги, упираясь крепко сжатыми кулаками в столешницу, Вилкас стоял близ очага, и отблески пламени, извивающегося в своем диком жарком танце, делали его нахмуренное чело еще мрачнее. Уж близнец должен был его понять! Будь воин поумнее, он бы еще там, у ворот, бросил бы письмо в канал. Послание погибло бы в водах, и все, что Черное Братство хотело сказать Тинтур, растворилось бы вместе с чернилами и пергаментом. Убийцы не дерзнули бы сунуться в Вайтран, не в Йоррваскр, из палат Исграмора никто из них не выйдет. И, если нужно, Вилкас будет связывать эльфийку. Что угодно, лишь бы она снова не запятнала свои руки чужой кровью. — Тинтур ничего не узнает. По крайней мере, от меня точно, — пробубнил, наконец, Соратник, отводя взгляд. Его брат облегченно вздохнул, морщины на его лбу разгладились. — А кто будет много болтать, тот получит в рыло! — Спасибо, брат, — воин положил руку на плечо угрюмого Фаркаса. Тот криво ухмыльнулся, глядя на родича исподлобья. Он в ответ положил ладонь на предплечье близнеца, но взгляд его темных глаз был встревоженным и печальным. Слова, невысказанные, повисли в воздухе меж ними, и Вилкас чувствовал, что брат отгородился от него стеной недоверия. Юноша раздраженно фыркнул. Вот уж дудки! Он отходчив, назавтра уже забудет о ссоре. Только вечером воин вспомнил о злополучном послании, до сих пор покоящемся в кармане. Тинтур была еще в главном зале вместе с Ньядой и Рией. Босмерка в последнии дни была очень счастлива, звуки ее смеха, чуть сдержанного, с бархатистой хрипотцой, пробегали по спине Вилкаса вереницей колючих мурашек, губы невольно раздвигались в улыбке. Глядя, как сестры по оружию, обмениваясь хитрыми взглядами, усиленно подливают вино в чашу Белого Крыла. И что эти бесовки пытаются у нее выведать? Соратник за вечер даже и слова эльфке не сказал, все ему чудился огонек подозрения в янтарных раскосых глазах, а пергамент письма жег кожу через одежду. И как он мог о нем позабыть?! Вытащив скомканный лист бумаги, Соратник несколько раз подбросил его на ладони. Подумать только, всего два словечка — и столько проблем. — Ты рано ушел с ужина, — произнесла Тинтур, затворяя дверь. Вилкас вздрогнул и поспешно бросил пергамент под кровать, круто обернувшись на пятках. — Ты вообще сегодня сам не свой. Что-то случилось? — Н-нет, что ты! — юноша улыбнулся, притягивая босмерку к себе и ногой запинывая пергамент подальше под кровать. Еле успел… эльфийка улыбнулась и аккуратно высвободилась из его объятий, принялась снимать бандану, скрывающую ее изуродованные уши. Серебристо–белая тонкая косичка легла ей на плечо. Дождавшись, когда она расчешет волосы, Вилкас без лишних слов притянул Тинтур к себе, жадно вдыхая окружающие ее острый травяной аромат.

***

Ей снилась родина. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь кружево густой листвы, густой земляной аромат леса и небо ярко–синее, так не похожее на холодную лазурь небосвода Скайрима. Вот Тирон играет с отцовским луком, а Квэнья гоняется за бабочками. Мать, невысокая, смуглая, тонкая и гибкая как ивовая веточка, нянчает младшего сына, всего пяти месяцев от роду… веки темно–золотистых глаз дрогнули и медленно поднялись, одинокая слеза скатилась по щеке Тинтур. Сейчас Айниллу почти три года, а старшей сестры он не видел и вряд ли когда-нибудь увидит. Вилкас тяжело вздохнул во сне, что-то сбивчиво пробормотал и повернулся на бок. На его спине от плеча к лопатке шел бугристый белый шрам. Босмерка провела по нему кончиками пальцев и вдруг отдернула руку будто обжегшись. Она поклялась самой себе никогда больше не доверять нордам, а что же в итоге? Делит ложе с северянином по доброй воле… устало проведя ладонью по волосам, Белое Крыло спустила ноги на пол. Медвежья шкуса, устилающая пол, щекотала голые ступни. Девушка подошла к стоящему в углы комнаты столику, налила себе воды из кувшина. Сегодня за ужином Рия упорно пыталась напоить ее, чтобы выведать все подробности отношений эльфки с Вилкасом, но в итоге захмелела сама. Тинтур задумчиво глотнула из чаши. Ласки воина, его объятия и поцелуи приносили ей наслаждение, рядом с ним ей чувствовалось спокойно, иногда девушке казалось, что она с удовольствием бы вышла за него замуж, но эльфийка тут же отбрасывала эту мысль. Не сможет она вечно жить в городе, воспитывая детей и дожидаясь мужа. Белому Крылу нужна охота, запах жертвы и привкус страха жертвы на языке, рвущееся из груди сердце и кровь, кипящая от предвкушения и близости опасности. Вилкас вообще собирается от волчьего дара избавиться, его гнетет, мучает зов луны, а Тинтур разбрасываться этим не может. Босмерка умерла глупым лесным эльфом и вновь родилась зверем, когда Скьор смочил ее посиневшие от мороза губы своей кровью. Такое не забыть и не отбросить. Девушка зябко поежилась и тряхнула волосами. Луна на убыль пошла, значит, времени у нее до следующего полнолуния. Как снова запоют в лесах волки, так босмерка отправится в леса. Сейчас у нее есть куда и к кому возвращаться. Поставив чашу на столик, эльфийка шагнула к кровати, как вдруг заметила небольшой светлый комочек, прячущийся под скинутым на пол покрывалом. Белое Крыло, неслышно ступая, аккуратно подняла смятый листок пергамента, пахнущий чернилами… и Вилкасом. Тинтур покосилась на спящего юношу и осторожно развернула бумагу, тихо шуршащую под ее пальцами. Отпечаток ладони зиял зловещей чернотой, короткая фраза, размытая темнотой, рассыпалась на буквы, которые расползались в сторону как грязекрабы. В горле эльфки резко пересохло, перед глазами предстало бледное лицо Изольды, искаженное злобой и яростью, которые сменились болью, мучительным недоверием, когда кровь хлынула из перегрызенного горла. Босмерка присела на край кровати, продолжая сжимать пергамент в похолодевших руках. Это послание ей, послание убийц убийце. И Вилкас прочитал его, попытался скрыть от нее письмо, которое может стоить ему жизни. Внезапно гнев вспыхнул в ее сердце. Соратник не сказал ей о послании! Решил умолчать. Тинтур медленно повернулась к спящему юноше. Она должна злиться на него, но вместо этого гневается только на себя. И задыхается от боли.

***

Задумчиво глядя на ярко горящую свечу, Мерцер водил кончика пера по губам. Огонек отражался в его глазах цвета стали, цвета грозового неба, невольно напоминал ему о жене. И о дочери, спящей сейчас со своим мужем в соседней комнате. Маг брезгливо поморщился. Кем окружила себя Деметра? Фермер, мнящий себя достойным владеть магией, дитя–аргонианин! Это у нее от матери, определенно, Елентия тоже любит чудить. Бретон мечтательно прикрыл глаза, мыслями уносясь в Сиродил, в их уютный особняк на окраине Анвила. Вайтран — истинно северный город. Если в Солитьюде еще заметен отпечаток Империи в архитектуре, то Фолкрит и столица вайтранского владения наполнены нордским духом. В искусной резьбе, украшающей дома, в лицах горожан Мерцер явственно видел Север. В Скайриме ему нравилось, у этого холодного края было свое суровое очарование, отражающееся в заснеженных верхушках гор, еловых лесах, рыжих степях и северном дыхании. И сейчас две луны заглядывали в окно в комнате мага, купол неба усыпали звезды незнакомых созвездий. Елентии бы здесь понравилось. В юности она обожала скромный анвильский двор. Дочь барона были рады видеть на любом приеме, в том числе и во дворце графини Миллоны. У изящной невысокой девушки с копной темно–рыжих вьющихся волос и глазами цвета темного нефрита поклонников было множество. Сыночки дворян и купцов караулили ее у дверей храма, распевали серенады, засыпали цветами и любовными письмами, но это лишь разбаловало надменную красавицу. Мерцер, влюбленный в нее еще с детства, старался даже не смотреть в ее сторону. Холодность юного мага сначала смешила девушку, потом раздражала, и, наконец, Елентия сама пожелала внимания подмастерья придворного колдуна. Бретон улыбнулся и обмакнул перо в чернильницу. ... Должен сообщить тебе, любовь моя, что наша дочь вышла замуж. За юношу, типичного северянина, но с ним она, кажется, счастлива. Я думаю, что стоит оставить надежду увидеть Деметру замужем за графом Келрилсом. Видеть дочь женой правителя города, конечно, честь, но в первую очередь мы должны думать о ее счастье… Мерцер отложил перо, сцепив пальцы в замок под подбородком. Жена расстроится, ведь она уже нафантазировала себе, что ее внуки будут править Анвилом, но дочь — Довакин — это милость богов. Мага беспокоило совершено другое. Бледная кожа, болезненно реагирующая на солнечный свет, ярко мерцающие глаза… если с зятем мужчина был готов примириться, то никак не с проклятием даэдра, нависшим над белокурой головой его девочки. … Скайрим — удивительная провинция. Если бы не гражданская война, я бы обязательно задержался здесь подольше, побыл бы рядом с Деметрой. Тебе бы здесь понравилось, рассветы просто восхитительные, а северное сияние — это нечто невероятное… За свою карьеру маг не раз сталкивался с нежитью и дремора, страх перед ними притупился, но не пропал окончательно. Только дурак не будет страшиться того, что существовало задолго до сотворения мира и переживет еще его потомков. Вампиризм дает некоторые преимущества, но… Мерцер хотел внуков! Внуков, которых можно баловать, учить магии и хвастаться их успехами перед соседями. И, глядя как дочь играет с ящеркой… тихие шаги под дверью вырвали бретона из пучины размышлений, холодок чужого присутствия ознобом прокатился по телу мага. Короткий щелчок пальцами, слетевшее с губ заклинание, и лишь тепло спящего Онмунда вспыхнуло мягким золотистым пламенем. Мерцер рывком поднялся на ноги, подошел к двери, распахивая ее, и оказался лицом к лицу с призраком. Слабо мерцающая фигура мужчины в капюшоне стояла прямо перед магом. Отвесив остолбеневшему бретону короткий поклон, фантом направился вниз по лестнице. Блондин не мигая смотрел ему вслед. Черты призрачного лица показались ему знакомым. Он уже видел этого человека. Давным-давно, только раз, но запомнил его на всю оставшуюся жизнь.

***

— А ну стой, хулиганье! — старый Илдред в одном башмаке с трудом доковылял до калитки, грозя удирающим со всех ног соседским мальчишкам кулаком. — Я вам покажу, как яблоки у меня воровать! Только суньтесь еще раз, всех в злокрысов превращу! Мерцер, заливаясь счастливым смехом, бежал по улице, прижимая к груди к груди драгоценные плоды. У старого боевого мага самые вкусные яблоки, а этот скряга даже на ярмарку с ними не ходит. Созреют — и давай сбивать их заклинаниями. Отец не раз уже порол Мерцера за то, что сын лазает в сад Илдреда, грозился отдать отпрыска даэдра, ведь не иначе как мальчишка их семя, на что паренек гордо вскидывал подбородок и заявлял, что когда вырастет, соберет целую армию дремора и, став во главе ее, отправится просить руки Елентии. За такие слова Сидрик награждал отпрыска новой порцией тумаков. Мальчик юркнул в темный переулок, раздраженно откидывая с лица светлые волосы. Он опасливо выглянул из-за угла. Кутберт и Леофрик бежали в сторону Гильдии магов, Замира попалась своей матери, и торговка Иллка упоенно таскала дочь за куцую русую косу под одобрительное кудахтанье Илдреда. Мерцер ехидно захихикал, вгрызаясь в румяное яблоко. Сок брызнул ему на подбородок, и он нетерпеливо вытер рот рукавом, не переставая жевать. Вкусно, поистине слаще илдредовых яблок нет ничего! Но кусок застрял у мальчика в горле, когда он увидел отца, спешащего через улицу к красному от ярости соседу. Полы его мантии едва поспевали за магом, серые глаза метали гневные молнии. Мерцер сглотнул, мгновенно спелое яблоко потеряло весь свой вкус. Шмыгнув носом, мальчик попятился в спасительный мрак переулка. — Сидрик! Твой парень опять мою дурищу на всякое подбивает! А она слушает, в рот ему глядит! Замирка, курица безмозглая, чего ж бегаешь-то за ним как привязанная?! Чай не единственный мальчишка в Анвиле. Мерцер раздраженно фыркнул, втягивая голову в плечи. Что б он, потомственный маг, на дочери торговки женился?! Дудки, скорее Обливион на Тамриэль рухнет, чем он с Замирой на танцы пойдет. Да и уродина она… а вот Елентия красивая. Только старше его на целых три года, не глядит даже на Мерцера. Мальчик сильнее ссутулился. Вот когда он станет придворным магом графини, вот тогда она за ним побегает!.. — Пожалуйста, не надо… — дрожащий голос пропитан страхом и мольбой. Паренек резко остановился, беспокойно озираясь по сторонам — в конце переулка маячили тени. Мерцер, сунув яблоки за пазуху, вжался спиной в стену. Он выставил руку перед собой, силясь вспомнить слова заклинания. Отец уже начал учить сына азам, самым простеньким заклинаниям, и мальчик каждый раз пыжился от гордости, когда ему удавалось поджечь стог сена не факелом, а именно магией. Именно поэтому никто не узнал, что пожар на конюшне дело его рук. И сейчас, когда он, едва дыша, подкрадываясь к незнакомцам, на кончиках его пальцев плясали огненные искорки. Огненный шар как у отца у него вряд ли получится, но вот подпалить одежду… судорожный полу всхлип полу стон прозвучал невероятно громко, Мерцер вздрогнул, оборвал заклинание на полуслове, и вспыхнувшее на его ладони пламя взвилось к небу, чуть не опалив лицо мальчика. И когда мужчина в роскошных шитых золотом одеждах вдруг упал перед ним на землю, юный маг словно оцепенел. Кровь темно–багровой рекой хлестала из перерезанного горла, пальцы вцепились в бархат воротника, пытались зажать рану, остановить кровь и утекающую вместе с ней жизнь. — Слава Ситису, — прошептал второй мужчина. Обагренный кровью клинок тускло сверкнул и скрылся в ножнах, а матово–карие глаза убийцы встретились с полным ужаса взглядом мальчика. Мерцер не понял, как оказался на земле, сворованные яблоки выпали и весело покатились прямо к умирающему купцу, один из плодов стал багряным, испачкавшись в крови несчастного. Мужчина приложил к тонким бледным губам палец, не сводя с мальчика насмешливо–серьезного взгляда. Паренек только моргнул, а убийцы уже и след простыл. Мерцер остался один на один с мертвым человеком. Рядом с телом лежал лист желтоватого пергамента. Там не было написано ни слова — лишь черный отпечаток ладони.