Singing in the old bars, swinging with old stars, living for the fame

Нью-Йорк заливает огнями. Нью-Йорк заливает электрическим светом, и деньгами, и надрывным джазом. Город в ночи дышит, словно больной чахоткой, ароматом цветов с роскошных вилл и запахом нелегального бренди из подпольных спикизи. И посреди этой заполошной искрящейся фантасмагории они - дети новой эпохи: молодые люди, бледные тени самих себя, так и не вернувшиеся с войны, и юные девушки, словно спустившиеся с картин Густава Климта, такие же обнаженные, и усыпанные золотом, и порочно-неживые. Нынче модно говорить о гибели мира, на усталость от жизни, которая еще даже не начиналась, списывать свою отравленную вялость, быть "многоопытными и разочарованными", как скажет совсем скоро прелестная двадцатилетняя старушка на страницах пишущегося в этот самый момент романа Фицджеральда, и они "идут из небытия в небытие" и разбрасывают вокруг шелестящие листопады денег, как будто это может заполнить пожирающую пустоту внутри. "Имморализм", говорят они, "декаданс", и умирают каждую ночь в сияющих домах Лонг-Айленда, обрывая общественные устои так же резко и яростно, как и подолы собственных юбок пару лет назад. Эггзи и Рокси кружатся в безумной кутерьме, сияют улыбками и пьяными глазами среди отглаженных фраков и шелковых платьев, качаются на мягких волнах незаконного алкоголя и страусиных перьев. Они, как и все, отчаянно стремятся ухватить за хвост жизнь, даже не думающую никуда убегать, рассуждают о политике с девочками-флепперами и курят сигары на заднем сиденье чужого кабриолета. Если люди на какой-нибудь десяток лет их постарше, лет за тридцать, за сорок - потерянное поколение, думает Эггзи, то они - поколение, которое никто и не находил. Они с Рокси перескакивают с одной разгульной виллы на другую, не давая себе права на отдых, не давая себе времени на размышления, гоняют с сумасшедшей скоростью по побережью, чуть переходя за опасную грань, когда машина может напрочь увязнуть в мокром песке, так что Рокси безумно смеется в свистящий в ушах ветер, и участвуют в танцевальных марафонах. Один раз они даже занимают там третье место; Эггзи вынослив, он мог бы побороться и дальше, еще немного поиграть в сумасбродного Дон Кихота в этой пляске со смертью, но Рокси задыхается сквозь улыбку, падая на стул, и Эггзи опускается рядом прямо на пол и обнимает руками ее устало вытянутые ноги, так что задравшаяся юбка обнажает коленки - никто не обращает внимания. В конце концов, все они здесь - отчаянные беглецы от дряхлой морали Старого Света. Они захлебываются свободой и собственным отчаянием, проводят знак равно между борьбой на финансовой бирже и борьбой за жизнь, и однажды, когда вокруг все пьянеет и взрывается фейерверками, Эггзи смеется и делает ей предложение, и Рокси смеется в ответ и говорит "да". Они играют свадьбу тут же, торопясь, не давая себе времени оглянуться, не давая себе времени задуматься, и свидетель Эггзи пьян еще до начала церемонии, а подружка невесты, кажется, даже не утруждает себя переодеванием после бурной ночи. Это не имеет значения, ничего не имеет значения, вчера была война и завтра будет тоже, и они живут в этой паузе сегодняшним днем и не хотят доживать до утра. Они, теперь уже мистер и миссис, остаются в Нью-Йорке еще ненадолго, отправляются в свадебное путешествие по неспящему побережью, путаясь в ворохе чужих рук и ярко-алым накрашенных губ, поздравляющих и желающих счастья в новой, совместной жизни, и совсем ничего не меняется, кроме того, что теперь их друзья имеют формальный повод вливать в себя все то, что они раньше вливали безо всякой причины. А потом они уезжают к ласковому морю, туда, куда вообще тянет всю золотую ревущую молодежь, в солнечную Италию, в тихие прибрежные городки, в дряхлую влекущую античность. Они встают поздно за полдень и долго нежатся в кровати, утопая в белоснежных простынях и занавесях, вздымающихся на соленом ветру, завтракают - и сразу же обедают - в маленькой кафешке под их балконом, где соседние столики каждый день, как и все предыдущие и последующие двадцать лет, занимают улыбчивые и раздобревшие от хорошей жизни итальянцы, почитывающие последние новости вместо аперитива, и в воздухе витает цветочный запах прекрасно настоянных вин. Или вообще не спускаются, заказывают обед прямо туда, на увитый виноградом балкончик, а потом Эггзи сидит, развалившись, на длинной тахте и обнимает Рокси за талию, усыпая ленивыми поцелуями ее плечи так же, как она усыпает игривыми барашками бесконечную синеву холста. Это продолжается долго и, кажется, один миг, Эггзи теряется вне времени и утопает в теплом золотистом песке, когда в полосе прибоя они проводят долгие итальянские закаты, намалеванные, должно быть, над их головой руками старых итальянских мастеров, они смеются и играются, как дети, и перекатывают на языке смешливое барбера, будто их и вправду сейчас могут за уши вытащить из отцовского погреба, и Эггзи кажется, что это никогда не закончится, когда однажды после полудня Рокси садится перед ним, берет его руки в свои и говорит, что им пора. - Я уже почти два месяца замужем, а до сих пор не познакомила тебя с отцом. И ведь я хотела пересидеть межсезонье в тишине, поработать над картинами, ты помнишь. Да и вообще, я так давно не видела дом и папу, что... Эггзи кладет пальцы ей на рот, чувствует подушечками, как тот расползается в робкую улыбку, а потом мажет большим пальцем по нижней губе и переводит ладонь ей на щеку, к которой Рокси тут же начинает тихо ластиться. - Зачем ты оправдываешься? - также улыбаясь, спрашивает Эггзи. - Там будет весело? - Нет, что ты. Это же старая добрая восточная Англия. Туманы, охота, воспоминания о том, какие раньше были хорошие короли, по вечерам у камина... Да там по радио до сих передают пасторальные песенки, написанные в позапрошлом столетии, и я сейчас даже не шучу. Скука смертная, и никаких машин, одни лишь лошади - ты просто с ума сойдешь. - Так чего же мы ждем? - восхищенно восклицает Эггзи. - Отлично, поехали! И откидывается назад, когда Рокси, смеясь, толкает его плечи и седлает бедра. Они мчатся стремительно и без остановок, смеются в просторных купе железом ревущих поездов и в салоне собственного форда, с нагретых итальянских мостовых непримиримо врываются прямо в серые туманы и пыльные традиции старой Англии, но Лондон, кажется, и не собирается отдавать реверанс собственным устоям и привычкам - встречает их тем же безумием. По улицам Лондона гуляет сумасшедший кот, и проезжая сквозь город с ним наперегонки, Эггзи и Рокси с головой окунаются в вечную спешку, и гудящие клаксоны, и короткие юбки. Но стоит проехать Челмсфорд, двигаясь вглубь Эссекса, как кто-то будто включает проектор в кинозале. Эггзи почти физически ощущает, как сгущаются вокруг лежащих на руле ладоней несуществующие по летней жаре туманы, обволакивая их ленивой дремотой, как года отматываются назад, пропуская мифически-утонченную элегантность эдвардианских лет, прямо в пуританскую закрытость викторианской эпохи. Август переваливает за середину, и в вязком янтарном воздухе яркими искорками вспыхивают былинки, перелетающие на белоснежных зонтиках семена, стеклянные крылья стрекоз. Никакой музыки, никакой беготни, никаких отчаянно-надрывных попыток урвать как можно больше и отдать как можно меньше. Тихо тянет травой и застоявшейся водой, и единственным напоминанием о бурлящей жизнью в каких-то двух часах езды столице становятся шелестящие кроны деревьев, отливающие на солнце золотом монет. Они проезжают мимо небольшого, но опрятного особняка, и ветер доносит до Эггзи чуть пощелкивающие от старости граммофона звуки простенькой кадрили, бывшей в моде, когда о фокстроте еще даже никто не слышал. Эггзи подавляет в себе желание откинуться на спинку сидения и усмехнуться, закрыв глаза. Вместо этого он смотрит на Рокси, и хотя на первый взгляд она выглядит спокойно и даже чуть утомленно-расслабленно, Эггзи видит, как улыбка все ярче проявляется у нее на губах, как огнем радостного узнавания загораются глаза, и в конце концов она уже не может сдержать себя, подается вперед, стараясь углядеть все и сразу, напряженно цепляется пальчиками за край двери. Уже видя издалека поместье, достаточно точно совпадающее с красочными описаниями Рокси, Эггзи все же останавливается на развилке и неуверенно кивает на него головой. - Нам туда? - Да, - улыбается Рокси. - Выглядит... впечатляюще. - Я же говорила - мрачный особняк с темными окнами и кучей привидений по шкафам. - Даже так? Тогда, боюсь, там будет даже скучнее, чем ты рассказывала, ведь главное привидение - призрак очаровательной невинной девчушки - я уже забрал с собой. Эггзи втапливает педаль газа в пол, трогается с места рывком и утягивает Рокси в быстрый, но жесткий поцелуй, совершенно не следя за дорогой, - и как бы она не вскрикивала испуганно и не била его потом неожиданно сильной ладонью в плечо, Эггзи знает - ее сильно заводит такая рискованность. Грейсфелд-Холл встречает их сонной тишиной и цветущими палисадниками по бокам от парадного входа. Особняк, особенно на фоне последнего и оттого буйного и самоопустошительного летнего цветения, выглядит действительно несколько мрачновато, но не без какой-то неуловимой, очаровывающей элегантности, и Эггзи ловит себя на мысли, что в высоких и темных окнах-фонарях, закрытых тяжелыми портьерами, и вправду хочется увидеть чью-нибудь фосфоресцирующую тень. Здание выглядит внушительно: такое еще ощутимо средневековое, отчаянно тяготеющее к готике несмотря на явные попытки архитектора с нею порвать, раскрывшее навстречу путникам два темных трехэтажных крыла, оканчивающиеся округлыми башенками. Пожалуй, слишком внушительно даже для лорда, думает Эггзи, и начинает перерывать собственную память, вспоминая, что там Рокси рассказывала о своих предках и о фамильном гнезде. Темно-зеленая, почти изумрудная стена плюща, увивающая старинную кладку до самой крыши, впрочем, скрадывает общее мрачное и отдающее плесенью старины впечатление, превращая дом не в темный остов, но в некое устрашающее, но в общем-то дружелюбное чудовище, мирно дремлющее на солнцепеке. Интересно, как же этот особняк будет выглядеть зимой, когда плющ растеряет все свои листья и превратится в иссохшие тенета огромного голодного паука? Эггзи заставляет себя отвести взгляд от грозно нависающих стен и переводит его на каскад чуть позеленевших от плесени мраморных ступеней - длинная, внушительная лестница всему дому под стать, и Эггзи смотрит на нее с заставляющим неметь живот предвкушением, хотя сам не знает, чего ждет. Вернее сказать, он знает, чего не ждет точно: отчаянно завитой и затянутой в корсет, одетой еще по моде королевы Виктории миссис Харт, осыпающей дочурку бесконечными поцелуями, будто несмышлёное дитя, и смотрящую на Эггзи с непередаваемой смесью отвращения и удивления тому, как такое существо вообще могло случиться на ее мраморных ступенях, по которым когда-то ходили вассалы самого короля. Роксану не ждет достопочтенная матрона в окружении выводка детишек помладше: она говорила, что ее матушка умерла при родах, успев только подарить жизнь ребенку и наследницу роду Хартов. Рокси никогда не знала матери, потому что Гарри Харт так никогда больше и не женился, и вся ее семья - она сама да отец. Человек, по ее словам, очень интересный и неординарный, но, видимо, в этой неординарности есть и некий мрачный оттенок, раз Роксана уехала из дома четыре года назад, а вернуться решила только сейчас, будучи уже замужней женщиной, которую под алтарь вел один из их общих друзей. Да, Эггзи определенно ждет встречи с мистером Хартом. И мистер Харт не разочаровывает его ожиданий. Эггзи видит его, медленно, с достоинством, которое дает лишь наследственная голубизна крови и серебряная ложечка пониже спины, не дающая ее хоть сколько-нибудь согнуть, спускающимся по гладким ступеням. Спокойный, представительный мужчина чуть за пятьдесят с обманчиво мягкими чертами лицами и цепким взглядом. Одет он, - и вот тут Эггзи уже готов одобрительно присвистнуть, - в идеально сидящий темно-синий костюм-тройку самого последнего кроя, нет, правда, Эггзи не шутит, как будто его и вправду пять минут назад доставили прямиком из искрящегося шиком Парижа, с лоснящихся подиумов, где прямо сейчас Коко Шанель придумывает свое маленькое черное платье. Эггзи всматривается в его лицо, с оттенком даже некоторого вызова встречая жесткий внимательный взгляд, пытается найти в нем следы досады, или неудовольствия, или еще какой-нибудь эмоции из тех, что потомственные аристократы последовательно заучивают перед зеркалом с младых лет - и видит лишь нейтральное благожелательное спокойствие хозяина дома. Ну что ж, в любом случае, он сам не собирается изображать из себя прижизненный памятник самому себе, даже несмотря на стоящий, и вроде бы как обязывающий, перед ним пример - особенно несмотря на стоящий перед ним пример, - поэтому Эггзи почти что выскакивает из машины с солнечной улыбкой и в два больших шага оказывается по другую сторону, открывая перед Рокси дверь. Он тянет жену на себя, когда она подает ему руку, и притягивает за талию вплотную к себе - Рокси улыбается в ответ с тихим смехом и ласково пожимает ему плечо, прежде чем обернуться. Эггзи вновь поднимает взгляд на мистера Харта - и вновь ничего. Точнее, все то же благожелательное спокойствие. - Папа! - восклицает Рокси звенящим от радости голосом, кидаясь отцу на шею. - Я так скучала по тебе! - Как и я, - мраморная статуя отмирает и приобнимает дочь. Со своего места Эггзи видит, как мистер Харт чуть отклоняется назад, рассматривая Роксану и изучая изменения, произошедшие с родным ребенком за четыре года. - А ты совсем не изменился, - Рокси берет лицо отца в ладони, в свою очередь рассматривая его, и даже чуть поворачивает его вбок, чтобы солнечные лучи падали лучше. - Ты ведь поделишься со мной секретом, как обманывать время? - Тебе это не нужно, моя дорогая. Рокси смотрит на него еще пару секунд с нежной улыбкой, так и не отнимая ладоней от гладко выбритых щек, а потом отскакивает назад и берет вежливо молчащего Эггзи под локоть. - Познакомься, папа, это мой муж - Эггзи. То есть... - Гэри Анвин, - заканчивает за нее Эггзи, протягивая ладонь. Рукопожатие у мистера Харта оказывается безукоризненно вежливое и очень, очень крепкое. - Очень приятно познакомиться, Гэри. - Но лучше все-таки Эггзи. Мистер Харт смотрит на него, приподнимая бровь, и по губам у него проскальзывает мягкая усмешка. - Приятно познакомиться, Эггзи, - говорит он после секундной заминки, и Эггзи возвращает ему улыбку. - Едва ли старушка Англия может чем-то удивить выходца из Вашей страны, тем более, в нынешнее время - и все же надеюсь, что Вам это место придется по душе. Чувствуйте себя как дома. Он, по идее, и так уже дома, думает Эггзи. Или это намек?.. - Как прошла поездка? - спрашивает тем временем мистер Харт, вновь беря Рокси по локоть и поднимаясь вверх по лестнице. - Замечательно. Ты был прав, папа, Италия в это время года просто восхитительна. - Рад слышать. Надеюсь, обратный путь прошел не хуже. Отдыхайте, Лоуренс проводит Вас в вашу комнату. Лоуренс, молчаливый мужчина с довольно таки отталкивающей внешностью, все это время мрачно стоявший у хозяина за плечом и не проронивший ни слова, все также молча берет в руки их чемоданы и поднимается вверх по одной из двух огромных винтовых лестниц - левой, - дождавшись, когда Эггзи и Рокси последуют за ним. Комната, кстати, тоже оказывается огромной. Эггзи заходит и с интересом осматривает несколько старомодную и тяжеловесную, но элегантную мебель, плотные шторы на окне, широкую двуспальную кровать с балдахином, перехваченным у столбиков золотыми завязками. С темно-зеленых стен на него в ответ смотрят увлеченные охотой юноши и воздушные девчушки в пасторальных пейзажах времен рококо. От мебели, может быть, или от задернутых штор, комната, также как и весь особняк, начинает довлеть и внушать неуютное, хоть и приятно щекочущее, оживление, как будто хочется прямо сейчас начать искать палочки, чтобы свить теплое гнездо и спрятаться от все этой непроглядной хмури; но, впрочем, оказывается довольно просторной и светлой, стоит только открыть длинное, почти во всю стену, окно. Эггзи с размаху падает на вышитое серебряным узором покрывало. - Я думал, нас поселят в твоей старой девичьей комнате, - лениво тянет он, закладывая руки за голову и наблюдая, как Рокси мечется по комнате, перебегая от чемодана к чемодану. - Во-первых, она куда меньше этой. Во-вторых, она уже несколько не подходит мне по статусу, не находишь? - Жаль. А то, знаешь ли, хотелось узнать, о чем ты мечтала подростком, как представляла будущего мужа. Наверняка ведь есть потайной дневник за какой-нибудь портьерой. А вдруг я совершенно не подхожу под описанные параметры, и нам придется завтра же спешно развестись? Или мне нечего искать? - Не знаю, - лукаво отвечает Рокси, склоняясь и целуя его в нос. - Но ты все же попробуй. Если, конечно, сможешь отыскать мою детскую. Эггзи подрывается, клацая зубами с тихим рыком, и Рокси со смехом отскакивает от него. - А где комната твоего отца? - В другой половине. Как вежливо и предусмотрительно отселить их в конец другого крыла. - Есть хочу, - замечает Эггзи в потолок пару минут - и чертыханий со стороны ищущей один из своих платков Рокси - спустя. - Я тоже. Сейчас уже должны позвонить к ужину. - Будет очень неловко? - Не думаю. Папа, может, и выглядит букой, но он куда милее, чем кажется. И, во всяком случае, слишком вежлив, чтобы портить другим людям аппетит. Ну, или эгоистичен, тут как посмотреть, потому как напряженная обстановка за столом мешает всем, в том числе и ему самому, а папа ценит комфорт, - говорит Рокси, присаживаясь рядом, и добавляет после секундного раздумия, переплетая их пальцы и поглаживая проступающие под кожей костяшки. - Не бойся, он тебе понравится. - Ну, если ты обещаешь, - мягко улыбается ей Эггзи в ответ. - Итак, Эггзи, значит, вы победили на спортивных гонках в Монако? - учтиво произносит мистер Харт, когда две разобранные сумки и одно переодевание спустя они оказываются за щедро накрытым столом в обеденной зале, и Лоуренс разливает им вино по бокалам. Бордовые обои комнаты, отдает должное Эггзи, не давят, но даже наоборот вызывают в памяти вид среднепрожаренного стейка с темно-красной сердцевиной и пробуждают аппетит. - По словам Роксаны, Вы подаете большие надежды. - Он обогнал ближайшего претендента почти на шесть секунд, - Роксана улыбается в свой бокал. - Газеты писали, что это просто фантастический результат. - Поздравляю. И сколько Вам заплатили? На секунду Эггзи даже опешивает от прямолинейности и неуместности вопроса. Даже если мистер Харт теперь его тесть, он все равно знает его не больше двух часов - слишком мало даже по американским меркам, чтобы спрашивать подобное. Он смотрит в лицо своему новоявленному родственнику, но тот все также безукоризненно, расслабленно вежлив, и только в глазах, темных от падающей на мистера Харта тени (на столе перед ним лежит широкий прямоугольник света и слепит глаза) Эггзи ловит лукавые искорки, похожие на томно перевивающихся в омуте чертей. - Хватило на поездку до отеля, компанию счастливых за меня друзей, объявившихся сразу после первых выпусков газет, и фетровую шляпку, - отвечает он с беспечной и наглой ухмылкой. В конце концов, он не собирается пасовать в этой игре, какой бы она не была. - Достойно. Но Вам стоит быть осторожнее. - С друзьями? Или Вы про номер пять на том восхитительном Роллс-Ройсе, что так очаровательно размазало по ограждению при вылете с трассы? - Если бы гонщики боялись скорости, все эти соревнования не имели бы никакого смысла, не правда ли? - мистер Харт мягко, почти покладисто улыбается. - Нет. Но современные американки и так уже выторговали себе право самим выбирать себе президентов, и день, когда они проедут по улицам Монте-Карло и выбьют победу из Ваших рук, кокетливо взмахнув амазонкой на прощание, остается лишь вопросом времени. - Если это сделает моя очаровательная жена, то я совсем, совсем не буду против. Боюсь, мне вообще придется постараться, чтобы только не проиграть ей так уж сильно. Рокси смеется и улыбается довольно, кладя ладонь ему на руку, и вновь кинув взгляд на мистера Харта, Эггзи видит, как еле заметная одобрительная улыбка трогает его губы. Он просит Лоуренса налить ему еще вина. Недурное вино, отмечает Эггзи, смотря, как переливается кровью христовой и красными водами Нила карминовая жидкость на просвет. Он выпил уже почти два бокала, а голова все такая же легкая, и ощутимо-вязкая сладость с горчинкой приятно оседает на языке. Марго, кажется?.. Эггзи спрашивает у мистера Харта. - Прекрасное вино, - говорит он. - Мои комплименты Вашему вкусу. Мистер Харт смотрит на него неожиданно цепким и уже не таким расслабленным взглядом прищуренных глаз. - Вы совершенно правы - марго. Благодарю. Мистер Харт чуть склоняет голову в знак признательности, а Рокси, покачивающая своим бокалом с чуть отстраненным видом, чуть поворачивается к нему и улыбается в знак того, что все просто отлично. - Роксана писала мне из Нью-Йорка, но у Вас явно явно не восточный акцент. Да и не западный, кажется, тоже? Откуда Вы, Эггзи? - спрашивает мистер Харт ровно в ту минуту, когда установившаяся тишина уже грозится стать неловкой. - Не тот и не другой, верно. Я вообще не бывал на морском побережье Америки до совершеннолетия, хоть и вырос у самой воды. Я из Чикаго, это средняя Америка. - И каков Чикаго на вид? Эггзи вспоминает Чикаго своего детства. Огни, отражающиеся в вялых водах Мичигана, бледных длинноволосых девушек, статно покачивающихся у лодок на корме, теплый ветер, колышущий их эфемерные эдвардианские платья, делающие их похожими на наяд, только что вышедших из лениво накатывающих на берег волн, и общее ощущение темной, порочной тайны, прячущейся где-то в плохо освещенных переулках, так что город был вечно как будто пьяный. Чикаго был похож на персонажа из классического английского романа, он был - юноша, загадочный и окутанный темным мистическим ореолом, носящий свой порок и сдерживающий его внутри до поры до времени, и этот порок осенял его черты некой пугающей, притягательной красотой. И Эггзи вспоминает Чикаго, встретивший его в двадцать первом, когда в волосах он еще чувствовал промозглый ветер Западного побережья, - Чикаго, гремящий на всю Америку гангстерскими перестрелками, и ночными шоу с до неприличия высоко задранными девичьими ножками, и спикизи, где полицейские перепивали мафиози на спор. Он вспоминает звуки выстрелов по ночам и пьяных девушек в переулках, с голыми руками и юбками, короткими настолько, что оттуда почти выглядывали коленки - младших сестренок тех самых нимф, которые какие-то семь-десять лет назад пересекали Мичиган. Чикаго раньше был похож на молодого пленительного юношу, сиятельного и восхищающего, а теперь превратился в его собственный портрет, старый и заплесневелый, покрытый язвами порока и болезней. Как они вообще пришли к этому? Как они позволили этому случиться, этой вакханалии жизнепрожигательства - и этой войне? Такое ощущение, что мир, только отошедший от бомбардировок и взрывов, стремительно и с наслаждением, с музыкой и подсветкой катится в пропасть, и Эггзи пересаживается на спортивные машины, чтобы не отставать от авангарда. - Милый, скучный городок, - наконец отмерев, говорит он против воли глухим голосом. - И люди все душевные и добрые. Буквально каждый не преминет угостить Вас либо стаканом бренди, либо пулей в лоб. - Действительно, - отвечает мистер Харт, чуть приподнимая брови, - просто мертвецки скучный город. Неудивительно, что Вы перебрались в Нью-Йорк. - А Вы неплохо разбираетесь в разновидностях американского акцента, мистер Харт. Это Ваш личный талант или он входит в негласный список приличествующих любому английскому джентльмену знаний и манер? - Боюсь, скоро подобное умение действительно может понадобиться каждому джентльмену в этих краях, - говорит мистер Харт, не отвечая, в общем-то, на вопрос, - так как моя дочь, кажется, обещает положить начало моде молодым англичанкам привозить американских гонщиков себе в мужья. - Что ж, Старому Свету не повредит вливание свежей крови, пока тромбы дряхлых стереотипов и предупреждений совсем не закупорили ей ток. - Крови, а не бензина и жажды наживы, которая у иных американцев течет вместо крови по венам. - Не думаю, что Америка может научить чему-то новому в плане наживы благородную Англию, столь милосердно продающую свободу за опий. Так они и разговаривают весь вечер, рискуя перейти опасную грань и каждый раз останавливаясь у самого края. Ситуация немного нервирует, даже несмотря на приятно щекочущий под ложечкой адреналин и наслаждение от подостренной беседы; не очень-то хочется в первый же день ссориться с отцом своей молодой жены, да к тому же еще и хозяином дома. Не то чтобы Эггзи тут на птичьих правах, но все же - как-то неловко. Пока наконец Эггзи не понимает - мистер Харт откровенно наслаждается происходящим, ему нравится балансировать на грани, доводить разговор до опасного градуса - и тут же сводить все на нет, и все время танцевать на ножах, как та бедная андерсоновская русалочка. Не так уж он прост, как кажется, думает Эггзи, хотя кому он врет, омут чертей тут издалека видно, смотреть долго нельзя - утопнешь; да и не испытывает мистер Харт к нему никакой неприязни, как стоило бы ожидать. В конце концов, Рокси ведь писала ему еще до свадьбы, что выходит замуж, он мог бы разразиться гневной тирадой, сам приехать в Нью-Йорк, сорвать церемонию. Вместо этого мистер Харт лишь написал в ответ очень вежливое, пусть и короткое, письмо, в котором выразил надежду, что Роксана познакомит его со своим избранником хоть когда-нибудь. Мистер Харт был... Эггзи не знал, каким он был, пытался и не мог подобрать слова, которое бы вмещало бы в себя столько разных понятий: "и странный", и "интересный", и "непонятный", и "даже опасный" - внутренним чутьем на краешке сознания. Это он и попытался донести до Рокси, когда чуть пошатываясь, хотя голова была все такая же легкая, - замечательное, ну просто восхитительное вино, и ведь он выпил всего три бокала, - заходил вместе с ней в выделенную им спальню. - Твой отец, он такой... - начал Эггзи, опять, как и днем, валясь на кровать, и замолк, не в силах подобрать слова. - Своеобразный? - пришла на помощь Рокси, присаживаясь рядом. По губам ее скользнула мягкая, но неожиданно грустная улыбка. - Да, я знаю. Я же говорила, он тебе понравится. Эггзи вновь задумался, какие отношения связывают этих двоих, оглядел со стороны эту маленькую и кажущуюся любому печальной от своей неполности семью из отца и дочери. Эггзи все время считал, что четыре года назад Рокси фактически сбежала в университет от не по-хорошему своеобразного, тяжелого отца, хоть и не знал, в чем именно это своеобразие проявлялось, - а у нее самой никогда не спрашивал, чтобы не бередить ненароком, - но теперь, видя, с какой нежностью и теплотой Рокси встречает отца и как легко ей в его обществе, он начал сомневаться: так уж ли мистер Харт виноват в том, что она сбежала? Да и сбежала ли вообще? - А у твоего отца острый язык, - сказал Эггзи вместо этого. - И ты ему ответил взаимностью, что, впрочем, папе только по душе. Я думаю, вы подружитесь. - Посмотрим. В любом случае, все прошло не так уж и плохо. Но вечер ведь еще совсем не окончен? - заговорщически ухмыляется Эггзи, утягивая ее за собой. В конце концов, нужно же оправдать их ссылку на другой конец особняка. - Заплутали, Эггзи? - говорит ему мистер Харт, когда Эггзи натыкается на него в одном из коридоров задней галереи особняка на верхнем этаже, выходящей окнами на длинный и ухоженный, залитый августовским солнцем сад и темнеющий вдали неровной каймой зубчатых елей лес. Он стоит перед одним из стрельчатых окон, скрестив руки на груди и отстраненно смотря на сад, и золотистые лучи ложатся на его ровно вытянутую фигуру так же идеально, как сидящий на нем костюм. Мистер Харт явно не желал быть прерванным незванным обществом, но выглядит все таким же благожелательно-вежливым и понимает, что забрести сюда Эггзи мог, и вправду только откровенно потерявшись. - В Вашем доме легко потеряться, мистер Харт, - улыбается Эггзи, вставая рядом с ним и с интересом оглядывая открывающийся из окна вид: подметенные гравиевые дорожки, нежно роняющие лепестки пионы и розы и яркие пятна георгинов, тихо покачивающие ветвями вязы, которые зимой будут протягивать к окну черные скрюченные пальцы. - Такое ощущение, будто его специально построили, чтобы замаривать невинных гостей голодом во всех этих бесчисленных переходах. - А что если так? Откуда Вам знать, для чего строился Грейсфелд-Холл и кем были его прежние хозяева? Эггзи поднимает взгляд и видит хитринку, залегшую в лучистых морщинках вокруг чужих глаз. - В любом случае, мне куда больше стоит опасаться нынешних. - А у Вас хорошо наточен язык, Эггзи, - слышит Эггзи в ответ и с удивленным почти смехом слышит в этой фразе отголоски собственных вчерашних слов. - Сложно даже представить, насколько острее он станет, если я и дальше буду скрещивать его с Вашим. Мистер Харт легко кивает головой в знак признательности за ответный комплимент, и если Эггзи и кажется тень улыбки, проскользнувшая по лицу напротив, то черти в чужих глазах определенно заинтересованно поднимают головы. - А не считая этой небольшой неприятности, как Вам Грейсфелд-Холл? - Если не потеряюсь окончательно - выше всяких похвал. - Думаю, у Вас будет еще много времени, чтобы освоиться и выучить каждый уголок. Как долго Вы с Роксаной планируете здесь оставаться? - Разве Рокси Вам не сказала? - А сами Вы не в курсе? - мистер Харт хитро улыбается уголками губ. Для истинно английского джентльмена, к тому же еще и хозяина такого огромного поместья со всеми его землями, у него оказывается неожиданно живое и подвижное лицо. Эггзи старается не всматриваться так уж откровенно и - да, он чуть-чуть восхищен. - До начала сезона. Рокси хотела поработать в тишине и уединении, подправить старые картины, нарисовать что-нибудь новое. А мой агент успеет до весны найти нам подходящую квартиру в Нью-Йорке. - Едва ли она найдет что-нибудь новое в пейзажах, сотню раз зарисованных ею с детства. Впрочем, теперь ей есть чьим свежим взглядом заново осмотреть привычные картины. - Боюсь, я не очень подхожу на эту роль, я и кисти-то ни разу в руках не держал. - Мы оба с Вами знаем, что Роксана - очень умная девушка и всегда отдает себе отчет в своих действиях - и в выборе мужа в том числе. Эггзи не находит, что ответить, да это, видимо, и не нужно, поэтому он вновь поворачивается к окну. На какое-то время повисает если не уютная, то в общем и не раздражающая тишина. - Два раза направо и вниз по лестнице, - вновь слышит он низкий голос мистера Харта сбоку, а потом тот проходит дальше по коридору и скрывается за поворотом. Когда пару секунд спустя Эггзи, не давая себе времени одуматься, разворачивается и идет за ним - в обратную от указанного направления сторону, - он натыкается на очередной длинный и узкий коридор с множеством потемневших от старости дверей по бокам - и совершенно пустой. Что за черт? - думает Эггзи. Да и где вообще находятся комнаты мистера Харта - кажется, как раз в этом крыле? Может, он живет где-нибудь в запертой тяжелым засовом каморке под крышей, и вправду заморенный голодом милыми родственничками, и веселья ради является Эггзи? Но Эггзи не милая проливающая слезы девушка, да и миндального дерева в саду не видать. Коридор тем временем все также невозможно и удручающе пуст. Как будто мистер Харт действительно растворился в воздухе или прошел сквозь стену. Не так уж тут и скучно, улыбается Эггзи сам себе, поворачивая направо, как ему и сказали; наоборот, с каждым днем все веселее, он бы даже сказал - все чудесатее и чудесатее.