Singing in the old bars, swinging with old stars, living for the fame

Спустя два дня после их приезда у них собираются гости. Начинается все утром, когда одна за другой, практически одновременно, с соответствующими записками о желании "прийти сегодня вечером на часок попить чаю в тесной теплой компании" к ним прибегают служанки от "мисс Морклей и мисс Хеттерс, сэр". Девицы семнадцати и восемнадцати лет из небольших соседствующих имений неподалеку от них, любезно поясняет Лоуренс недоуменно обернувшемуся к нему Эггзи. Мистер Харт, спускавшийся в этот момент к завтраку и наблюдавший всю картину с лестницы, кривит губы в презрительной улыбке, велит накрыть стол в большой зале и отправляет Лоуренса в город за продуктами, говоря, что это было лишь вежливое объявление о нападении, и к вечеру к ним нагрянут все близко и даже не очень живущие семейства. - Ладно, они хотя бы дали нам фору, - говорит Рокси, комкая записки в руках, - могли бы прийти в тот же вечер и даже не постесняться. - Нам стоит их за это поблагодарить? - Нет, они же просто не знали. Откуда им было знать, если я молчала, отец молчал, да и слуги в доме тоже знают молчанию цену, - Рокси ухмыляется. Эггзи хочется спросить, почему же она никому не сказала о своем возвращении. Испытывает ли она неуверенность... или стеснение? Эггзи молчит, позволяя Рокси разобраться самой - в конце концов, это ее родной дом и ее знакомые. Вечером ожидаемо начинается хаос. Машины - старые, первые еще форды - медленно подъезжают к крыльцу, но их не так уж много, вообще-то, по пальцам одной руки сосчитать можно - все живут не так уж и далеко и в приятный летний вечер не отказывают себе в прогулке. Первыми врываются в окружении собственного смеха те самые девицы с записками, мисс Хэттерс и мисс Морклей - они оказываются жутко шумными, болтливыми и не отлипающими друг от друга девушками, совсем юными еще, настолько похожими, что легко сошли бы за сестер, но это оттого, наверное, что им обеим с первого взгляда хочется выплеснуть шампанское, что разносят по зале на подносах, в лицо - чтобы подостыли. Особенно второй, Морклей, у которой на лбу написано, что она с радостью влезет в грязное исподнее, лишь бы выведать не менее грязную тайну. - ...не приедет. Его отец сказал, что он уехал то ли в Испанию, то ли в Исландию, - доносится до слуха Эггзи, когда эта самая Морклей - Молли - хватает Рокси за локоть и наклоняет к себе, произнося слова с таким видом, будто извиняется, не забывая при этом хихикать. - Это меня не касается. Я замужняя женщина, а ты, кажется, пытаешься позволить себе слишком много, - одергивает ее Рокси, и у Молли даже хватает воспитанности, чтобы изобразить на лице какую-то видимость пристыженности и отойти обратно к подружке. Эггзи посылает жене вопросительный взгляд, готовый прийти на помощь, но Рокси отвечает лишь ободрительной улыбкой, отрицательно качнув головой, и он вновь смотрит на гостей. Общество вокруг него едва ли можно назвать пестрым. Местные кумушки, матери достопочтимых семейств, с одинаковым выражением любезного интереса и скуки на лице, некоторые - с выводком детишек рядом, отличающиеся лишь фасоном причесок и расцветкой шалей на их плечах, рассредоточиваются по зале небольшими группками. Здесь не так уж много молодых лиц, отмечает про себя Эггзи, и уж тем более совсем нет парней, всего два, не считая его самого, равно как и мужчин. Впрочем, в этом нет ничего удивительного - все мужчины Европы сейчас собрались вместе в долинах Рейна и горах Италии и удобряют собой колосящиеся над ними цветы. Да и вообще почти нет их сверстников, не считая тех самых парней, лишь одна девушка, только вошедшая и раздающаяся вежливые поклоны на входе, подходит им по возрасту, в остальном из молодежи - только стайка вечно хихикающих девиц от шестнадцати до восемнадцати. И только эти девицы могут похвастаться следованием моде, пусть даже их слишком блестящие платья и слишком яркие губы и отдают сельской наивностью - на их фоне Рокси в своем оливковом платье с мягко покачивающими фестонами и переливающейся драпировкой на плечах, облитая светом Лонг-Айленда, выглядит Вифлеемской звездой, самолично сошедшей в хлев. Впрочем, двадцать четвертый - год, когда старшее поколение устает стоять в стороне от вакханалии, на которую им в свое время не хватило духу, но о которой они втайне мечтают до сих пор, пусть даже по ночам начинает разбивать подагра и мучает мигрень, и которую так беззастенчиво и бесстыдно творят сейчас их дети; так что пусть юбки у дам так же длинны, как и десять лет назад, декольте у уже давно не молодой миссис Хэттерс по глубине своей достойно самых громкошумящих клубов Нового Орлеана. И все это зарафинированное, десятилетиями скучающее в своем вакууме общество жадно наблюдает за каждым шагом Эггзи. Еще бы, их собственные кости уже давно блестят как начищенное столовое серебро от обоюдной перемывки, и все слухи и пересуды, доставаемые из шкафчика и тщательно протираемые перед завтраком вместе с тарелками, уже давно заговорены до дыр. Почтенные миссис смотрят на него брезгливо и горделиво, совсем чуть-чуть, приличия ради, пытаясь это скрыть, и Эггзи отвечает им самыми наглыми из своих ухмылок, так что они оскорбленно поджимают иссохшие раньше времени губы, а их дочки провожают его почти влюбленными глазами. - Руфус, Дигби, это мой муж - Эггзи. Эггзи - Руфус и Дигби, - с улыбкой представляет его Роксана тем самым парням, их ровесникам, запримеченным Эггзи ранее. - Эгги? - коверкает его имя один из них - Дигби - с разухабистой ухмылкой. - Эггзи, - ухмыляется он в ответ и пожимает его руку так, что тот сдавленно охает, и усмешка теперь крепится к нему очень тонкими ниточками. - А это Амелия, она очень славная, не обижай ее, - шутливо говорит Рокси, подводя его к девушке, наконец вырвавшейся из заслона общих знакомых на входе, и Эггзи наклоняется и целует ей руку. Амелия смотрит на него в ответ черными глазами на бледном лице, и столь же черные короткие волосы лежат двумя аккуратно загнутыми прядями у нее на скулах. Она красива какой-то томной, но отталкивающей, неживой красотой, бледная и тонкая, будто рыба. Такой бы русалкой быть, думает Эггзи, лежать утопленницей на берегу реки, а как только добрый путник подойдет к ней, чтобы помочь - утянуть его на дно. Эггзи чувствует себя несколько потерянно среди всех этих людей. Этому месту далеко до шалых и безумных вечеров на виллах Нью-Йорка, где все друг другу приятели, и все друг другу - никто, и где так легко затеряться в кутящей толпе. В этой зале все действительно близкие знакомые, связанные за века разной дальности кровными узами, и он, безусловно, кажется здесь лишним, выпирающим, инородным. Но он не одинок - Рокси тоже чувствует себя неуютно. Она не показывает вида, но Эггзи уже слишком к ней привык, он видит это в потирании указательного пальца о большой, в частом заправлении прядки за ухо. Слишком много времени прошло, хочется думать, что ее знакомые изменились слишком сильно, разъехались старые подружки, девочки, которых она видела еще угловатыми подростками, выросли в самостоятельных девушек, сменились новости, в конце концов, так что она уже с трудом может поддержать разговор - но это не так. Нет, здесь никогда ничего не меняется, здесь все такое же, как было десять, двадцать, тридцать лет назад, те же люди и те же разговоры; изменилась сама Рокси, теперь она сама - такое же потерянное, оторванное дитя, как и Эггзи, теперь она принадлежит Америке, гуляющему Восточному побережью, этому новому поколению, вечно пьяному и вечно безумному, отравленному собственной молодостью, и отчаянием, и войной. И они стоят вдвоем в лихорадочном блеске поколения джаза и дорогих машин, вдвоем против всех, и когда Эггзи в очередной раз чувствует ее тонкие пальцы на свое локте, он надевает на лицо одну из самых очаровательных своих улыбок, берет ее за руку и идет спасать от гостей. Монте-Карло, да. Да что вы, так, на прогулку вышел. Шестьдесят миль в час - нереально? Ну, я же говорю - на прогулку вышел. Эггзи смеется, и Эггзи сияет, Эггзи мил и обходителен, и все вокруг смотрят на него со смесью отчуждения и восхищения перед созданием новой эпохи, которое они не могут побороть, во взгляде, и Рокси излучает гордость всем своим телом. Но весь вечер Эггзи не может отделаться от какого-то неприятного, гнетущего ощущения. Это довлеющее, тяжелое присутствие некоего лишнего, не пришедшего человека, которого все знают и которого все ждут. Эггзи ощущает это в полных намеков кивках головы и переглядываниях, в перешептываниях и тычках локтей, во взглядах, что все, как один, направлены на него и еще больше - на Рокси. Так что он смотрит на гостей таким же настороженным взглядом, спрятанным за дежурной улыбкой, как и они на него, и поводит плечами, стремясь сбросить это ощущение. Впрочем, кое-что отвлекает его внимание куда больше. В противовес чьему-то незримому гнетущему присутствию - недостаток; что-то постоянно свербит на линии зрения и стремится упасть ему в глаза. Он ходит по зале, развлекая гостей и галантно участвуя в ничего не значащих и совершенно пустых беседах, единственная цель которых - вызнать о нем как можно больше, и такими пустыми их делают промахи мимо цели, и осматривает помещение, пытаясь понять, что же именно его отвлекает. И потом - да, вот оно. Хозяина дома нет среди гостей. Эггзи не заботился особо его местонахождением - все это время он думал, что мистер Харт где-то здесь, пропускает бокал чего-нибудь покрепче, чем шампанское, за разговор со старым знакомым в углу, оставив знакомство Эггзи с местным обществом его жене, или отдает распоряжения прислуге, или учтиво подает комплименты вместе с рукой дамам на лестнице у входа. И только сейчас, обнаружив, что нигде, даже в самом темном уголке комнаты, его нет, Эггзи осознает, что все это время искал его глазами. А Рокси весь вечер порхала по зале, облагораживая своим секундным присутствием каждую из маленьких группок, рассредоточенных в пространстве, не столько заново здороваясь со всеми старыми знакомыми, сколько прилежно исполняя роль хозяйки дома. И судя по тому, как уверенно и вольготно чувствует она себя в этой роли, управлять подобными вечерами ей доводится далеко не в первый раз. - Как поживает Ваш дорогой родитель, милая Роксана? - слышит Эггзи звенящий от довольства собственным величием голос какого-то лоснящегося мужчины лет за сорок, мистера Нордона или Гормана, что-то в этом роде, когда подходит к Рокси и мягко обнимает ее за талию. - Выше всяких похвал, благодарим за беспокойство. Он передает Вам свои наилучшие пожелания, мистер Норман. - Конечно же наилучшие, кто бы сомневался, - саркастически улыбается он в ответ. - Как и всегда, старый затворник, - смеется он слишком искусным на взгляд Эггзи смехом и поворачивается обратно к собеседнику, а Рокси уже тянет его, Эггзи, в другую часть залы. Теперь, стоит ему начать обращать внимание, все оставшееся время до него периодически доносится имя мистера Харта в перешептываниях и оживленных разговорах, когда Рокси нет рядом. До конца вечера Гарри Харт так и не спускается к гостям. Тихий звук удара мягко раскатывается по тяжелой дубовой поверхности, когда Эггзи стучит в дверь. - Войдите, - слышит он голос мистера Харта, приглушенный дверью, и нажимает на резную ручку. Кабинет мистера Харта находится в правом краю первого этажа, чуть дальше обеденной комнаты, где они собираются все вместе во время трапезы в окружении бордовых обоев, и по идее должен выходить окнами, - как догадывается Эггзи, хоть и не может этого видеть, - в сад, который они уже наблюдали недавно с верхней галереи. Комната убрана так же, как и весь дом - изысканно, но как-то тяжеловесно, слишком старинно и немножко громоздко. С темно-зеленых стен - вообще ко всему в этом доме можно добавить приставку "темно", как будто его хозяева не очень-то ладят со светом и теплом, - на него смотрят картины псовых охот в широких золоченных рамах; на этом, правда, охотничья тематика и заканчивается - никаких тебе пыльных чучел и оленьих голов, свисающих из-под потолка. На улице лучезарно льет золото солнце, неожиданно теплое и долгое для Англии с ее туманами и дождями, но тяжелые шторы переливчатого малахитового оттенка закрыты, и комната утопает в полумраке; только медовая пыль тихо вьется в двух широких лучах, косыми линиями падающих на пол. Вообще, вся комната аккуратно прибрана, Эггзи бы даже сказал - идеально чистая, но то ли от этого полумрака, усиливающегося общей темной обстановкой, то ли еще от чего-то, чему Эггзи пока не может найти определение, она кажется погрязшей в беспорядке, неуловимом глазу, если пытаться к нему приглядеться, но ощутимом чуть ли не кожей. Тем опрятнее, на контрасте, выглядит сам мистер Харт - безукоризненно выбрит, как и всегда, и также безукоризненно застегнут на все пуговицы чистой сорочки, белеющей из-под костюма-тройки, того глубокого, синеморского цвета, от которого так трудно оторвать взгляд - столь умиротворяюще-спокойно просто на него смотреть. Мистер Харт вообще всегда так небрежно-восхитительно выглядит в своих идеально отглаженных костюмах, тоже - темных, мрачных тонов, что Эггзи, которого, в общем-то, нельзя обвинить в неопрятности, в легком светлом костюме в полоску чувствует себя чуть ли не гаером, прибежавшим прямиком с ярмарки. - Что-то случилось? - мягко спрашивает его мистер Харт, отрываясь от утопания в огромном кожаном кресле и полумраке. В руках у него чашка с чаем, но Эггзи почему-то не может отделаться от мысли, что в нее подмешано что-то покрепче, хотя нет и следа бутылки, и даже запаха в воздухе не витает. Он не знает, что заставляет так думать: внутреннее чутье, или кровная связь с Чикаго, или близкое знакомство с Дином и его шайкой - но там правда, совершенно точно, что-то есть. - Именно это я и хотел спросить у Вас. Вас не было с гостями вчера вечером, да и сегодня утром Вы не спустились к завтраку - вот я и зашел справиться о Вашем самочувствии, мистер Харт. - О, не стоило беспокоиться, Эггзи, я в порядке. Просто законы гостеприимства диктуют мне делать все, что только в моих силах, чтобы гости были веселы и довольны, чем я и занимался, - отвечает ему мистер Харт с ироничной усмешкой и вновь игнорирует часть его слов, ту, что про завтрак. Эггзи начинает задумываться - так совпало или это черта характера мистера Харта - игнорировать все, что ему не нравится? - Что Вы имеете в виду? - Наши милые гости ведь сплетничали обо мне весь вечер, не так ли? Эггзи немного смущается, ему кажется неуместным подтверждать такое, но с секундной заминкой он все же кивает. - Не смущайтесь, Эггзи, - с неожиданно мягкой и теплой улыбкой прокатывает мистер Харт его имя на языке, - ведь гости не смущались. Успокойтесь, я вырос в этих краях, и я знаю этих людей. Вы еще поймете, что здесь это в порядке вещей, в конце концов, чем им еще заниматься, отупевающим от скуки и сознания собственной важности в своих каменных стенах. Осмелюсь предположить, что Вам вчера досталось куда больше, чем мне, - мистер Харт, в общем-то, не говорит ничего такого, но Эггзи начинает уплывать на волнах этого мягкого, располагающего к себе и наполненного уверенностью голоса. Дождавшись еще одного кивка, мистер Харт продолжает: - Что ж, приношу Вам свои извинения за них, больше ведь этого все равно никто не сделает. Как бы там ни было, как добрый хозяин, я должен был охранять веселье своих гостей, а это значило, что мне нужно было остаться наверху, чтобы позволить им вдоволь насладиться их премилой забавой. - "Премилая" - едва ли верное слово, - дергает Эггзи уголком губ, сам не зная, какую эмоцию желая выразить. - А по мне, так вполне подходит. Не вижу причин для волнения, Эггзи, Вы ведь не будете пытаться меня убедить, что в салонах Америки другие повадки? - и отвечает мягкой улыбкой на ту, с которой Эггзи покачивает головой, весело щуря глаза. - Просто здесь, возможно, это чуть больше бросается в глаза. Люди здесь не любят чужаков, хотя без чужаков им было бы совсем нечем заняться. - Вашими стараниями у них едва ли иссякнут темы для разговоров, - не может удержаться от поддевки Эггзи. - Сидите мрачным затворником в своей темной крепости и охраняете какие-то не менее темные тайны, пытаясь убедить окружающих, что это вежливость, а не боязнь разоблачения, заставляет Вас бежать от общества. Эггзи кажется, что подколка вышла за грани допустимого, но мистеру Харту, видимо, по нраву такая дерзость, и он благодушно усмехается. - Тайны? Нет, никаких тайн. Что мне скрывать? Как видите, беглых преступников я у себя не скрываю и в крови невинно убиенных младенцев не купаюсь. И даже никакой безумной жены в каморке под крышей, как Вы имели возможность убедиться, - показывает он зубы в улыбке. Ну, про младенцев - это еще доказать надо, - думает Эггзи в отместку, покрываясь легким румянцем. Он и вправду прошелся с первой еще, поверхностной вылазкой по особняку на следующий же после приезда день, когда еще наткнулся наверху на мистера Харта. Даже пару раз заглянул за портьеры - ну так, на всякий случай - и не нашел ничего; зато как минимум два раза умудрился напороться на Лоуренса, совершенно магическим образом появлявшегося в разных частях дома и смотревшегося на него мрачным немигающим взглядом, от которого Эггзи продирали совсем не мужественные мурашки - этот дворецкий вообще человек? Но одно дело разгуливать по чужим комнатам, даже если тебе иносказательно дали на это карт-бланш, а другое - быть вот так уличенным. - Привыкайте, Эггзи, - примирительно произносит мистер Харт, ставя ничью в их непродолжительной пикировке. - Вам еще не раз достанется, уже сейчас достается и будет еще много - на каждом завтраке и обеде в их прелестных поместьях. Хотя кое в чем Вы все же правы - в какой-то мере я действительно бегу от здешнего общества. Не имею никакого желания столь бессмысленно тратить свое время. Можете ли Вы мне сейчас сказать, о чем вчера шли разговоры? - Обо всем - и ни о чем. Совершенно пустая, никчемная болтовня. - Вы начинаете понимать суть, - склоняет голову мистер Харт в улыбке, чуть приподнимая брови, и отпивает из чашки, - а ведь в приятных беседах за чашечкой чая за дармовщинку у соседа здесь проходит большая часть времени, особенно зимой, когда все развлечения на свежем воздухе становятся недоступны. - Что же - здесь совсем нечем заняться? - Ну что Вы, здесь полным-полно занятий. Охота, политика и сплетни - круг интересов английского дворянства, которого оно свято придерживается еще со времен короля Якова. И не только это - ну, да Вам еще предоставится возможность испробовать все здешние увеселения. Боюсь, Вы переоценили свои силы - Вы едва ли продержитесь тут до весны. - И что же мне делать? - склоняет голову Эггзи в лукавой усмешке. - Пейте, Эггзи, - мистер Харт вновь делает глоток чая и улыбается такой светлой улыбкой, поднимая на него взгляд, что Эггзи почти готов увидить ямочки у него на щеках, и выглядит он настолько добродушно, настолько мило - Эггзи не может подобрать другого слова, кроме как славно, - пейте. Или бегите. Уже выходя из кабинета, Эггзи понимает, что в течение всего разговора он простоял на ногах: такой весь безукоризненно благовоспитанный и вежливый джентльмен Гарри Харт ни разу не предложил ему присесть - наверняка, совершенно сознательно. Если и есть во всем Грейсфелд-Холле хоть один призрак, то вот он - сидит в своем кабинете, весь мрачный и нелюдимый, с презрением чурающийся собственных соседей, окутанный тайной и мраком задернутых штор и свято блюдущий заветы какого-то одного ему известного рыцарства. Даже лучше, чем Симон де Кентервиль.