Тропою беглеца

«Дементоры не могли мне помешать. Это не было счастливым чувством, это была навязчивая идея, она придавала мне силы, проясняла ум…» Гарри Поттер и Узник Азкабана.

Он в Хогвартсе. В Хогвартсе. Мысль об этом билась в голове ежесекундно, заставляла заламывать руки, наворачивать круги по крохотной камере. Эта мысль пробралась в его не приносившие ни отдыха, ни успокоения сны, окрасила темно-серые, как мантии дементоров, облака отчаяния в ржаво-бурый цвет засохшей крови. В тот же цвет была выкрашена одна из лондонских улиц двенадцать лет назад. Он не помнил, да и не знал, как она называлась, но помнил кровь, залившую асфальт, кровь на телах еще живых и уже мертвых магглов. Тот цвет был в криках живых, в сыром осеннем воздухе. Он помнил, как вдохнул — и его смех тоже стал красным. Заключенный все нарезал круги по камере, человек обращался собакой, собака — человеком. Но даже переход из одного облика в другой не мог заглушить эту мысль. Он в Хогвартсе. И день, казавшийся прежде таким далеким, таким чужим, вставал перед глазами, словно все произошло пару минут назад. Будто он не носился по камере, а стоял на лондонской улице, смотрел на развороченный асфальт, искореженные тела магглов и смеялся. Правда, тогда, двенадцать лет назад, воронка и трупы для него отошли на второй план — как декорация к блестящему предательству. А вот что имело значение — так это лохмотья окровавленной мантии и кусочек плоти на ней. «Как ты мог, Сириус? Лили и Джеймс были нашими друзьями!..» Ему вменяли убийство двенадцати магглов и одного волшебника. Заключенный, услышав об этом, рассмеялся, правда уже не помнил, до, во время или после обвинения. На его совести было три смерти. Две — неумышленные, жертвы его наивности, его доверия. Одна — смерть предателя, лгуна, ублюдка, сдавшего Темному Лорду своего друга и его жену, устроившего взрыв в маггловском квартале, а после — покончившего с собой. Потому что тот всегда был слабаком, способным только бить исподтишка. Подлизой, пресмыкавшимся перед силой, не способным выдержать груз собственных поступков и жить в страхе перед неизбежным возмездием… Вот тут Заключенный ошибся. Предатель, сломавший ему жизнь, выжил. И теперь он в Хогвартсе. Когда ноги уставали настолько, что Заключенный падал без сил на холодный каменный пол камеры, он тянулся к койке, доставал из-под подушки вырванный лист газеты и вглядывался в снимок победителей какой-то дурацкой викторины: семейная пара средних лет, молодой мужчина с длинными, забранными в хвост волосами, да пятеро подростков. Подзаголовок заметки утверждал, что на снимке — семейство Уизли. Когда-то давно, в прошлой жизни, он был знаком с Артуром Уизли и его женой. Когда-то очень давно… На плече одного из подростков сидела крыса. Облезлая и старая, показавшаяся заключенному смутно знакомой, когда он читал эту заметку в первый раз. В какой-то момент изображение зверька на колдографии шевельнулось, выставив вперед лапу, на которой не хватало одного пальца. Мужчина не помнил, сколько времени разглядывал крысу, не веря своим глазам, но узнавая в потрепанном зверьке все новые и новые знакомые черты. В прошлой жизни он мог отличить одну крысу из тысячи бросив лишь мимолетный взгляд. «От него остался только палец!» У крысы не было пальца. Глаза крысы, отметки вокруг них, уши — одно чуть короче другого — все это было хорошо, очень хорошо знакомым. Он жив! После того, как эта мысль озарила потухший разум Заключенного, поселилась в черепной коробке, окрасив его мысли и сны в цвет засохшей крови, он расхохотался. Так как не хохотал ни в прежней жизни, ни в нынешней пародии на нее. Его дикий смех заставил замолкнуть полубезумных преступников из соседних камер, заставил стражей тюрьмы слететься на источник буйных эмоций. Дементоры высосали из него радость открытия и надежду на оправдание, надежду на выход из этого проклятого места. Но не смогли отобрать одну проклятую мысль, подпитывавшую другую, о которой Заключенный вспоминал все реже. Я невиновен. А он жив. И он в Хогвартсе В Хогвартсе. Потому что пятеро подростков, детей Артура Уизли, включая хозяина крысы, учатся в Хогвартсе. Так сказала газета. Газета говорила, что со дня смерти его друзей и предательства одной паршивой крысы, не способной даже набраться смелости, чтобы покончить с собой, прошло почти двенадцать лет. А это значит, что сын его друзей, враг его врага, тоже учится в Хогвартсе. Возможно, даже знаком с кем-то из детей Артура Уизли. Возможно, ночует в одной спальне с одним из убийц своих родителей, обернувшимся крысой на двенадцать лет. Заключенный не помнил, когда именно к досаждавшим его мыслям присоединилась та, что о побеге. Полубезумная и безнадежная, безрадостная, она крепла в мозгу, подпитываясь знанием о невиновности и засохшей кровью убитых магглов. И образом живого предателя. Заметка с фотографией семейства Уизли перекочевала из-под подушки во внутренний карман мантии Заключенного. Он ждал. Июльским утром тысяча девятьсот девяносто третьего года дементоры Азкабана разносили по камерам завтрак. Почувствовавший их приближение, пролежавший всю ночь без движения Сириус Блэк подобрался. Дверь в его камеру открылась. Будь у дементоров глаза, они бы увидели, как исхудавший мужчина с длинными спутанными волосами мгновенно обернулся черным псом, рванувшим легко и бесшумно, как призрак, мимо высоких фигур в темно-серых плащах. Пес чувствовал их замешательство — у заключенных при виде дементоров едва хватало сил на то, чтобы принять еду из их лап, и с Сириусом Блэком, прожившим в Азкабане почти двенадцать кошмарных лет должно было быть так же. Дементоры слепы. Они ничего не знали о мыслях Сириуса Блэка. И о том, что на месте Сириуса Блэка мог возникнуть Бродяга они тоже не знали. Пес бежал наугад, принюхиваясь, — туда, где воздух был чище и наполнен солью. Стражи, принесшие еду, были растеряны — даже демонам знакомы какие-то человеческие чувства. У Бродяги появился шанс. Подстегиваемый мыслью о том, что его враг в Хогвартсе рядом с сыном друга, Бродяга подбежал к тяжелой двери, за которой пахло морем. Заперто. Он взвыл от отчаяния. Мимо проплыл дементор. Почуял пса и недоуменно завис в воздухе. Шерсть на загривке Бродяги встала дыбом. Он принялся царапать дверь, встал на задние лапы, пытаясь нащупать щеколду или ручку, что-то, что могло помочь ему выбраться. А потом учуял сквозняк из комнаты, находившейся где-то поблизости. Бродяга пронесся мимо ошалевшего дементора, наткнулся на открытую дверь в комнату, в которой было что-то вроде склада с едой для заключенных. Еду привозили каждое утро специально инструктированные волшебники или же сквибы, сгружали запасы и отправлялись обратно на землю. В этой комнате было окно со щеколдой, зарешеченное. Расстояние между прутьями преодолеть мог ребенок. Или пес. Бродяга попытался лапой сдвинуть щеколду, опасаясь возвращаться к облику Блэка, уязвимому для дементоров. Они приближались, он чувствовал это по сгустившемуся в воздухе кошмарному холоду и запаху гнили. Видимо, удача была на стороне живых — щеколда была задвинута неплотно, псу удалось ее отодвинуть и лапами распахнуть створки окна. Труднее всего было просунуть голову. Пес до крови оцарапал себе морду о прутья решетки и едва не свернул шею, пока проделывал это. Однако ему удалось высунуть сначала морду, затем исхудавшее тело и кубарем свалиться на землю, ничего не повредив. Позади сгущался холод и туман. Стражи поняли: что-то пошло не так и устремились на поиски странного, нечеловеческого источника эмоций. Не теряя времени, Бродяга побежал к воде. В голове билась мысль о том, чтобы попытаться выплыть из мертвой зоны, а там — обернуться в человека и аппарировать на землю. Мысль безумная, самоубийственная, но иного выхода из ада не было. Черный пес с разбега вошел в ледяную воду и поплыл, стремясь оказаться как можно дальше от проклятого острова.