Всё будет хорошо

время убивало меня, потому что оно было неподвластно мне ©thornbird

Скорее всего, когда где-то там, на небесах, раздавали в красивых сумочках счастье, мне подсунули дерьмовый такой мешочек из сажи и пепла, перевязанный почти истлевшей бечёвкой. Про содержимое я, пожалуй, промолчу. У самой нет желания потрошить этот чёртов мешок. Как бы мне хотелось посмотреть в глаза тому продавцу, бросить мешок ему в лицо и завопить что есть сил: «Что я, мать твою, натворила в прошлой жизни?! Чем ты недоволен, черт бы тебя побрал?!». Но, увы, пока такой возможности не представилось... Затянувшись в очередной раз, я зашлась в надрывном кашле, выплёвывая из лёгких серые клубы никотинового дыма. Горло жутко саднило, а глаза слезились от сильного кашля, но, начав сигарету, я не могла её выбросить недокуренной. Просто потому, что каждая копейка у меня была на счету. Просто потому, что эту пачку я купила на последние деньги. А ещё потому, что за обшарпанной деревянной дверью, в сырой, пропахшей плесенью и мочой квартире, снова трахалась со своим очередным хахалем моя мать. Просто я не могла выносить этого. Не могла слушать, как скрипит под их сальными, вонючими телами кровать. Где когда-то давно, кажется, в прошлой жизни, папа любил обнимать маму и накрывать её тёплым пледом, когда та засыпала... Боже, как же давно это было... И мама так и не сумела оправиться после его смерти: запила, бросила работу и пошла на панель. Она была противна мне почти так же, как и вся эта чёртова жизнь. Уже с двенадцати лет мне приходилось самой зарабатывать нам на еду, помогая грузчикам разгружать вагоны или же попросту воровать. Все деньги я отдавала матери, а она их пропивала. И, наверное, именно в тот момент я возненавидела её всем сердцем. Но и сама я была не лучше: тратила деньги на такие родные и нужные мне сейчас сигареты (по три пачки в день). Только так я могла отвлечься, отгородиться от реальности хотя бы на короткое, но время. Время, когда голова приятно кружилась, а белый дым лентами обволакивал меня. Время, в которое я, наверное, была счастливой... Ещё одна затяжка, пока лёгкие не были заполнены до отказа. Снова надрывный сухой кашель, саднящее горло и разрывающиеся на части лёгкие. Во рту образовался противный сгусток, и, выплюнув его на грязные бетонные ступени, я обнаружила, что кровяных прожилок в слизи стало гораздо больше. Их с каждым разом становилось больше. И с каждым разом на расчёске оставалось всё больше волос, и, кажется, мне уже совершенно не нужна еда... Когда врачи в местной клинике сказали, что это явные симптомы рака лёгких, я в какой-то степени даже обрадовалась. «Может, скоро я попаду к тебе, папочка. Хотя, нет. Моя дорога стелется прямиком в Ад. Потому что, в отличие от тебя, я не верю в Бога. Прости, папочка. Прости». Когда на улице стемнело и зажглись фонари, а дверь нашей квартиры с противным скрипом распахнулась, я, вжавшись в стену под лестницей, прислушивалась к звукам: вот, мамин «ухажёр», шатаясь и обтираясь плечом о стену, медленно спускался вниз; вот, до выхода ему осталось всего несколько шагов, но по какой-то причине он остановился и, покачиваясь из стороны в сторону, застыл на месте. Сердце колотилось, словно заведённое, дыхание участилось, и я почувствовала, как лёгкие предательски сжались, а в горле начало саднить. Беспрерывный рваный кашель огласил первый этаж, и мужчина резко повернулся в мою сторону. ― А... Я-то думал, к-куда ты дела-ась, ― на подгибающихся ногах он зашагал ко мне, а я, задыхавшаяся от нахлынувшего кашля, не успела убежать... Не успела что-либо сделать, чтобы его грязные лапы не коснулись меня, моего тела, чтобы он не подошёл ко мне вплотную и не развернул лицом к стене. Хоть он и был в стельку пьян, но хватка у него была сильная настолько, что моя рука, которую он сжимал в своей ладони, онемела, а я зашлась в жалобном крике и в просьбах отпустить меня, оставить в покое. Но эту тварь, похоже, только заводили мои стенания. Тогда я решила, что не дам ему такого удовольствия. Плотно сжав губы и зажмурившись, я опёрлась руками о стену и просто поддавалась его движениям. Когда он спустил с меня штаны, когда грубо стал сминать грудь и кусать плечи, когда ремень его штанов упал на пол, я продолжала молчать, до крови кусая нижнюю губу, и молиться, молиться, молиться. Потому что ничего не оставалось. Потому что именно сейчас этот самый Бог был очень нужен мне. Его противная ладонь сжала ягодицу, и я почувствовала, как к горлу подступила рвота, а кожа словно вспыхнула, по щекам потекли горячие слёзы отчаяния. В который раз я уже позволяю этим тварям вбиваться в меня?! В который раз?! В который раз они оставляют на моём теле синяки?! В который раз я позволяю им рвать мою и без того истлевшую душу?! Уже и не вспомнить... Он сжимал в руках мою грудь и облизывал щёки, обдавая меня своим мерзким дыханием. Его скользкая плоть упиралась прямо мне в ягодицы, и я сильнее сжала губы, дышать стало неимоверно тяжело, словно лёгкие свинцом заполнили. Колени тряслись, а по щекам струились слёзы. Когда он, схватив меня за волосы, потянул на себя и резким толчком вошёл в меня, даже тогда я молчала. Потому что... потому что кричать бесполезно. Потому что людей, как таковых, не существует. Это давно вымерший вид. И никто не выйдет на помощь, никто не оттолкнёт эту скотину. А я... а мне оставалось только молчать. Потому что я сильная. Потому что... потому что. Кожа на ладонях была ободрана, бёдра болезненно горели, колени отчаянно тряслись, а душа была разорвана в клочья. Когда он, подняв всю свою одежду ушёл, оставив меня лежать на холодном бетонном полу, я тихо всхлипывала, не в силах пошевелиться. Каждое движение напоминало мне о том, что минутой ранее моё тело трогала своими ручищами эта падла. И хоть подобное случалось почти каждый вечер, всё внутри меня сжималось в маленький колючий комок из ненависти к самой себе. Я не могла ничего сделать, не было смысла сопротивляться сегодня, если завтра всё равно всё повторится. Всё. В точности до мельчайших подробностей. Я не могла уйти далеко от дома, когда моя мать была не одна. Потому что однажды, когда очередной её мужчина остался чем-то недоволен, он избил её так, что неделю она не могла пошевелиться. И если бы не я, то он убил бы её... И с того момента я поклялась самой себе, что ни за что не позволю этому случиться снова. Я, как собака, ждала под дверью в подъезде, прислушиваясь к звукам в квартире. Потому что мама ― единственный родной человек, и я обязана защитить её. Когда открыла дверь, в нос тут же ударила тяжёлая и вонючая смесь из запахов спирта и давно немытых тел. В комнате, лёжа на постели, тяжело дышала мама. Её когда-то ясные глаза теперь были пустыми глазницами, которые неотрывно смотрели на меня. По коже пробежались мурашки, а в горле снова запершило. Я сжала шею ладонью, сдерживая рвущийся наружу кашель, и, опустив взгляд, направилась на кухню. ― Ты бы сходила к врачу, не нравится мне твой кашель, ― донёсся из комнаты осипший голос. Я лишь поморщилась и захлопнула дверь, чтобы не слышать её слов. Мне не нужны её советы. Сама справлюсь. Большое окно завешено серыми полотенцами, на стенах почти не осталось обоев, а с грязного потолка на проводах свисала лампа. Когда я включила свет, по узкому уродливому столу в разные стороны разбежались тараканы. Шумно вздохнув и плотно сжав губы, я поборола в себе отвращение и опустилась на раскладушку возле стены, забравшись на неё с ногами. Боже, когда же это закончится? Когда?.. ― Эй, Лира, сходи в аптеку, купи таблеток от головной боли, ― открыв дверь, сказала мама. ― Если у тебя есть бабки, то я схожу. ― У тебя есть. Где-то же ты шлялась весь день, работала небось, ― на её жёлтом лице появилось что-то вроде ухмылки. Её вонючее тело опустилось на стул напротив меня, а блестящие от выпитого глаза смотрели прямо на меня. ― Нет у меня денег. Я, так же как ты, трахалась весь день с мужиками. Так что, пардон, ― не поднимая взгляда на маму, тихо проговорила я, надеясь, что она не услышала. Но мгновение спустя она вскочила на ноги и, схватив меня за волосы, потянула на себя, что-то громко высказывая мне. Я не слышала. Меня снова одолел кашель. Перед глазами всё завертелось, и раздражающие цветные круги заметались в разные стороны. А мама всё продолжала орать на меня и больно бить по щекам. В какой-то момент я поняла, что этот человек вовсе не моя мама. Она была ею когда-то давно, но перестала в тот момент, когда на заколоченный гроб, где лежал папа, посыпались первые комья земли. Всё слилось в единую какофонию из звуков и красок, я задыхалась от нехватки кислорода и захлёбывалась слезами. Икры свела судорога, и я, зажмурившись, рывком вырвалась из ладоней этой женщины, оставив в них клок чёрных волос. Какое-то странное липкое чувство заволокло моё сознание, и, когда она в очередной раз попыталась ударить меня, я схватила стоящую на полу бутылку и, разбив её о дверной косяк, выставила перед собой. Женщина остановилась и, слегка пошатываясь, посмотрела на меня своими пустым взглядом. ― Я тебя ненавижу! Сдохни в муках, тварь! На секунду мне показалось, что в её глазах промелькнуло что-то сродни сожалению, но лишь на секунду. Бросив ей под ноги разбитую бутылку, я выбежала из квартиры, поклявшись самой себе, что никогда не вернусь сюда. Ни за что.