Всё будет хорошо

Душно до такой степени, что голова шла кругом, в глазах плясали разноцветные круги, а лёгкие то и дело сжимались, разрываясь от сильного сухого кашля. Я уже второй день сидела в подвальчике, где воняло так, словно кто-то сдох, и его разлагающийся труп валялся где-то в углу. Кирпичные стены были покрыты какой-то слизью, и я предпочитала не задумываться над тем, что это такое. Тряпки, на которых я спала, пропитались вонючей водой, что капала с труб и застаивалась в этом подвале. Уже два дня я не выходила на улицу. И даже есть мне не хотелось. Но безумно хотелось пить и свежего воздуха... Но я боялась... Мне было страшно. Страшно далеко уходить от дома, потому что там, в квартире, мама. И к ней продолжали приходить какие-то мужчины. Сердце стучало быстро-быстро, когда они, громко хлопая дверью, уходили. Я боролась с желанием вернуться к матери, проверить, жива ли она. Мне снились кошмары о том, как её избивают и пинают, как кровь багровой лужей растекается по полу, как мама застывает в неестественной позе, а тот, кто убил её, уходит, громко хлопая дверью... Я просыпалась. Часто дышала, снова заходилась в кашле, а слёз не было. Было только давящее чувство в груди, словно чем-то тяжёлым придавили. И я, откинувшись на стену, думала о том, где бы достать сигареты. И руки начинали дрожать, а зубы плотно смыкались, когда икры сводила судорога. Тихо капает из заржавелых труб вода, удушливый смог окутал меня в свои объятия, и меня начало тошнить. Свернувшись на полу калачиком, я сжимала живот, потому что так он почти не болел. Тонкая серая футболка пахла мочой и неприятно липла к телу. Кроссовки, в которых ступни, в прямом смысле, варились, я сняла и отбросила куда-то в сторону. Душно. Невероятно душно. Это лето было по-настоящему жестоко: подарило мне рак лёгких, отняло силы и сейчас потихоньку убивало меня, душило влажными подвальными лентами. А я... Нет, не хотела я умирать. Мысли о том, что мне всего семнадцать; что я ни разу в своей жизни не целовалась, что я никогда-никогда не влюблялась... Мысли об этом грызли меня. И я отчаянно не хотела умирать. И пусть... Пусть эта жизнь погрузила меня на дно. Пусть я смертельно больна. Пусть я медленно, но верно падаю в пропасть. Но умирать здесь, задушенной подвальным смогом, я не хотела. Нет. Я не так хотела умереть. Я... Я хотела... Я хочу жить...

***

Кажется, что дневная духота отступила и отдала пост вечерней летней свежести. Я это чувствовала. И это невероятное ощущение ― чувствовать! Как на шее не скручиваются противные щупальца, намереваясь задушить, как что-то лёгкое касается тела, прохладный ветер ласкает щёки. На секунду я задержала дыхание. Такое не может существовать здесь: в тёмном, вонючем подвале, на полу которого лежу я ― не менее грязное, почти мёртвое существо. Но веки только крепче смыкались, не позволяя открыть глаза, чтобы увидеть, что я явно нахожусь в другом месте. Потому что со всех сторон слышались приглушённые голоса, тихий смех, звон, шум проезжающих машин и противный скрип, за которым последовало громкое: ― Кто привёл её сюда?! ― я невольно вздрогнула и сжалась. По коже пробежались мурашки, а легкие, как бывает всегда, когда я задерживаю дыхание, неприятно сжались, готовые извергнуть наружу слизь и кровь. Я снова зашлась в сухом кашле. Из-за него не услышала то, как кто-то приблизился ко мне, но почувствовала, как кто-то грубо пихнул меня в живот. ― Эй, какого чёрта?! Перестань бациллами плеваться! Вставай и проваливай отсюда. ― Голос был низким, и он явно принадлежал парню с заложенным носом. Я снова попыталась открыть глаза, но получалось это очень сложно. И наконец я поняла, что они слиплись из-за засохшей слизи, и пока их не промоешь, они не откроются... ― Оставь её, ты видишь, девчонке плохо. ― Второй голос был мягким, мальчишечьим и мелодичным. Я невольно улыбнулась. Такой приятный голос ласкал слух. Отчего-то подумала, что обладатель этого голоса замечательно поёт, и даже попыталась представить, но ещё один пинок в живот заставил всё в голове пойти чёрно-белой рябью. Кажется, я заплакала... ― Блять, не трогай её! С каких пор ты стал такой падлой, Ифань?! ― Обладатель приятного голоса, кажется, подошёл ближе. И я почувствовала сигаретный запах. Руки тут же затряслись, а во рту образовалась слюна. Сколько же я уже не курила? ― Ты слепой? Не видишь, что она кровью харкает?! Она нас всех здесь заразит этим. Пусть сваливает отсюда, подыхает в другом месте. Ей недолго осталось. ― От последних слов всё внутри меня сжалось и ощетинилось. Слёзы скатывались по лицу и скапливались на чём-то мягком, от чего лежать на этом было уже неприятно. Хотелось встать и врезать этому парню с забитым носом. Но что и говорить, когда я даже глаза открыть не могу. ― Иди сам подохни где-нибудь в канаве, ― ответил обладатель приятного голоса, и я почувствовала, как к руке прикоснулось что-то тёплое, а потом мои пальцы переплелись с чьими-то. Сердце забилось быстро-быстро, а дыхание оборвалось, от чего я резко распахнула мокрые от слёз глаза. Всё пошло фиолетовыми волнами вперемешку с яркими белыми пятнами. Я стала часто моргать, и пальцы, которые сейчас держали мою руку, сжались сильнее. По руке и сразу к сердцу. Может, я всё-таки умру, успев полюбить?.. ― О, очнулась, ― фыркнул кто-то рядом. ― Эй, как ты? ― уже другой голос: сиплый, прямо как у меня. ― Мы думали, что ты уже подохла. Валялась здесь три дня и не шевелилась, пока Ифань не пришёл. Если бы не твой душераздирающий кашель, Сехун уже давно вынес бы тебя на помойку. Протерев глаза и подавив зевоту, я, опираясь на чью-то тёплую руку, медленно поднялась. Меня слегка пошатывало, а картинка перед глазами была очень мутной, что лиц, которые по очереди заглядывали мне в глаза, было не различить. Повернув голову налево, я увидела перед собой такое же размытое пятно, но со временем картинка обрела чёткость. И первое, что я увидела ― это губы. Губы с чуть поднятыми вверх уголками. Улыбающиеся губы. В трещинках, с ободранной кожей. А потом нос: самый обычный нос. И глаза. Чуть прищуренные в улыбке, внешние уголочки чуть подняты вверх, радужка ― цвета весенней грязи с какими-то зелёными вкраплениями. Короткие и наверняка жёсткие ресницы. А потом всё объединилось в один портрет: угловатые формы, впалые щёки, бледная кожа, и на фоне всего этого ― добрая улыбка и самые обычные глаза с зелёными крапинками в радужке. И смотрели они прямо на меня. На моё уродливое лицо. На мои сальные, давно немытые волосы. Я отвернулась и резко выдернула руку, смутившись от самой себя. ― Смотри-ка, Чен, ты смутил нашу гостью! ― справа кто-то громко заржал, я повернулась и увидела, как пополам согнулся высокий парень в выцветшей синей футболке и в рваных джинсах. В его пальцах что-то дымилось, и во рту у меня снова образовалась слюна. ― М-можно? ― прохрипела я, протягивая руку к стоящему с сигаретой парню. Тот, с приятным голосом, Чен, заглянул мне в лицо, и его глаза обеспокоенно уставились в мои. ― Что? ― Ты куришь? ― в его голосе было столько горечи и осуждения во взгляде, что я отвела взгляд. ― Держи, подруга, ― протянул сигарету парень. А Чен резко от меня отодвинулся. ― Правильно. Только эта вещь помогает избавиться от дерьма, что плавает в груди, ― смотря куда-то вдаль, протянул он и зевнул. Дрожащими губами я сжала сигарету и вдохнула... Тёплая волна прокатилась по всему телу и ударила в голову. Я закашлялась, будто курила в первый раз, но это было так великолепно! Затягивалась снова и ещё раз, и ещё. ― Эй, отдай, эта ― последняя, ― парень сжал пальцы на моём запястье, и мне пришлось вернуть ему сигарету. Но уже стало лучше, уже нет того тянущего чувства в груди. ― Меня Чанёлем зовут, для друзей просто Чан. Тебя как? ― Лира, ― голос был осипшим, говорить было тяжело. Но мне определённо нравился этот парень. Мне хотелось ответить ему. ― А этот малой, ― он указал на стоявшего около бетонной стены высокого парня с банкой чего-то в руке, ― Сехун. Это он тебя сюда притащил, сказал, что ты орала в каком-то подвале, будто тебя резали. ― Чанёль усмехнулся, а Сехун, допив содержимое банки, выбросил её в сторону. ― Вот этот, монах наш, Чондэ или просто Чен. Он тут охранял тебя, будто от тебя зависела его жизнь. ― Я снова посмотрела на его улыбку, а он поднялся на ноги и ушёл куда-то, даже не посмотрев на меня. ― Говорю же, святоша. Видите ли, не нравится ему, что мы к сигареткам прикладываемся. Ну, а как по-другому то? Но ты не обращай на него внимания, ― Чанёль ткнул меня в плечо и, усевшись рядом, заржал. ― Бэк только что ушёл. Небось, опять с Ифанем трахаются, ― он поморщился, а я удивлённо на него посмотрела. ― В смысле? Ифань же тоже парень?.. ― И что? У парней тоже дырки есть, ― он снова заржал, а мне показалось, что он явно под наркотиком. Уж больно он активный, и глаза с нездоровым блеском. ― Гадость. ― Да ладно. Не такая уж и гадость. Если бабы долго нет, то наш красавчик Бэкхён ― отличный заменитель, ― Чанёль облизнул пересохшие губы, а я поморщилась. Он отвратителен. ― Ему хоть самому нравится? ― А хрен его знает. Если ебётся, ещё и стонет, как сучка ― значит нравится, наверное. А вообще, есть-то ему хочется и покровительство ему нужно. А то его бы в нашем районе уже давно сделали мальчиком-давалкой. Здесь таких любят... ― В вашем районе?.. ― Ну да. Тебе здесь тоже несладко придётся. Так что не высовывайся, пока Ифань не решил, что с тобой делать. ― Он у вас тут главный? ― Ага. Крыша наша, ― и он снова заржал, смяв в ладони недокуренную сигарету. ― Ну ты не переживай, тебя он в койку не потянет. Его бабы не привлекают. ― Мне сразу стало лучше. А где мы сейчас? ― спросила я, осматриваясь. Вокруг серые бетонные стены с торчащими из них балками. Потолка и ламп нет. Всё освещается посредством фонаря на улице. На полу, таком же бетонном, валяются огромные глыбы, какие-то тряпки, вещи и куча разного мусора. У дальней стены есть отверстие, ведущее, скорее всего, в другое помещение, где что-то тускло мерцает. ― Это заброшенный детский дом. Наш дом. Завтра проведём тебе экскурсию, ― протянул Чанёль и лёг на пол. В его словах было столько неподдельной грусти, когда он произнёс слово «дом». Я тут же вспомнила маму. Как она там? Боже... Хоть бы она была жива. Мы молчали. И в повисшей тишине я услышала тихие стоны из другой комнаты. Свет там дрожал, и я подумала о том, что там, наверное, тот самый Бэкхён с Ифанем. И посмотрела на Чанёля. Он лежал на боку, внимательно смотря в ту комнату, и хмурился, но когда увидел, что я смотрю на него, отвернулся. ― Раздражает, ― пробубнил он. ― Ты ложись, отдыхай. А я пойду, прогуляюсь немного. Если что понадобится, обратись к Сехуну, ― я посмотрела на сидящего под окном парня, что тихо что-то строил из камешков. Чанёль тяжело поднялся и пошёл к выходу. Мне стало не по себе, когда он вышел. На меня нахлынул запоздалый страх. Что я здесь делаю? Почему я здесь? И кто все эти парни? А вдруг... нет. Об этом даже думать не хотелось. Всё-таки, Чанёль был дружелюбным, и опасным он не казался. А Чен ― и подавно. Только от этого Сехуна веяло какой-то неприкрытой злобой. Он подолгу исподлобья смотрел куда-то в пустоту, а потом снова принимался строить что-то из камушков. За всё то время, что я в сознании, он не произнёс ни слова. И от этого становилось ещё страшнее. Хотя, это же именно он вытащил меня из того подавала, принёс сюда... От тяжёлых мыслей, на меня накатила усталость. Я аккуратно опустилась на тряпку, что лежала на полу и свернулась калачиком. На мне была очень большая зелёная футболка и олимпийка, а на ногах ― шлёпанцы. Было удобно и отчего-то стало очень хорошо. Только когда я уже провалилась в бездну Морфея, пришла запоздалая мысль: «Кто же меня переодевал?».