Всё будет хорошо

Костёр погас. Тут же стало тихо, и длинные чёрные тени начали пожирать помещение, утонувшее в синем цвете ночи. По пустынной комнате носились непонятные звуки, вбиваясь в потрескавшиеся стены и снося с них штукатурку, которая с глухим звоном обваливалась на пол. Этот дом жил своей жизнью. И сейчас он неумолимо старел, потихоньку умирал. Как и я. Горячие слёзы всё ещё стекали по щекам, падали вниз, оседая на полу вместе с пылью. Отвращение к самой себе поселилось где-то в районе живота и распространяло свои споры по всему телу, заставляя его трястись, а кожу покрываться липким потом. Длинные, немытые волосы лезли в рот, и я откидывала их за спину, чтобы не чувствовать этот зловонный запах помойного дна, в котором я находилась. Но всё бесполезно. Я уже полна его запахов, я стала частью этого проклятого места. И так не хотелось снова надевать на себя одежду, вдыхать этот отвратительный запах, но холод был настойчивее моего нежелания. Надев футболку, я поёжилась, когда холодная ткань прошлась по моему телу. Но чанёлевскую куртку я продолжала настойчиво игнорировать. С каждой минутой становилось холоднее. Всё тепло, которое было здесь, уходило за стены, сдуваемое холодным ночным ветром. Он пробирался через выбитое окно и свободно бродил по комнате, скрипя старыми половицами. Проходился по моей спине, заставляя невольно ёжиться и сильнее вжиматься в угол. Мыслей не было. Не было ничего. Только раздувающийся внутри пузырь одиночества и тоски. И в памяти проскользнуло невероятно тёплое слово «папа». Я скучала по нему. Если бы он был… он бы никому не позволил коснуться меня. Он бы не дал мне оказаться в этом месте. Он бы обнял прямо сейчас и увёл из этого места. Так хотелось быть слабой, знать, что в любую минуту меня защитят. Но, увы, это останется лишь мечтой. — Эй, кто здесь? — Голос мягкий, обволакивающий тускнеющее сознание тёплым шарфом. Я узнала его, это был тот самый Бэкхён. — Эй! — Мне хотелось, чтобы он заметил меня, чтобы посидел рядом. И тогда я тихо всхлипнула и тут же услышала шаги в свою сторону. Он был в растянутой майке и каких-то штанах, но даже в этом он был восхитителен, если такое слово уместно в подобном месте. На ум пришла мысль, что мы не нищие, не бездомные. Мы — потерянные, выброшенные. Мы — не бомжи, в которых уже нет красоты, но уже на полпути к ним… Парень молча встал передо мной, и я ощущала на себе его взгляд. Ну же, сядь рядом, пожалуйста. Но он продолжал просто стоять, а затем и вовсе развернулся и ушёл. Но через минуту вернулся, и я ощутила, как на плечи легло что-то тяжёлое и мягкое. Выцветшее покрывало пахло плесенью, но грело и защищало от холода. Внезапно глаза наполнились слезами, хотелось наклониться вперёд и обнять присевшего напротив Бэкхёна и плакать, плакать, плакать. И он, будто прочитав мои мысли, положил свою худенькую ладонь мне на макушку и заглянул в глаза. — Тоже не спится? — хмыкнул он, пододвинувшись ближе, — я знаю хорошее лекарство от бессонницы. Хочешь, поделюсь? — парень улыбался, от чего его глаза превратилась в маленькие щёлочки. Я робко кивнула и тут же почувствовала его ладонь на моём плече. — Вставай и укутайся в плед, нам предстоит выйти на улицу. — Зачем? — хриплым голосом спросила я, с трудом затёкшими ногами. — Как зачем? За лекарством. — В аптеку? — Ну, если у тебя есть баблишко, то можно и в аптеку. — А куда тогда? — По-моему, ты задаёшь слишком много вопросов, — выдохнул Бэкхён, отпирая входную дверь, — сейчас сама всё увидишь. Я только тихо выдохнула и поёжилась, когда парень открыл дверь и первый вышел на тёмную обшарпанную улицу. Холод тут же заскользил по ступням в изношенных кроссовках вверх по ногам и по всему телу. Нехотя шагнув за порог, я услышала, как громко захлопнулась за спиной дверь, и почувствовала невероятное облегчение. Будто дом давил на меня, а сейчас ему пришлось меня отпустить, потому что не мог дотянуться, пока я стояла на улице. Как-то разом отступили все чувства. Осталось только невероятное ощущение лёгкости. Я глубоко вдохнула и шумно выдохнула, отчего горло тут же свело, но кашель так и не вырвался наружу. — Идёшь? — спросил Бэкхён, шагая по узкой аллее, которая вела за наш дом. Встрепенувшись, я подобрала скатившийся с плеч плед и побежала вслед за парнем. — А тебе не холодно? — тихо спросила я, покосившись на тонкую майку, которая висела на хрупких плечах. — Нет. — И всё же, куда мы идём? — Увидишь. — А вдруг ты собрался сдать меня кому-нибудь в рабство? Или продать на органы? — Ну, ты же пошла со мной. В любом случае, поздно уже что-либо спрашивать. А вдруг мы уже на полпути к месту, где я изнасилую тебя, а потом расчленю? — Мы в двух шагах от дома, — фыркнула я, обрадованная тем, что Бэкхён поддержал мою шутку. — Вон там есть сарай. И даже если ты будешь кричать, то никто тебя не услышит, а если услышит, то всё равно никто не поможет, — меланхолично ответил парень, свернув в противоположную сторону от строения, очертания которого виднелись в синей мгле. — Тогда ты перепутал дороги. — Я решил продать тебя в рабство. — Кому? — Пока ещё не решил. Тому же Чонину. — Я резко остановилась. От воспоминаний дневной давности свело икры, а колени стали ватными. Бэкхён обернулся, и я увидела на его лице усмешку. — Нихера не смешно. — А по-моему, очень даже. Горло тут же свело от обиды. Резко развернувшись, я зашагала обратно к дому. Отчего-то хотелось, чтобы Бэкхён пошёл следом, извинился за неудачную шутку, но он, по-видимому, стоял на месте или пошёл дальше. Остановившись перед дверью, я осмотрелась и лишь утвердилась в мысли. Но возвращаться под натиск этого дома не хотелось. Плотнее укутавшись в плед, я села на обвалившиеся ступени и, закрыв глаза, представила образ папы. Его тёплую и любящую улыбку, широкие и родные ладони, глубокий и добрый голос. Сердце защемило от той самой бесцветной тоски. Когда ты думаешь о хорошем и, кажется, что становится теплее, но понимаешь, что этого «хорошего» больше никогда не настанет. От этой мысли по коже пробежались мурашки, а шею свело от подступающих слёз. Так хотелось вновь оказаться в детстве, когда все дорогие мне люди были со мной, когда, возвращаясь домой, в нос бил не запах мочи и затхлости, а обволакивал родной домашний запах. На кухне всегда тихо гремела посуда — это мама готовила ужин, а в гостиной шумел телевизор — там папа сосредоточенно слушал новости, но, увидев меня, тут же вставал с кресла и обнимал крепко-крепко, что кости трещали… Казалось, это было так давно. Будто много лет спустя, я переродилась уже на последней ступеньке, которая оставалась до смерти, но помнила свою счастливую прошлую жизнь… — Ну ладно, признаю, плохая шутка, — я вздрогнула, услышав голос Бэкхёна, но тут же обрадовалась, что он всё-таки пришёл ко мне. — Я так отвык от того, что у людей есть чувства. Привык к вечному похуизму со стороны моих друзей. Ну, знаешь, когда живёшь в этом месте херову кучу времени, все твои чувства атрофируются. Остаются только потребности, типа: как бы не сдохнуть от голода, как бы не очнуться изнасилованным в подворотне или вообще не очнуться. Со временем ты тоже вольёшься в наш ритм. — А если я не хочу вливаться в этот ваш ритм? — зло спросила я, поднявшись на ноги. — Если я вообще не хочу оставаться в этом месте? — Тогда какого чёрта ты здесь вообще делаешь? — насмешливо спросил парень, глядя куда-то в сторону. — Меня вынудила жизнь. — Фу, как пафосно, — усмехнулся Бэкхён, — а знаешь, если бы ты реально не хотела сейчас находиться в этом месте, то ни за что бы здесь не оказалась. — Я хмыкнула, покачав головой. — Хочешь сказать, что я всегда горела желанием оказаться на помойке? — Откуда мне знать, какие желания тебя одолевают? Просто делаю выводы. — И к чему привели твои выводы? — насмешливо спросила я, с вызовом посмотрев на совершенно спокойного Бэка. — К тому, что ты своими же конечностями привела себя в эту дыру, — выдохнул он и посмотрел на меня. — Как?! — голос дрожал, — как, чёрт побери, я могла сама сюда себя привести?! Да я бы ни за что в жизни по своей воле не пришла сюда! — во мне кипели негодование и злость. — Что за чушь ты несёшь? — Думай, что хочешь. Но никто не вынуждал тебя сейчас стоять в этом болоте. Ты своими руками загубила свою жизнь. Да, ты будешь винить каких-нибудь других людей, будешь винить жизнь и говорить то, что судьба несправедлива к тебе. Ты будешь до последнего думать, что выхода не было, и тебе пришлось очутиться здесь. Но выбор и выход есть всегда. Ты могла бы выбрать для себя лучшую жизнь, но только лишь мечтала о ней и нифига ничего не делала. Только ныла и жаловалась на то, как тебе плохо и какая ты несчастная. — Он говорил спокойно, и в глазах его не было никаких эмоций. Чувство, будто он рассказывал это людям каждый день, и ему самому надоели эти слова. — Тогда, хочешь сказать, что и ты сам себя сюда привёл? — устало спросила я, не переставая следить за Бэкхёном, за тем, как он облизывает потрескавшуюся нижнюю губу, моргает часто и дышит тяжело. — Да. Я тоже ничего не сделал для того, чтобы моя жизнь наладилась. Да и не собираюсь. — Он пожал плечами и, шумно выдохнув, сел прямо на мокрый асфальт. — Проще жалеть себя ежедневно и думать, что во всём виноваты другие, но не ты. А чтобы выбраться из этого дерьма, нужно всё переосмыслить и прийти к выводу, что ты самолично приютил помойку в своей душе, — он помолчал, его взгляд был совершенно стеклянным, и лучи поднимающегося в небо солнца бликами играли на хрустале его глаз. И, шумно выдохнув, добавил: — Люди сами выбирают себе дорогу жизни. Кто-то идёт вверх, а кто-то — вниз. И всегда есть выбор, по какой лестнице пойти. И те, кто сейчас обитает в этом месте, сами того не осознавая, выбрали путёвку на самое дно. А знаешь, каким способом? Тем, что ничего не делали, кроме того, что ныли и сетовали на плохую звезду, под которой они родились. Я промолчала. Не было слов, чтобы возразить ему, либо же согласиться. Я чувствовала, как внутри меня что-то неумолимо рушилось. Он говорил, и я не верила в его слова. — Ни один человек не желает для себя такой участи, — тихо проговорила я и увидела, как Бэкхён поднял на меня свои хрустальные глаза, — не всегда есть возможность выбраться из положения, которое приводит людей на дно. Если бы я могла, я бы ни за что не оказалась здесь. Погиб мой папа, а моя мать спилась и стала шлюхой, а я, тем временем, жила с мыслью о том, что жить мне совсем недолго. Что мне сделать, чтобы это исправить и выбрать для себя хорошую жизнь? — Я чувствовала, как с каждым словом, уголки глаз наполнялись слезами, и эти горячие капли готовились сорваться вниз и обжечь щёки. — Я не знаю, — выдохнул Бэкхён, взъерошив длинную чёлку, — я не знаю, что тебе нужно сделать. Да и есть ли в этом какой-то смысл? Если ты чем-то больна, то просто доживай и проваливай из этого мира. По сути, он больше тебе не нужен. Сейчас вопрос стоит в том, как ты хочешь прожить те дни, что у тебя остались. — То есть, сейчас ты предлагаешь просто спускаться дальше вниз? Ты же противоречишь самому себе. — Я так часто делаю, — пожал плечами парень и, поднявшись на ноги, подошёл ко мне почти вплотную, — жизнь — это сплошные противоречия. Именно поэтому с ней так непросто совладать. — Ты сам не понимаешь, что говоришь, но продолжаешь строить из себя знатока жизни. — Возможно. И что из этого? — Зачем? — А хочется мне, — усмехнулся он и, резко повернувшись, зашагал в противоположную сторону, — мне, может, по кайфу вводить в заблуждение таких как ты и заставлять твой маленький мир рушиться. А может, я просто придурок, которому нечего было делать всю ночь и я провёл её с тобой за беседой, которая ничего для тебя не значит. — Он остановился и, окинув меня взглядом, добавил: — Сегодня ты начинаешь работать, если не хочешь, чтобы Ифань отдал тебя Чонину. — А какого это — когда Ифань трахает тебя? — зло спросила я, и в душе разлилась чёрная нега, от которой задрожали коленки. Я чувствовала, что ступила на тонкий лёд, подняв эту тему. — Ну, если тебе интересно, обратись непосредственно к нему. От себя могу сказать то, что с ним я проёбываю свою жизнь так, как мне хочется, и при этом нахожусь в относительной безопасности. Меня это вполне устраивает. — Он быстро зашагал куда-то, и я видела, то, что он нервно мнёт край своей растянутой майки. Когда Бэкхён скрылся за каким-то домом, я почувствовала невероятную усталость, которая скопилась где-то в голенях и пыталась придавить меня земле. Еле перебирая ногами, я зашла в дом. Отыскав штаны, которые принёс Сехун, я поспешно натянула их и, устроившись в ближайшем углу, укуталась в плед, намереваясь немного поспать, пока никто не пришёл за мной. Но металл мыслей, что скопился в моей голове, не давал мне возможности быстро уснуть. В словах Бэкхёна была истина, и я готова её принять, но что-то в них не сходилось. Именно это не давало мне покоя. За мыслями я не заметила, как рядом сел на корточки Чен и, осторожно убрав прядь волос с моего лица, тихо прошептал: — Нам нужно выходить. Я открыла глаза и, посмотрела на него. И увидела его осунувшееся лицо, мешки под глазами и уголки губ, которые всегда приподняты, но сейчас они казались намертво пришитыми в таком положении, и Чондэ от этого невероятно больно. Не отдавая себе отчёта, я коснулась его губ и прошлась по их шершавой поверхности кончиками пальцев. Почувствовала, как Чондэ дёрнулся от неожиданности, но не отстранился, а кажется, даже, наклонился вперёд. Чувствовала, как участилось его дыхание и видела, как подрагивают уголки его губ. — А какого это — всегда улыбаться? — неожиданно для нас обоих спросила я и тут же одёрнула руку, пряча её под плед. Чондэ сначала молчал и разглядывал меня, нахмурив брови. И только несколько минут спустя, когда молчание затянулось, он ответил: — Больно. Но это особенность, с которой я родился. Знаешь, все думают, что я улыбаюсь, потому что оптимист и пытаюсь находить в дерьме крупицы золота, но на самом деле — это просто особенность моего лица. А улыбаюсь я очень редко. — Скажи, где ты работаешь? — Я посмотрела на Чена и увидела, как вытянулось его лицо, и затуманился взгляд, и только вечно поднятые уголки губ остались на месте. Какая ирония — дать человеку с помойки такую прекрасную особенность. — Не твоё дело, — отрезал Чен и, поднявшись на ноги, пошёл к выходу, — пойдём, тебя ждут. Одной моей знакомой нужна помощница. Тебе нужно приходить рано утром к ней и делать всё, что она тебе говорит. В конце дня ты будешь получать деньги, а потом отдавать половину из полученной суммы мне. — Почему? — голос сорвался от обиды. Мне придётся работать, но при этом половину от заработка придётся отдавать?.. — Ну, если тебе хочется, можешь сама ходить Ифаню и отдавать ему деньги. Я покачала головой, принимая условия. Кого-кого, а этого китайца с забитым носом мне видеть не хотелось. Выйдя следом за Чондэ на улицу, я поняла, что совсем не отдохнула. Ноги были ватными, а глаза то и дело слипались от тяжести. Но говорить об этом Чену я не решилась. Он шёл впереди меня и не оборачивался, не говорил, и я чувствовала, как он напряжён. Хотелось подойти к нему, прикоснуться и заговорить. Хотелось, чтобы он снова начал дарить тепло. Но что-то внутри меня противилось этому. Всё-таки, он способен на предательство. Способен просто наблюдать за тем, как кто-то страдает и ничего не делать. Как бы там ни говорили о том, какой он хороший и человечный, но для себя я подчеркнула ещё одно его качество. Это трусость. Наверное, одно из самых жалких качеств, которым могут обладать люди. Мы подошли к двухэтажному кирпичному дому. Окна на втором этаже были забиты деревянными досками, а на первом — завешены грязным тряпьём. Чондэ стоял у сошедшей с петель двери, тихо постукивая по ней костяшками пальцев. А я оглядывалась вокруг, не видя ни малейшего признака жизни. По кончикам пальцев и прямо к сердцу стало пробираться беспокойство. Я затравленно смотрела по сторонам, пытаясь выбрать наиболее лучшую дорожку для того, чтобы убежать в любой момент. Но все тропинки из этой пустынной улицы вели в тупики. — Где мы? — дрожащим голосом спросила я, невольно отступая назад. — Не бойся, всё будет хорошо, — Чондэ выдохнул и, посмотрев на меня, усмехнулся. — Да, место ужасное. Здесь редко проходят люди, но в этом доме тебя никто не тронет, если ты будешь слушать хозяйку. — Что это за дом? — Это дом, где живут местные шлюхи… — Что?! Зачем ты привёл меня сюда?! — истерика подступила резко, сковав моё сознание чёрно-белой рябью. — Я не хочу! Не хочу! — Тише, успокойся!.. — Чондэ подбежал ко мне и попытался схватить за руки, но я вовремя отпрянула. — Ты будешь всего лишь убирать там! Ещё минуту я приходила в себя, переваривая сказанное. Чондэ всё ещё стоял в трёх шагах от меня, протянув вперёд свою широкую ладонь, будто ждал, что я возьмусь за неё. — Не жирно ли для помойного квартала, где люди и на еду не могут себе заработать? — Здесь есть личности, которые могут позволить себе подобную «роскошь». — Боже, какой же бред, — выдохнула я и взъерошила волосы. — Да, очень странное место этот квартал. Здесь моются раз в две недели, убивают за еду и наркотики, но при этом имеют свой публичный дом. — Откуда они берут деньги, чтобы пользоваться его услугами? — А это не за деньги. Это за еду или за дозу. Просто девушкам, которые остались без крова, больше некуда податься. Либо подыхать за пределами этого квартала, либо существовать здесь по его правилам. — Что же это, чёрт возьми, за место? — Я же тебе уже рассказывал… — Это же дно. Это же помойка. Яма. Болото! Почему тогда его обитатели не пытаются сделать свою жизнь лучше? Выбраться отсюда? А только добавляют больше деталей для того, чтобы здесь захлебнуться? К чему кварталу для бомжей нужно правительство? Блять, а публичный дом в подобном месте — это вообще что-то смахивающее на дешёвую комедию. — Это место считается мелким городом, — выдохнул Чондэ. — Он находится вне центрального города, стоит на окраине. Здесь даже рынок есть. И люди здесь живут. Да, здесь живём не только мы. Тут обитают и другие люди, которые работают на рынках или в городских шахтах, зарабатывают деньги и могут позволить себе еду и нормальный кров. Здесь даже своя школа есть. — Как это? — Вот так. Официально считается, что наше поселение — это часть большого города. А на деле это место — совершенно отдельная часть, которая существует сама по себе. И здесь есть иерархия. Но мы даже здесь — низший класс. Но, зато в иерархии низшего класса мы считаемся элитой, — Чондэ проговорил последнюю фраз с ироничной усмешкой и, прежде чем я успела что-либо сказать, дверь кирпичного дома со скрипом отворилась, и в образовавшемся проёме показалась костлявая фигура, обмотанная каким-то цветным грязным тряпьём. На обнажённой шее проступали водянистые волдыри и кровавые язвы. Глаз было не разглядеть из-з упавшего на них верхнего века. А губы были настолько тонкими, что изначально мне показалось, что это одна огромная морщина. От одного вида этого существа мне стало дурно. — Я привёл девчонку, — бросил Чондэ этому существу, но я не была уверена, что оно его вообще слышит. — Она будет только выгребать мусор и выполнять другую мелкую работу. И не смей ставить её на заказы. Она принадлежит Ифаню. Всё ясно? — Ясно, — прохрипело существо и протянуло ко мне костлявую руку. Кожа с неё свисала и, казалось, что сейчас она пластами полетит вниз. — Иди за мной и ни звука. — Существо медленно развернулось и скрылось в глубине дома. Я посмотрела на Чондэ в поисках поддержки, но он уже торопливо шагал вдоль улицы и ни разу не обернулся. Взглядом проводив его до ближайшего поворота, я, глубоко выдохнув, шагнула за порог дома. В длинном коридоре стояла непроницаемая тьма, и только свет из открытой входной двери давал возможность видеть, как впереди, шаркая ногами, ползло костлявое существо. Одной рукой оно опиралось о стену, а второй придерживало живот, будто оттуда могли выпасть кишки. Хотя, я бы не сильно удивилась, если бы так оно и случилось. Невозможно было разобрать, кому принадлежит это тело — мужчине или женщине. И назвать его человеком язык не поворачивался. И было не ясно, как это существо ещё жило. Как оно ещё не сломалось, не развалилось на части? За размышлениями, я не заметила, что оно остановилось и, кряхтя, открыло какую-то дверь, приглашая меня зайти внутрь. Недолго поколебавшись, я зашла в тёмную комнату. От чего-то было совсем не страшно. Это существо хоть и было отвратительным, но вреда оно мне точно не причинит. Так казалось мне. — Держи свечи. Помоешь бочки, — кряхтело оно, тыкая в меня пакетом со свечами. — Воду выливаешь на улицу. У тебя есть время до вечера. Потом постучишься в соседнюю дверь. — И существо ушло, оставив меня одну. Тут я почувствовала, как меня начал окружать тошнотворный запах. Точно такой, какой был в том подвале, в котором я готовилась умирать. Сейчас это казалось мне до боли далёким, потому что умирать раньше времени я не собиралась. Справившись со сковавшей меня дрожью, я поднесла свечу к лицу и зачем-то понюхала её. Постояв так несколько минут, я поняла, что мне нечем её зажечь. Оглядевшись по сторонам и ничего не разглядев, я осторожно прошла вглубь комнаты. Наткнулась на что-то и, с невероятно глухим треском, повалила на пол. Грохот стоял всего несколько секунд, а мне показалось, что этот режущий звук продолжался целую вечность. Но зато я услышала, как под ногами что-то зашуршало. Осторожно сев на корточки, я нащупала что-то квадратное. Подняв это на уровень уха, я потрясла и с радостью осознала, что этот предмет — спичечный коробок. Когда слабое пламя свечи стало разъедать тьму, я разглядела каменный пол и стены, покрытые плитками. А повсюду валялись бочки. Видимо, именно на них я и наткнулась. Пройдя немного дальше, я обнаружила металлический кран, который торчал прямо из стены. Рядом была небольшая полка, которая была полностью залита воском. Расплавив его, я поставил туда свечу. Когда обе руки оказались свободны, я подкатила одну бочку под кран и включила воду. В нос тут же ударил тёплая канализационная вонь. Мне понадобилось несколько минут, чтобы побороть в себе рвотный рефлекс и взяться за тряпку. Но, когда моя рука оказалась в бочке, я не смогла сдержать подступившую к горлу желчь. А после, я даже не пыталась узнать, что в них было.

***

Когда я выливала воду из последней бочки, солнце уже спряталось за крышами низких домов, а небо пылало сиреневым пламенем. Усталости, как ни странно, я почти не чувствовала. Только спину немного ломило, да и глаза периодически слипались, и на несколько секунд я погружалась в сон. Вот и сейчас я распахнула глаза и, подобрав бочку, зашла в дом. Сложив всё в кучу, я затушила свечу и вышла из комнаты. Оглядевшись, я увидела только одну дверь. Немного потоптавшись около неё, я тихо постучала. И почти сразу услышала сиплое: «Заходи». — Закончила? — спросило существо, играясь с пламенем свечи, проводя поверху кончиками пальцев. Я кивнула. — Забирай, — оно кивнуло на стул, где лежало несколько монет и одна бумажная купюра. Я тут же сгребла деньги и жадно запихнула их в карман мокрых штанов. — Завтра придёшь ближе к ночи. Я кивнула и поспешила быстрее выйти из комнаты, а затем и из этого дома. Оказавшись на улице, я вытащила из кармана деньги. Поднесла их к носу и вдохнула запах, который характерен только для денег. И не заметила, как кто-то подошёл ко мне со спины. А очнулась только тогда, когда деньги вырвали у меня из рук и за волосы потянули вниз. Я в ужасе закричала, без разбору размахивая руками, пытаясь вырвать свои волосы из чьих-то рук. Но, когда услышала шипящее: — А вот и ты, дорогая, думала, что сможешь от меня убежать? — Всё внутри ухнуло вниз, а сердце на миг остановилось, чтобы снова забиться в три раза сильнее. — Скучала по своей маме?