Эпилог. Асцендент
17 июля 2024 г., 18:21
…луна в скорпионе, солнце в водолее
120 лет назад Бумага крошилась и ломалась, словно скорлупа, и немногие строчки выходили на свет невредимыми. Просохнув, журнал распух и превратился в сухой камень навроде пемзы, страницы его склеились и разделялись с тихим треском полотна, что отрывалось от запекшейся раны. Записи проступали на бумаге бледной кровью, карминной с примесью золота: хорошие чернила уцелели в соленой воде, потеряв свежесть, но сохранили старый блеск. «…писано на десятый день плавания…» «…повелению Государя…» Первые страницы одним пластом отправились прочь. Но потом море разговорило неизвестного капитана, и стройное кружево строк помельчало и умалились пустоты меж буквами, выдавая волнение и спешку пишущей руки. «…над этим местом шторма все еще сильней, чем где-либо еще. Нет больше буревых столбов и молний, похожих на зимние дубы с толстыми стволами и ветвистой кроной, но по-прежнему злобно клубится вода и небо, отгоняя наши корабли от могилы, где лежат наши родные и друзья. И хоть земля эта была погублена и осквернена еще прежде, чем сгинула — ничего не поделать с памятью, которая зовет меня на зеленые просторы и чистые черные берега, во дворцы и золотые галереи, залитые солнцем. Но теперь там лишь вода. И нет никакого движения, кроме течений: они снятся мне по ночам в образе чудовищных китов, что плывут в темноте меж обрушенных колонн и опустевших залов, с плачем трутся о камни и повергают в трепет призраков, верных своему дому…» Тихое поскрипывание корабля переменило тон, как замедлившееся сердце. Маятником качнулся фонарь, забранный мозаичным стеклом, и свет затрепетал в нем стаей цветных бабочек. Щелчок клепсидры, живой, как щелчок сустава, блик на круглой стенке сосуда: время перекинуло свою ношу из руки в руку и пошло дальше, потому что еще не пришло. «…многие говорят, что искать нечего, ведь минуло уже два года. Что искать кощунственно и опасно — иных пугают рассказы о чудовище, что вырвалось на свободу после затопления храма, и теперь стережет подводные руины. А мудрецы Государя призывают покинуть море и обратить все свои силы и бдительность на сухие черные земли, что стережет Лунная цитадель, и твердят, что враг наш вовсе не на дне, а за горами. Но мы все равно плывем и блуждаем вслепую, потому что и мы — такие же призраки, только остались по ту сторону расколовшегося мира. Мы все ищем и ищем, но спасать уже некого, и государевы мудрецы правы — все мы должны быть призваны в крепость, за стенами которой снова разгорается огонь. Но мы все ищем и ищем…» Раздался стук в дверь, очень тихий — нужно было хорошенько прислушаться, чтобы его услышать, и тень налегла на синее стекло дверей, словно и там стоял призрак, с трудом способный соприкоснуться с настоящей вещью и дать о себе знать. — Входи. «…на закате дозорные заметили огромную водяную воронку, но небо над ней спокойно. На рассвете, если это странное явление не сгинет, мы подплывем к ней, чтобы взглянуть вблизи…» Вошедшему не было видно лица того, кто с журналом в руках лежал на койке, подвешенной к потолку на веревках — только колено, закинутое на ее борт, да капитанский сапог, покачивающийся туда-сюда. Затворив двери, мужчина остался стоять на пороге, молча ожидая. — Почему мы стоим? И без того было ясно, что стоят они не запросто так, и за тем помощник и явился — доложить о причинах, но никак не осмеливался заговорить первым. А получив позволение, с готовностью сказал: — Глубина еще большая, но мы не знаем, что там теперь лежит на дне. Не хотелось бы налететь на потопленные обломки или кусок скалы, упавшей в воду… Я вижу признаки того, что море все-таки выходило на этот берег. Лучше плыть туда на лодке. …новая страница была пуста и бескровна — как и все последующие. — Вычитал что-нибудь? — Нет. Они снарядили новую экспедицию, но ничего не нашли. Или же нашли, но мы об этом уже не узнаем: последняя заготовленная дата пустует. Тогда, видимо, все и случилось. — Бедолаги… Знаешь, капитан, парням до сих пор не по себе: они думают, нам все-таки стоило кого-нибудь там поискать. Ведь обломки были совсем… От них даже пахло деревом. И ни души вокруг. И ни единого тела. Ни капли крови. Кто-то ведь мог и спастись, разве ты об этом не думал? — Мне нечем успокоить твою совесть. Журнал с тяжелым хлопком упал на доски пола, взметнув в воздух тучу соленой бумажной пыли. Помощник покачал головой и спросил: — Тогда, быть может, хотя бы скажешь наконец, зачем мы сюда приплыли? А то не только совесть меня заела, но и дурные предчувствия. Ноют и ноют во мне… — Как говорил твой славный дед, Ильмар, это не предчувствия ноют, а кости. — Не настолько уж я стар, — заметил тот, подбавив в голос упрека и упрямства, но только чтобы не вышло чересчур: — Так что же мы здесь делаем? — Ничего. Мне лишь нужно кое с кем встретиться. Повисло мгновение понимающей тишины, но от вопроса помощник капитана все-таки не удержался: — И ты думаешь, этот кое-кто знает, где искать? Или хоть что-нибудь? — По крайней мере, он частично знает Музыку… — Музыку? Еще один менестрель? Даэрон ухмыльнулся, спрыгнул на пол и сказал: — Спускайте гичку. А как дождетесь ее обратно, уходите в море. — И когда же ты вернешься, капитан? — Через год, два или десять. А может, ты и помереть уже успеешь, прежде чем я снова объявлюсь — вот и не забивай себе голову. Делайте, что хотите, плывите, куда глаза глядят. Я сам найду ее, если будет нужно. — Значит, что-то ты все-таки да вычитал, — веско заметил Ильмар с ноткой уязвленности в голосе. — Ничего, полезного вам, — отрезал Даэрон. — Иди. Я скоро поднимусь. Когда Ильмар ушел, а он остался наедине с прищуренным полусветом и скрипучим трепетом: своего недовольства Пряха не скрывала, не желала, чтобы он уходил, сжимала слишком сильно — и капитан смиренно ждал ее капризов. Обрушит ли она гичку в волны, сорвав с лебедок, распустит снасти, как гордые дикие волосы, вспомнит старые свои раны и назло откроет какую-нибудь течь под ватерлинией — или вовсе убьет кого-то во гневе, брошенная и отвергнутая, чтобы напиться чьей-нибудь несчастной крови, пролитой на доски черной палубы. Как и он сам, Пряха не оправилась еще — но сил в ней было все-таки гораздо больше. Клинки и стрелы, лук и флейта, тонкое железо легкой брони: все это он собрал, навесил на себя их звон и тяжесть, и спрятал в тени длинного плаща. Маленькие сумки, в которые помещалась пара инструментов, мелочей, камней, да и только: суша была куда щедрей, чем море, чтобы дать все нужное для путешествия. Остальное оставил. И сердце тоже: пусть качается в колыбели, подвешенной на крепких ребрах корабля, потому что там, куда он отправлялся, оно ему не было нужно. При появлении капитана все стихло на палубе. Никто не обращался к нему, кроме Ильмара, но обращения его лишь подчеркивали, что помощник одолевает страх, иначе тот одолеет его, потому что никуда не девается. Пряха еще скрипела и стонала, но маленькая игрушка слегка утешила ее, и пока Даэрон спускался в лодку, брошенную на волны все-таки без приключений, она была отвлечена: сжимала его сердце, и когти тоски и страха пустили ему кровь еще прежде, чем капитанская гичка отдалилась настолько, что гладкие обводы корабельного тела сплавились с оловянным морем. Когда лодка добралась до берега, солнце уже провалилось в воду, и море превратилось в жидкий огонь. И в его ярком пылании плавились черты скального необитаемого пляжа, пустынного и темного как колодец с пересохшим дном, усеянным серыми корягами словно костями. Одна-единственная фигура ждала в дикой гавани — высокая и статная, и в рыжем свете она выглядела узким веретеном зрачка, приковавшего свое внимание к лодке. Ильмар подал капитану руку, и когда тот сошел на берег, тут же вернулся в лодку, и та сразу отплыла, борясь с приливом и перешагивая с волны на волну, как с камня на камень. И лишь когда гичка скрылась из виду, Даэрон приблизился к неподвижной фигуре и исподлобья взглянул в пронзительный лик, смотрящий на него сверху вниз в молчаливом ожидании. Пламень моря не тронул белизны этого лица, не оставил на коже ни огней, ни теней, и лик светился опасной нежностью ядовитого ландышевого цветка. Отблески заката окрасили алым железо на груди, на спину ниспадал зеленоватый плащ, похожий на два крыла: полы его кончались мягкими переливчатыми лезвиями, вышитыми нитками металла; у горла темным облачком лежала мягкая опушка, и в ней путались, струились ниже по плечам и локтям длинные темные волосы, свиваясь в веселые спиральки, как корешки сладких трав или рожки молодых горных коз. В пристальной зелени глаз непрестанным хороводом золотились блики — будто солнце сквозь листву, трепетавшую под ветром. …и этот облик казался куда менее телесным сейчас, чем прежде — и, возможно, это уже был ответ. И, чуть ссутулившись и опустив голову, Даэрон сказал без приветствий: — Мне нужно задать тебе два вопроса. — Лишь вопросы? Светлая рука протянулась к его лицу, и Даэрону показалось, что он сдернет с него капюшон бесцеремонно, требуя сперва ответов для себя — но на полпути ладонь так и замерла в воздухе. Тогда он сам отбросил тяжелую ткань на плечи, обнажив исхудалое серое лицо, короткие волосы, еще больше заточившие и без того острые черты и все никак не желавшие отрастать — хоть уже два года прошло после плена в подвалах сауронова храма — и недовольно глянул: — Нет. Да только тебе не понравится, что я скажу. — Мне уже не нравится, что я вижу, — заметил хмурый голос. — И еще больше не нравится то, что чувствую. Кончики пальцев почти прикоснулись к его губам, располосованным шрамами, бледно-багровыми призраками заживших ран — и отдернулись, как от огня: не резко, как от боли, а очень чутко, ощутив границы тепла и жара. — Они горят? — спросил он удивленно. — О, они еще как горят, — усмехнулся Даэрон. — И ты, я вижу, знаешь, чье это пламя? — Два вопроса, — отстраненно проронил тот, никак не отозвавшись на эти слова. — А потом ты расскажешь мне, что с тобой случилось. Даэрон кивнул. Медленно прошелся по прибою, размышляя — несколько шагов туда-сюда, и глянув в море, произнес: — Я хочу знать об Острове. Я пытался найти его. Тол Эрессэа. Что с ним стало? Он уплыл на край земли? — он усмехнулся со злой горечью. — Поднялся в небо? Ушел на дно вместе с Эленна Норэ? — Почему ты думаешь, что мне это известно? — Все остальное ведь известно, — Даэрон пожал плечами, словно речь шла о какой-нибудь обыкновенной безделице. — А если окажется, что даже ты теперь в неведении — не значит ли это, что все вы ныне брошены и надежды нет? Так бы ты ответил, задай тебе вопрос твой принц? — Он мне не принц. И вы не брошены. Но дорога на запад лежит более не через море, хоть и начинается по-прежнему там. И если бы ты жаждал ступить на этот берег… Но ты искал что-то иное, я прав? — Не имеет значения, что я искал, — покачал головой Даэрон. — Тол Эрессэа нет на прежнем месте, как нет и Нуменора. И я полагал, что их постигла схожая судьба, но лишь надеялся, что это не так. — Нет… не так. Нуменор мертв — и Песня Гнева, повелевшая ему сгинуть, еще звучит в здешнем воздухе. Но Тол Эрессэа избавлен лишь от плоти. Если бы ты жаждал ступить на берег, — повторил он, — ты сам слышал бы его зов, как слышат его все те, кто по-прежнему строит корабли и плывет на запад, не видя на горизонте очертаний берегов. Они надеются, что не брошены. И никогда не будут, покуда стоит Арда. Это все, что мне известно. — Но говоришь ты лишь о надежде, — пожал плечами Даэрон. — Ума не приложу, какой от нее прок. — Она — единственная сила, которой нечего противопоставить. Беспредельное море перегорело в сумеречный пепел, в котором бледно мерцали последние угли. Над головой было небогато на звезды — словно пыльная замша в соленых разводах распласталась над водой. Волны слюнявили берег, на котором чуть поодаль затеяли игривую борьбу два коня, поднимаясь на дыбы и метя зубами друг в другу в шеи; резкий, но мягкий свист, словно ветер под крышей, осек их в мгновение ока, и кони разбрелись по песку и принялись срывать с коряг пожухшие склизкие водоросли. — Что ж, — вздохнул Даэрон, склоняя набок голову. — Теперь второй вопрос, пока твое терпение не вышло: с тобой ли твой не-принц, по-прежнему в Эрин Гален? — Само собой. Неужели ты все-таки решил вернуться? — Вернуться? Что ты! Теперь-то уж точно нет. Ты ведь не рассказал обо мне? — Как ты и просил. Да только, чую, я зря поддался на уговоры. Рано или поздно твои тайны сведут тебя в могилу, Даэрон. — Сейчас они сведут в могилы скорее вас! — злобно и неожиданно расхохотался тот — и вдруг осекся: — Хотя то, что ты поведал об острове… что-то не хочется мне повторять этого дурного слова, но так и быть: хорошо бы ты внушил эту надежду и Трандуилу. — Он меня не послушает, — голос не перебил — легко повеял меж его слов, поколебав ожесточенность, с которой Даэрон собирался посулить: — Кто знает? А быть может, на него повлияет слово отца? Или же море напоет кому-нибудь совет, которому твой не-принц внемлет? — Чем больше ты говоришь, тем меньше я понимаю. — И правда. Тогда сперва я расскажу, где был и что сделал, потому что должен тебя предупредить, — спохватился Даэрон. — Или нет. Вот что главное: гондорцы возвели цитадель и охраняют Мордор… — Гондорцы? — Люди. Выжившие люди, что переселились на материк с берегов Эленна-Норэ, — он махнул рукой в море. — Разве это ничего не значит? — Мне-то что за дело до их замыслов? Они приходят и уходят, но покуда не ступают в лес, их дела нас не касаются. — Не будет большой войны… — тихо проговорил Даэрон. — Сейчас, по крайней мере. Но будет что-то другое, потому что это неспроста. Не для того, чтобы просто потешиться, он выжимал из меня имена и тайные тропы… Я надеялся, он сгинул. Что все они сгинули. Но гондорцы построили огромную цитадель в Пепельных горах и что-то замышляют, потому что что-то знают. А мне не дает покоя то, чем он теперь владеет. Как и ему не давало покоя то, чем владеете вы… Я думаю, он уцелел и вернулся — но владык нолдор он страшится, и после случившегося в Эрегионе знает, что никто больше в этом мире не доверится ему. А вот об Эрин Гален ему доселе ничего не было известно. Великая Пуща была точно бесплотный остров, неведомый и огражденный, — переиначил он невесело. — Но теперь… — Ты говоришь о Сауроне? Это, конечно, был не вопрос. Не было в глазах и удивления или угрозы, но стало больше желтых искр, чем зелени. Однако вслух он лишь отшутился, и лицо его выглядело слишком приветливым, слишком мягким — словно это была все-таки радостная встреча. И все слова, произнесенные Даэроном до этого, ничего не значат, и не больше станут значить все те, что он скажет после. — Я проделал путь от леса до моря не затем, чтобы ты забормотал меня до смерти. Говори уже, в чем дело. И если бы сердце свое он не оставил на корабле, Даэрон почувствовал бы благодарность, невыносимую как боль. Но вместо этого лишь вновь неторопливо прошелся по прибою и проговорил: — Дело в том, что я — так уж вышло — много рассказал Саурону. Но и от него самого тоже кое-что услышал… — Даэрон остановился и с улыбкой взглянул в глаза, ставшие почти бронзовыми, но в его собственной ледяной синеве не блеснуло ни искорки веселья. — Только я забыл задать тебе еще один вопрос. Позволь? Ведь с него-то мне и будет легче всего начать, потому что мы с тобою на произошедшее оба повлияли. Кони помчались по побережью, разметая мелкую воду быстрыми ногами; но приглядевшись, Даэрон увидел, что конь все-таки один, а второй — лишь белый призрак, веселый и зыбкий, и на ушах его, как на двух фитильках погасшей свечки, тлеют последние искры алого заката. Хозяин призрака кивнул с прежней мягкостью лица; волосы, пыльные с дороги, слегка качнулись, посыпались с мехового облака, но только пахло от них не пылью, а сладкой пыльцой, одолевавшей даже скрежещущую на зубах горечь моря. — Надо же, — промолвил Даэрон, и его жестокая усмешка развеяла тень всепринимающего покровительства, с которым этот дух явился на зов, — Надо же: вне леса ты будто бы свободнее. И легче. Отчего так? Может, и ты мне поведаешь какую-то историю после того, как услышишь мою? Но пока… Пока скажи мне, Фернан, помнишь ли ты дитя, что нам с тобой удалось спасти из разоренного Эрегиона шестнадцать столетий назад?
