Часть 45. Тени Мордора, тени войны
10 июля 2024 г., 18:26
Я чуть не умер, но потом не умер.
Крик прилетел как птица: вспорхнул из темноты и пролетел над головой, задев лицо и кончик уха. Кто кричит, о чем, откуда — было не разобрать: клочок чьего-то вздоха, оторванный от умирающего тела, или же смутный зов из темноты — а то и собственный стон боли в голове, в которой закипающего бреда, намешанного из дурных предчувствий и замученных фантазий, уже набралось через край. Да только Даэрон уже со счета сбился этим птицам — как будто там, во тьме болота гуще ночи, сидела на камнях и кочках у воды невидимая стая, а среди этой стаи рыскал зверь и поднимал добычу на крыло. Серо-зеленое молчание болота плащом свисало с его плеч. У ног сипели ледяные токи и хрипло скрежетал ледок, который через плотный полог хмари не достало солнце. Редкие пучки осоки и багульника покрылись ледяной щетиной и стали призраками трав, и призраки шатались на краях бездонных дыр с чернеющей водой, густой и вязкой будто масло. Не ветер — вялое поветрие с трудом влачилось через топь, не в силах поднять даже тумана, и застойным этим воздухом нельзя было дышать — разве что только удавиться. И когда новый крик взлетел над болотом, Даэрон закрыл глаза и торопливо отвернул лицо, но вопль все равно зацепился за его ресницы. — Ты слышишь? — спросил песнотворец, не поднимая век. — Кто-то кричит. Клочья тишины поколебались от его голоса и снова замертво опали — но уж змеиное молчание болота Даэрон мог отличить от чьего-то неприсуствия за собственной спиной. — Никто не кричит, — наконец засвистела высохшая глотка, насильно содрогаемая воздухом: мертвец не сразу вспомнил, что для ответа недостаточно ворочать языком и шевелить губами. — Но я слышу. Даэрон обернулся: Фирион появился в нескольких шагах на краю бочага, повис в тумане как в петле. Глаза мальчишки не смотрели — просто гнили на лице, как две старые незаживающие раны, вспухшие под редкими стежками последних оставшихся ресниц. Долго он молча таращился, такой же серо-зеленый, как болото, а потом побрел через зыбун, даже не поколебав воды и грязи, словно был не тяжелей болотной птицы. Дошел, шагнул на берег — и преданно окоченел рядом с хозяином на расстоянии протянутой руки. От мальчишки до сих пор несло могилой, только теперь уже пустой. Запах сырой земли и плесени осилил мертвечину, и под его лилейно-душной толщей слабо теплился распад, доделывая свое дело и подслащая патокой гниения пресный старый прах. А может, так смердело само болото, где и без Фириона было вдоволь мертвечины. Его грязные соломенные волосы, когда-то заботливо и аккуратно обихоженые руками Нимродэль, уже наполовину облетели с головы как зимние листья, седая кожа туго натянулась на костях, а кое-где и отстала вовсе, свисла полосами и лохмотьями словно одежда, истрепавшаяся за время долго пути, и дыры обнажали судороги жил, сухих и желтых, как пеньковые веревки. На правой руке недоставало мизинца и безымянного пальца — от них остались только косточки, серые и острые как ножики без ножен. Содрав зубами грязную перчатку с собственной руки, Даэрон потянулся к серому лицу — но так и не сумел его коснулся. Так и стоял с рукой, воздетой в пустоту, пока от слабости не задрожали пальцы. — Ну здравствуй, Талион, — тогда сказал он таким же хриплым голосом, как сам мертвец, и убрал руку. Мальчишка тревожно перемялся на ногах, но не ответил ничего. И Даэрон с усмешкой согласился: — И впрямь, откуда тебе знать, кто он такой? А я только зря потрачу время, рассказывая мертвецу про мертвеца, но сделай милость: напряги голову — если там, конечно, вообще осталось что-нибудь, что можно напрягать — и выслушай меня внимательно. А заодно пойдем-ка взглянем, что там такое впереди. Он обернулся коротко на лагерь, где темень еле-еле дырявили чадящие костры, и в слабые тенета света попадались призраки усталых следопытов, что стали на окраине болота перед маршем до ворот. Восток завесили туман и темень: болото прятало распластанные дали и погасило даже вспышки молний и раскаты над далекими горами, но песнотворец все равно не поднимал глаза, чтоб не смотреть, куда идет. Мертвец шагал след в след, покорный своей прежней роли его тени. Когда костры за спинами пропали, болото окружило их со всех сторон, и заперло, подобно открытой воде, в полном одиночестве, где нет ни земли, ни птицы, и есть лишь обломок разбитой лодки, что только и годится для того, чтобы на нем дождаться смерти, Даэрон негромко заговорил: — Вот почему все истории начинаются со слов «однажды, давным-давно…»: потому что «Однажды, совсем недавно» — звучит не очень-то складно. Но тем не менее, совсем недавно был на свете город: белый, как луна, встающая над горами. И между прочим, город этот не так уж далеко — примерно вон там, — он приостановился, чтобы показать рукой на невидимые горы за горизонтом темноты, и двинулся дальше, загребая коленями туман. — Его именовали Минас Итиль — он был великой крепостью последних западных людей, пришедших в эти земли из-за моря. Много лет назад возвели они этого стража, чтобы стеречь границы своего заклятого врага: строители врастили город в само тело Пепельной гряды, провели ходы и шахты в подземелья, заперли перевалы, проложили широкие дороги… и тайные тропы, ведущие в дозорные башни по ту сторону гор. Цитадель ни днем, ни ночью не спускала глаз с темных земель. Песнотворец остановился, присел и подобрал с земли сухой прутик камыша. Острый кончик мягко взрезал подтаявший ил, и из болота поднялся первый пик длинной гряды. Злобно она ухмыльнулась во весь свой оскал, который Даэрон щедро растянул между двумя бочагами, а Фирион остановился за его плечом и послушно уставился в землю. — Это был сторож сколь грозный, столь и прекрасный… — нарушив мрачный горный строй, первая высокая стена выросла на самом краю ущелья, в конце которого Даэрон проколол острием камыша глубокую пещеру. Из пещеры выступила грязная вода, а над пропастью пролег широкий мост. — Белый дворец венчал этот город, словно корона, и ее сияющие зубцы можно было разглядеть даже с той стороны гор. То было настоящее чудо с мраморными фонтанами, статуями великих королей, широкими улицами, по которым могла маршировать целая армия, библиотеками, хранилищами реликвий, завоеванных трофеев и несметных королевских ценностей… Кончик камыша продолжил свое дело: зубцы дворца по памяти построились ровно, встали вокруг ступеней, на каждой из которых мог бы поместиться целый город поскромней. Горожане были бы слишком малы, чтобы пройтись по своим улицам, и жителей заменили статуи на постаментах не крупней монетки, и одна-единственная лошадка промчалась по дороге в замок. Мягким серпантином завился главный путь, что вел от самых нижних уровней до площади, которая на карте была лишь широкий овал в мерзлой грязи и осколках льда. В центре его песнотворец несколькими штрихами — но довольно тщательно — вырастил крошечное деревце величиной с болотную травинку: — Здесь росло Белое Древо, когда-то спасенное вождями из их покинутого дома. И весной на улицах кружились целые вихри белоснежных лепестков — хотя это дерево, на самом деле, довольно маленькое, — продолжил он, невольно улыбнувшись, и взглянул на мертвеца: у того что-то и впрямь дрогнуло в глазах, будто вот-вот готовое стать словом, но слова так и не настало. Перед тем как продолжить, Даэрон чутко прислушался — но по-прежнему ничто, кроме призраков, не тревожило безмолвия вокруг, и он вернулся к своей карте: — Вокруг дворца возвели город, дома и мастерские, где трудились над железом, деревом и камнем, — дома жителей повисли капельками росы в паутине улиц под стенами замка, и капель было много, как после ливня. — А тут… гляди: в гарнизоне, обращенном лицом к горам, тренировались воины и учились юноши, готовые пополнить ряды пограничной стражи и без страха выйти из своего белого города в вечную ночь, — за путиной встали чутко бдить три высоких башни с караульными залами на вершинах, а у подножия гор сперва разлилось будто бы круглое озеро — но песнотворец начертал ему берега из ступеней и стрельчатые пещерки у самого дна, и оно стало местом для воинских состязаний и тренировок. — А когда они возвращались домой, то находили отдых и утешение вот здесь: в палатах, выстроенных под огромным куполом. Он был задуман очень хитро: залы освещались днем и даже ясной ночью с помощью особенных окон и кристаллов. Не требовалось ни единой лампы и свечи — лишь силы небесных светил. Там разбили сад с диковинными растениями, деревьями и птицами, что привезли в Минас Итиль из далеких земель… — и высокий изящный купол поплыл неподалеку от гарнизона легким облачком, которое насквозь пронизывало солнце. Фирион все топтался безмолвно за его плечом, а потом сел рядом на колени, чтобы посмотреть поближе. Одежда надувалась пузырями над пустотами его усохшего тела, и заклинившие жернова суставов перемалывали движения в ломанные корчи. Что до лица — там не мелькнуло ни искринки, да и сел рядом он, скорее, лишь от привычки повторять за хозяином. — И в этом городе жила семья: храбрый и славный отец — командир гондорских воинов, и благородная мать, в дни мира подарившая ему сына. Вот его-то и звали Талион, — Даэрон взглянул на покойника, но ключ имени все никак не подходил в этот ржавый сломанный замок. — У этого имени, знаешь ли, славная история — с печатью страшного рока, но все-таки одна из самых великих, что я знаю. Хорошо бы ты его запомнил — ведь оно гораздо лучше того, которое тебе дал я. Мертвец тряхнул головой с такой силой и оглушительным треском, что песнотворец испугался, что та так и отвалится от его усердия. — Как же! — проворчал Даэрон, убедившись, что голова мальчишки осталась на месте. — В одно ухо влетело, в другое вылетело. И вспомнив, что не начертал врата, он обвел город широким кругом, вспоров в грязи скорее ров, чем стену, и запер это тщетное кольцо двумя створами ворот величиной не больше воробьиных крылышек. — Их дом был здесь… а может быть, вот здесь? — песнотворец задумчиво поблуждал кончиком прута по паутинке, поглядывая на мальчишку в надежде что хоть куда-нибудь прилипнет отголосок его памяти. — А когда Талиону исполнилось двенадцать лет, отец привел его учиться в гарнизоны Лунной цитадели, — он указал под гору и дорисовал двоих людей на маленькой арене: один был выше другого, и оба вооружились иголочками мечей. — И к двадцати годам Талион был уже не мальчик, а умелый воин под началом своего отца… Хотя, по правде, я не знаю, сколько ему было лет, — признался Даэрон. — Я позабыл спросить. Лишь знаю, что гондорские юноши с малых лет учатся владению мечом и луком, а в дни войны нет счета их годам. Разглядывая карту, он бросил прутик и положил руку на клинок, перевешенный со спины на пояс. Второй свой меч, ныне бесполезный, как и лук, и даже флейту он оставил на седле; снял бы с себя и броню, потому что чувствовал себя тяжелым в ней, как сбитое дыхание — но близость Мордора вселяла нераздумчивый и стыдный страх, что будто самый здешний воздух раздавит его тело, окажись он беззащитным — и Даэрон по-прежнему таскал на себе ненужное железо. Фирион как по команде — а это впрямь была команда, заученная им за время их странствий — повертел по сторонам головой, и снова безразлично вытаращился в грязь. А Даэрон за время путешествия с покойником уяснил не хуже, что тот порой куда чувствительней к опасности, чем он бывает сам — а значит, здесь они по-прежнему одни. — Минас Итиль стерег врага, но сам стал первой его жертвой. Как далеко ни заходили разведчики, как ни внимательны были сторожа на перевалах и в высоких башнях, армиям Мордора удалось собраться вновь, избегнув гондорских дозоров. Темные земли проснулись внезапно, словно вулкан… — каждое слово пилило горло — да так, что собственный голос терзал ему уши. Но Даэрон занес над картой руку и продолжил: — Враг пришел и встал под стены. Но тем не менее, Минас-Итиль держался долго — так долго, что никто не сомневался: он выдержит и вновь отбросит орков в ямы за горами. Из черных врат катились полчища одно страшней другого, а Лунные стены оставались неприступны и по-прежнему сияли в море тьмы — пока защитники не получили удар в спину. Да, они закрыли перевалы, и надежно стерегли пути и шахты — но не сдержали отрядов, что воспользовались их же хитростью и хлынули из-под самых корней гор. Песнотворец с безжалостной силой провел рукой от начертанных утесов к палатам воинов, проделав пальцами глубокие борозды в грязи. Те быстро налились бурой водой доверху, мутная жижа хлынула через края и принялась затапливать дома и улицы, перетекая из черты в черту, пока не просочилась на арену, и в холодной луже стали медленно тонуть мужчина и дитя. — Вражьи отряды ступили в город — на улицы, в сады, в дома, и гондорцам пришлось сражаться уже не под стенами крепости, а на порогах собственных жилищ… Песнотворец смел рукой солнечный купол; затем безжалостно разрушил и ворота в город, и вода хлынула в него со всех сторон. А Фирион в молчании глядел на это с восковой печалью на лице, как было и положено покойнику. — Тебе не интересно слушать о войнах и битвах? — спросил Даэрон. — Я понимаю… Меня и самого тоска берет ходить по кругу, потому что все они одинаковые. А дети превращаются или в убийц, или в мертвецов… Удушливый кашель перебил ему голос. Болотный яд будил зимние раны: как будто у него в груди под слоем железа заново открылись две дыры, когда-то ею закрытые, зашитые, зацелованные. Как будто печати эти, наложенные владычицей белого грота, были теперь сняты. Даэрон перевел дух, потер переносицу тыльной стороной ладони, чистой от грязи. А вот Фириону болото было хоть бы что: зловонный зуд трясины лишь теребил клочки волос на его голове, и по-прежнему покойник стоял на коленях в ледяной луже, в которую превратилось уже полгорода, и таращился туда безмолвно и бесчувственно. — Дело в том, — сказал Даэрон, склонив набок голову, — что тогда и он погиб, этот юноша по имени Талион. Вернее… нет, он не пал в сражении, а угодил в плен и был замучен в подземельях своего белого города так жестоко, что даже смерть не прекратила его мук. Вот такая у него была маленькая жизнь — не хватит даже на коротенькую песню. Фирион и эти слова снес безропотно, а песнотворец устало закатил глаза: болото с мертвецом на пару доконают его здесь как пить дать. Потом беспокойно прислушался к треску, что померещился за спиной — а может, то был лишь отголосок подземной усмешки, в голос грохочущей за настоящими горами на востоке. — Что ж, — подытожил он, так и не услышав больше никакого шороха, — жизнь у Талиона была короткая, и я мало о ней знаю. А вот смерть твоя уже сойдет за приключение. Когда Минас Итиль пал и был оставлен горсткой чудом уцелевших горожан, он быстро превратился в зловонную волчью яму. На улицах теперь толпились орки, а вслед за орками и их зверьем в город вошли культисты. Они осквернили замок, разграбили хранилища и подожгли библиотеки, срубили древо у дворца… Четыре долгих года колдуны терзали своих пленников — и Талиона в их числе, и я гадаю по сей день, что за создание они произвели на свет, подвергнув юношу мучениям и ритуальным пыткам. Теперь-то тень мучительного узнавания нашла на мертвеца. Песнотворец увидел в его глазах понимание и страх — тот самый, что проявляется во взгляде умирающего, который уже чувствует свой собственный последний вздох. Но сделать этот вздох и прекратить мучения Фирион никак не мог, и оттого короткий миг последнего испуга на его лице растянулся в бесконечный ужас. — Знать бы, где твоя душа, дитя — я б за ней сходил… — вздохнул Даэрон, покачав головой и не замечая, что кончики его собственных волос тонут в грязи. — Одна надежда, что она давно уже не здесь — как ей и положено — и что-то другое ходит твоими ногами. Еще больше сбитый с толку этими словами — или же найдя довод хозяина веским — мертвец учтиво промолчал. — Четыре года Талион томился в подземельях своего белого города, покуда — как он сам поведал — его «не выдуло наружу». Так юноша сумел сбежать, — продолжил Даэрон, помолчав. — И вот, однажды ясной летней ночью, скитаясь где-то между восточным берегом великого стального Андуина и Итилиенскими холмами, он повстречался с… Пока он размышлял, как же назвать себя в этой истории, Фирион опередил его и с укоризной прошипел: — Тебя я помню. Ты сказал мне два имени. Сперва Дар, потом Даэрон. Я запомнил оба. — Ну надо же! Тогда, быть может, помнишь и то, что было дальше? Мальчишка насупился в ответ, приняв при этом до того виновный и несчастный вид, что песнотворцу сделалось и смешно, и совестно от его мучений. — Ну, ладно, — улыбнулся он утешительно. — Взгляни-ка лучше вот сюда: однажды ты спас мне жизнь, — Даэрон указал на свою грудь, рукой подцепив взгляд покойника. Сперва коснулся слева, потом справа — в тех самых местах, где тонкие черные перья были пробиты орочьим железом, а затем залатаны, но след от стрел, от их сдержанных нагрудником укусов, сохранился в строе бледной стали. Фирион в свою очередь с послушным тщанием порылся глазами на дне каждой вмятины. — Зимой на нас напали орки у реки близ Лоринанада. Близ… большого леса, — поправился Даэрон, припомнив, как сам мертвец когда-то обозначил ему цель собственного путешествия на север. — Их там собралась огромная и бешеная свора, и мы с тобою еле убрались. Я чуть не умер. Но потом… Потом ты нашел для меня дорогу к белому гроту. Горло полоснуло судорогой, через которую он больше не мог ни дышать, ни говорить. Но все-таки себя заставил, как будто горло было из железа — как флейта, или даже Фирион — и, подобно ему, нужно лишь хлебнуть болотной вони полной грудью — и слова послушно зазвучат. — Ты был там после, в ее убежище. Вспомнил путь, привел в пещеру юношу и деву, которых я поручил тебе сопровождать, — мягко напомнил песнотворец. — Расскажи мне об этом. Лицо покойника перекосила жалкая гримаса. Он покачал своей пустой головой, во мраке как отрубленной, посаженной на пику — до того черны от грязи были его когда-то белые одежды, что тело напрочь сливалось с ночью. А Даэрон лишь улыбнулся: в конце концов, чего он ждал, беседуя с ничем? Что оно, вопреки словам Итариль, поведает о владычице белого грота, живой и невредимой, не тронутой проклятием всеразрушающих прикосновений его рук, а он ему поверит? — Вот что, друг: я еще не рассказал тебе главного, — песнотворец встряхнулся, отер грязную ладонь о край плаща и ободряюще взглянул в полукостяное лицо мальчишки. — Несколько дней назад нам повстречался большой отряд из Гондора. Среди их командиров был человек по имени Ингиль, и он сказал, что израненный вестник, явившийся в их лагерь ночью, был его сыном. А я уверен, так оно и есть. Он узнал твое лицо, хоть это, полагаю, теперь задача не из легких — ты уж прости меня за прямоту. Но отец не спутает ни с кем свое дитя. Его ты помнишь? Фирион встрепенулся. По лицу его поползла суетная рябь, как по поверхности болотного бочага: оттуда что-то поднималось — обрывок памяти, обломок боли — и наконец слова выбрались наружу, и лицо у мертвеца при этом стало очень радостное: — Я не могу быть ранен! — Конечно, — кротко вздохнул Даэрон, — конечно, ты не можешь… Ну, а Ингиль и поведал мне о том, как плечом к плечу с сыном сражался на улицах Минас Итиля. И о том, как в битве потерял его из виду — и больше никогда не видел. До недавней ночи. Да только что я мог сказать твоему отцу после того, что от него услышал? Его измученное сердце исполнилось надежды: он отыскал свое дитя, — с мрачной усмешкой он окинул покойника взглядом: — Но он искал не это. Фирион в ответ удрученно исказил свой убогий череп, на котором отразилась абсолютная тщетность. Даэрон огляделся и устало опустился на сухую кочку, взметнув в воздух облачко душной прошлогодней пыльцы и травяного праха. Осторожно попытался двинуть почерневшими пальцами на руке, покалеченной звериными зубами, и поморщился с досадным недовольством. — А вот ты ранен, — на удивление живо подметил Фирион скрипучим голосом, в котором, впрочем, не было сочувствия, и скорее слышался неизъяснимый обвинительный тон. Песнотворец в долгу не остался: — А ты мертв. Но тебя я что-то не упрекаю, — проворчал он. — Живое, мертвое, смертное, бессмертное — какая разница, если оно ходит и говорит? Птица-крик снова пронеслась над ними, но Даэрон лишь отмахнулся от нее рукой. Ночь понемногу заржавела: где-то далеко не здесь вставало солнце, но нынешнее утро было не больше, чем унылые и смрадные останки болотной ночи, не приносящие с собою ничего, кроме печали от воспоминаний о рассветах. Песнотворец видел во мраке ясно, да только разглядеть все равно ничего не мог. Вокруг было пусто: ни птицы — если криков не считать, ни зверя, ни движения, и только влажные туманы скользкими комками катились по грязи, скрадывая звуки. Но очень тихо прозвенел иней, опадая со стеблей травы, задетой чьим-то осторожным шагом. Опережая разум, тело подняло само себя — словно было не более, чем клинок, в мгновение ока выхваченный из тесных ножен слабости и боли: не тратя времени и сил, чтобы подняться, Даэрон взметнул мечом навстречу звуку за спиной, перекрутив неловкий взмах в удар, насколько смог — да только не успел. Она его опередила. Ускользнула от лезвия, как невредимая вода, и только волосы хлестнули песнотворца по глазам — и, словно след от плетки, гримаса ярости и страха рассекла ему лицо. — Это я! — воскликнула Итариль, но потом испуг все-таки просочился в ее голос, и тот заметно дрогнул: — Это я… Обеими руками она схватилась за его запястье, изо всех сил вцепившись пальцами в узорную кожу нарукавника: хоть меч и остановился, звериный оскал до неузнаваемости обезобразил облик песнотворца — столь свирепый и дикий, что она чувствовала его так, будто пасть этого зверя воплотилась наяву и в бешенстве хлестала челюстями в пяди от ее лица. Они замерли оба; потом клинок пошевелился первым, и тусклый блик перекатился по заточке языком, прорезавшимся из ухмылки черного железа. Итариль решилась и разжала пальцы. Меч, отнявшись от ее уха, медленной черной рыбой ушел на дно ночи ни с чем. А Даэрон с тревогой заозирался по сторонам, как будто искал кого-то еще. Он выглядел так, словно только что проснулся, и тот зверь из сна еще метался у него в глазах. — Я думала, ты меня услышал, — оправдалась Итариль, чувствуя, как сердце волнами выталкивает страх из ее тела, и остается только призрак знобкой дрожи — словно она и впрямь только что выскочила из ледяной воды. Внезапная вспышка погасла, будто и не было, и лицо его устало успокоилось; песнотворец утер лоб и сердито поглядел Итариль в лицо. Она хотела сказать ему, что скоро будут сигналить марш, а Даэрон поднялся на ноги и вдруг пошатнулся так неожиданно и сильно, что она, испуганно ахнув, едва успела его подхватить — да только все равно не удержала, и ее собственные ноги беспомощно подкосились и колени с размаху окунулись в ледяную грязь; обернувшись в сторону лагеря, Итариль громко крикнула, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, а песнотворец, лицом уткнувшись ей в плечо, удивленным голосом спросил: — Ты слышишь? Кто-то кричит…***
…череп с огнем, домой пойдем
— Даэрон. — Чего тебе, душа моя?.. Песнотворец поднял голову, разглядев в волнистой пелене маячок лица, слегка светящегося в темноте: Трандуил глядел на него глубоко запавшими в тени глазами, будто чего-то недовольно ожидая. Потом устало опустил веки в синих паутинках — такие тонкие, что он, казалось, и через них способен видеть — и отвернулся, скрыв серебристо-нежное свечение лица под грозовую тучу капюшона. — Держись. Потом низкая, невидимая, как отголосок далекого грома ухмылка перекатилась в его голосе, и принц иронично добавил: — Хотя мне всегда казалось, что безрассудная бравада — вовсе не твое. — И это мне ты-то говоришь? — И что? — И то, — вяло огрызнулся песнотворец, сплюнул в туман и опустил голову. Щеку жесткой щеткой терла грива; в горечи лошадиного пота, смешанного с дорожной пылью, было что-то от подгнившего прошлогоднего сена, в котором передохло мышиное гнездо. Конь похрипывал в такт своим шагам и тошно качался, и Даэрон едва держался в седле — но заслуги коня в этом все равно было больше, чем всадника. Весь мир вокруг слабо, но суетно и злобно колебался туда-сюда: черты его накатывали друг на друга, перекрещиваясь и смешиваясь, как прибрежные волны-тягуны, из которых нельзя выплыть. Каждый отчаянный глоток воздуха на поверхности заливало под конец водой; все нутро превратилось в напитанную и тяжелую морскую губку, и Даэрон захлебывался все сильнее и сильнее. Вода вытекала из него наружу с кашлем и клочьями розоватой пены, но легче от этого не делалось ничуть. Удушье было хуже боли. Боль только утешала, напевая цепенящие колыбельные и затворяя глаза сном без снов — а вот с удавкой на горле тело то и дело затевало бессмысленную борьбу, в которой таяли остатки сил. Туманы цвета выкопанной кости разъедало гарью, которой стойко веяло уже с утра; одурманенные кони едва плелись в кислотном киселе, и вскоре начало казаться, что они просто топчутся на месте, а толща хмари плывет мимо и омывает им бока. Голоса всадников и пеших осыпались пылью, и друг друга могли расслышать только те, кто плелся, ехал, шел, шагал бок о бок. — Даэрон? Он не ответил — и тогда все пошло наперекосяк. Волна его толкнула, накрыла с головой и завертела, понесла на дно грязного желтого моря. На поверхности остались барахтаться голоса и силуэты, но ненадолго — мягкий удар о дно вышиб из него последний дух, и тяжесть водной толщи налегла плитой, из-под которой больше ничего не доносилось. Лишь редкие видения нарушали жестокий покой: когда слабое подводное течение сталкивало его с места, он снова видел над собой ржавую воду и хлебал ее через боль. Порой что-то тихо поскрипывало, как в трюме корабля; или скрежет каменного крошева слышался накатами сквозь темноту, словно киль продирался через мель. Затем случился штиль, в котором кто-то полный надежды и кто-то обезумевший от отчаяния молча грызли друг другу глотки в темноте, и кем-то из них был он сам, пока не подул ветер и развеял прах обоих в море. Ветер поднял и волны, которые вынесли его на берег странной и холодной пустоты. Но не на поверхность и не в явь: в пустоте, по своему царству, прошлась вечность, и оттого море просто-напросто успело за это время пересохнуть. Смутно он разглядел берег: тот был усеян обломками разбитых видений, меж которыми растерянно бродили устало сгорбленные силуэты и совещались незнакомые ему, охрипшие чужие голоса: — Не из чего развести костер… — День пути, не больше. — …да вон он сидит — правит стрелы. — Думает, что понадобятся? — …пока разведка не вернется? — Не надо, я справлюсь сам. Он легкий. Лучше поищи пару лишних одеял. — Это болото его удавит, и нас всех заодно. Откуда взялся еще и дым? — Следите за лошадьми! Тут не трава, а отрава. Они и так еле таскают ноги. — …вина? Тут и воды-то нет ни глотка. И солнце не греет… Все они оказались в каком-то очень странном месте. И пока всадники пытались там устроиться, Даэрон по-прежнему мог только наблюдать: с телом, затертым в каменные льды касаний, и разумом, брошенным на мягкие перины, он спал среди этих белых облаков волос на чьем-то плече, или послушно преклонял голову на холодные камни чьих-то колен. Потом они все покинули этот берег и пошли дальше, и зачем-то потащили его с собой. А утром в лицо им заревела вонь. Внезапная, как засада, она бросилась на них верхом на ветре с такой яростью, что кони в ужасе зашарахались от первого ее порыва и тряслись, как в лихорадке, ломали строи и толкались, но отчего-то всадники и не думали их усмирять. Горькие крики и испуганные возгласы понеслись над рядами. Тщетно Даэрон пытался разглядеть через гнойно-желтую хмарь и вонь, что происходит — но видел впереди лишь какую-то огромную яму, к краю которой кидались воины. Бестолково кружились кони с брошенными поводами; хаос поднялся вокруг, и сперва песнотворец решил, что все-таки на них напали в этой болотной пустыне — но ни одно железо не подало голоса в общем гомонящем хоре. А потом — догадался, услышав принца совсем рядом: тот подъехал, взирая куда-то вдаль взглядом столь же безучастным, как и тусклая серость небес над полем битвы. Только голос у Трандуила, когда он обратился к кому-то из своего сопровождения, обладал твердостью и чистотой алмаза с глубокой трещиной: — Там могут быть раненые? Даэрон криво улыбнулся и прошептал, едва ворочая клокочущим горлом: — А еще — падальщики и разведчики, а то и что-нибудь похуже… У нас тут многовато королевских отпрысков на маленький отряд, чтобы… — Помолчи, — резко осек его Трандуил. — Уберите его отсюда. Отчего-то это вызвало у песнотворца полубезумный приступ хохота, больше похожего на свирепое низкое сипение разодранной глотки, и быстро превратившегося в жестокий припадок кашля — тому, кто ехал с Даэроном и удерживал в седле, пришлось остановить коня, сберегая от падения содрогающееся тело. Все, что песнотворец помнил после — темнота: сперва бездыханная, смрадная, настолько жуткая и осязаемая, словно он сам умер и лежал на том поле, лицом уткнувшись в чей-то вспоротый живот, а потом — вдруг каменная, холодная, и, когда она настала, ветер раскромсал болотную хмарь и вспорол ему горло зазубренным куском льда с привкусом загаженной земли и пустынной пыли. Но не привел в себя, а лишь проделал в нем какую-то дыру, через которую теперь сочился мир: каменный навал и пятачок колючей сушнины, чудом проросшей на горках шлака, огромный косогор, ведущий в глубокую низину, а в ней — невнятное и невероятное зрелище: парусный флот, ряды белых полотен, треплющихся под ветром, флаги, блеск огней и смутное волнение. И эта странная явь сперва вошла в него — а потом вся вышла. …и он очнулся в блеклом и трепетном, словно объятия, полумраке медового цвета, полного ягодно-травяных поветрий и запаха горелого мяса. Перед самым его лицом тихонько волновался полог из плоского крапивного волокна. Край его, подшитый лиственным узором, шуршал о черный вулканический песок. Сам он лежал на низенькой тростниковой койке с тонким матрасом из козьего пуха, с ног до головы тепло укутанный в шерстяные одеяла — и все это было очень похоже на походный лоринандский скарб. Пошевелившись и переждав мучительный приступ кашля — далеко уже не первый, потому что льняная белая подушка под головой была вся в мокрых розовых разводах — он медленно сел на койке и огляделся в маленькой палатке с таким низким пологом, что едва хватило бы места, чтобы распрямиться. На столбике мерцала лампа, в углах грудой свалили вещи, и его собственные тоже — мечи, броня и флейта лежали, завернутые в плащ. Кто-то притащил сюда даже два седла, одно из которых подпирало изголовье его ложа. Другие клинки — слегка изогнутые белые лезвия с костяными рукоятками — и лук в серебряных прожилках принадлежали Итариль, однако ни ее, ни кого-нибудь еще в палатке не было. В груди еще стояла немыслимая тяжесть, но он уже мог сделать полвдоха. Правая рука была кем-то умело и крепко перевязана, и надежно обездвижена в перевязи из чистого полотна — все еще черная и омертвелая, но, кажется, неизвестный врачеватель хотя бы сходился с песнотворцем во мнении, что ей пока можно остаться при хозяине. И мягкая белая рубаха на отмытом теле, и волосы, кем-то дочерна выполосканные от закоченелой грязи и крови — вся эта кроткая забота и простенькая чистота после дорог, боев и болотной мерзости, которой он, казалось, насквозь и навеки пропитался, навевали покой и сонливость, и он поддался бы им немедленно и с радостью, если б только не запахи и молчание. Не было ничего странного в этой стылой тишине, изредка нарушаемой лишь чьим-нибудь тихим стоном. То же безмолвие, полное оцепенелого терпения, жестокой стойкости или печали обреченных царило совсем недавно и над лагерем целителей в Эмин Муиль. Да только там, в стане Фернана, не пахло столь нестерпимо, как здесь: дымом и костью, прогоревшей до трухи. Кое-как натянув сапоги, песнотворец поднялся, но от боли толком не смог разогнуться. Так и добрел до входа, распутал ленточку, схватившую тонкие палаточные створы, и невольно посторонился от хлынувшей внутрь стужи, такой сухой и ледяной, что даже крохотный сквознячок драл кожу как пила. Снаружи было ни темно, ни светло — очень серо, как в самых пасмурных сумерках, и в эти сумерки уплывали длинные узкие коридоры меж палаток и шатров, еле колеблемых ветром. Они длились и длились, подсвеченные жаровнями и огнем костров; темные фигуры торопливо, целыми потоками сновали по этим коридорам где-то вдалеке. Он постоял, поглядел, а потом поднял глаза. Над моранноном было небо — багровое, как боль, и раздутое, словно синюшное брюхо огромной дохлой твари; молнии раздирали его вспышками, и на просвет виднелись чудовищные внутренности туч, полные клубящегося жирного пепла и копошащихся в нем вихрей, подпертые колоннами дымов, поднимающихся откуда-то из мораннонской пустоши. Но ветер не нес жара; ветра и не было. Воздух вокруг выжгло, словно в кузне — только если б там плавили металл не огнем, а морозом. Даэрон отступил обратно под полог палатки, больше не в силах смотреть на это небо, вызверившееся на него с высоты, даже стоять под ним он не мог себя заставить. Словно тот нуменорский жертвенник, когда-то способный накрыть целый город, теперь накрыл весь мир. Но даже под опущенные веки память о нем проникала словно дым; даже в собственном черепе, казалось, теперь ворочаются эти бесноватые валы, рокочут и хохочут, колотятся о кости и вот-вот разломят их своим напором изнутри… Кто-то удивленно ахнул с ним рядом и мягко взял под руку; от неожиданности прикосновения, пришедшего из воющей темноты, песнотворец вздрогнул всем телом, как от удара. — Не вставай пока, не надо, — упрекнула его Итариль, с усталой улыбкой заглядывая в лицо. Ее собственный лик в солнечно-белом обрамлении волос, сплетенных в косу, был чистым, но осунувшимся, будто высохшим. Растрескались губы, а веки превратились в вымороженные лепестки в хрупких морщинках — только темные глаза, две перламутрово-черные жемчужинки с нежным блеском, глядели по-прежнему, пронзительно и спокойно. — Пусть идет, если может, — сказал чей-то голос. — Быстрей раздышится. Даэрон обернулся и глянул на незнакомца, который сидел меж двух палаток и перетирал травы в стоящих кругом него мешках. И на нем было лоринандское облачение, только не воинское, а светлые одежды в бледно-бурых пятнах, а из оружия на поясе — лишь нож, и тот для бинтов и трав. Волосы отчего-то были короткие, едва трогали плечи неровными прядками, и приглядевшись, песнотворец понял, что они сильно опалены. Руки его были перевязаны бинтами, но монотонно и безжалостно продолжали свою работу. — Наверное, могу… — решил Даэрон, хотя имел в виду вовсе не свои раны. — Где Трандуил? — Пытается найти хоть кого-нибудь в этом хаосе, кто знает, что произошло у Врат, — сказала Итариль. — А может быть, уже уехал… — Уехал? — песнотворец до сих пор еле мог шептать, но это уже кое на что годилось. — Куда? Итариль взглянула в сторону огня и сказала: — Торфяники горят. Кого-то отрезало пожарами, но я слышала, что Врата взяты. Это все, что я знаю. Если это вообще не слухи. Немногие из тех, кто сюда прибывают, способны… — Что-то мне подсказывает, что там все пошло не по плану… — заметил Даэрон невесело, не вынуждая ее продолжить. — Быть может я, конечно, и сгущаю краски — но этот лагерь вовсе не похож на тыл победоносной армии. Особенно если припомнить вчерашнее зрелище на болоте. — Это было не вчера. Три дня назад, — тусклым голосом поправила его Итариль. — Вот как, — Даэрон поджал губы, а потом заметил: — Это ведь лоринандский стан. Почему мы здесь? — Здесь — да, — ответила она тем же невыразительным, как во сне, голосом. — Армию Лоринанда почти не задел огонь, поэтому здесь немного спокойнее. Их загнали в болота. Амдир погиб. Ступка врачевателя на мгновение остановилась, и через несколько мгновений возобновила монотонный пыльный скрежет. — А его сын? Принц Амрот? — спросил песнотворец, и Итариль снова глянула в огонь. Даэрон ухмыльнулся каким-то своим мыслям, за что поплатился новым приступом кашля, утер рот и сказал: — Пойдем… я бы сказал — пройдемся, но это место не очень-то располагает к прогулкам, верно? Выходит, как выразился наш добрый друг из Лоринанда, займемся попытками раздышаться, если ты согласна меня сопроводить. Она все-таки ему улыбнулась, а потом сказала: — Только что трубили сигналы. — Сигналы? — Это значит, скоро придут новые обозы, — пояснила Итариль. — Обозы с ранеными. — Что ж, — Даэрон задумчиво поднял бровь: — Тогда я попробую раздышаться, а кто-нибудь, возможно, сумеет разговориться. Она молча кивнула, а потом нырнула в палатку, чтобы принести плащ. Укрыла ему плечи, и хотела помочь, дать на себя опереться, но Даэрон качнул головой, потому что ему хотелось знать, как далеко он уйдет на короткой цепи слабости. Тогда они пошли рядом, хоть и пришлось то и дело останавливаться, когда Даэрона через шаг беспощадно сгибал кашель, а Итариль только жалобно смотрела, хотя, наверное, очень хотела выглядеть сердитой. — Ничего, — ободрил ее песнотворец, не в силах вытерпеть этого взгляда — словно он ей больно делает, а не себе. — Бывало и хуже. Рука срастется, а в это болото, чтоб ему засохнуть, я просто-напросто больше не полезу ни за что на свете. Вокруг становилось шумно: к прибывающим обозам сбегались со всего лагеря. Слышались команды и короткие сигналы рожков, несли воду и бинты, открывали свободные палатки, и там разворачивали новые ложа. Потом первые повозки и кони показались за поворотом на краю долины — как раз там, где Даэрон три дня назад видел широкий косогор. С одной стороны он обрывался ущельем, и по его дну его потекла широкая река обозов, поднималась в долину, и в долина медленно разливалась широким озером. И сразу от него хлынули со все стороны тонкие ручейки, наводняя лагерь — слаженно, очень быстро, но без суеты. …флот белых парусов понесло сквозь шторм мучений, боли и огня. Помощники торопились обратно с носилками, несли кого-то на руках или помогали идти тем, кто был в силах держаться на ногах, а из прибывающих обозов поднимали все новых раненых. Кого-то оставляли. Мертвые, заботливо укутанные одеялами, лежали на полотнах, расстеленных на самом краю лагеря, и полотна длились, длились, длились как еще одна белоснежная река, и там тоже торопливо разворачивали новые ложа. — Трандуил сказал… — тихо начала Итариль — и не договорила, еле успев отскочить с дороги: бегом несли носилки, на которых вытянулось тело без движения с надвое разрубленным лицом. Его безглазая, разверстая голова, сплошная черно-красная расщелина с розоватыми, как обломки ракушки, осколками и обрамленная темными волосами в крови, вдруг шевельнулась — не от тряски, а сама по себе, потому что он был еще жив. Итариль застыла, сжав кулаки и зубы, а песнотворец тихо сказал, положив руку на ее плечо: — Отойдем-ка лучше подальше… Плечо под его ладонью отвергающе окаменело, и он убрал руку. А она повернулась и сказала звенящим медным голосом: — На нем был нарукавник… нарукавник с чайкой… Это всадник из отряда моего отца. И, резко развернувшись, быстрым шагом Итариль пошла к устью ущелья. А потом побежала. Не стоило и думать ее догнать, и Даэрон теперь лишь старался не потерять из вида белый всплеск в сплошном потоке фигур, носилок, повозок и коней, и не столкнуться с кем-нибудь из них. Но вскоре их стало так много, что он все-таки потерял ее в толпе и долго и тщетно глядел поверх высоких голов, и отстраненно пересчитывая обозы. Они уходили далеко за поворот; за повозками показались пешие — те, кто мог идти. Приведенных коней, раненых не безнадежно, тоже торопливо уводили. Грудой бросали остатки брони, одежду, грязные полотна… А молчание — если не считать выкриков с приказами и требованиями помощи, воды и инструментов, лошадиного ржания, скрипа дерева и лязга железа — царило прежнее. Только запах делался все сильней. — Бывает хуже… — тихо повторил Даэрон, глядя на буро-обугленную ношу на очередных носилках. Прислушиваясь к голосам, из обрывков их песнотворец понял, что сегодня привезли тех, кого в битве отрезал огонь. Отрезал, но не убил. Или убил, но не сразу. И внезапно он опять увидел белую тень — Итариль вдруг кинулась прямо под копыта испуганно шарахнувшейся лошади и что-то схватила среди груды мусора и окровавленного тряпья. Схватила — и заметалась среди носилок, как солнечный зайчик, с бесплотной быстротой отскакивая от одного скопления мельтешащих в полутьме фигур к другому. Тогда он все-таки ступил в толпу, с трудом уворачиваясь от толчков, хотя пару раз его довольно-таки жестоко пихнули — потому что все-таки началась отчаянная суета, и слаженная работа у прибывающих обозов стала напоминать безнадежные попытки разобрать рухнувший каменный завал. Добрался до Итариль, схватил за руку, и она, как очнувшись, остановилась и показала в ладонях какой-то спутанный обгорелый клубок, и песнотворец сперва не понял, что она ему протягивает, но потом разглядел. Хитрая улыбка из ряда маленьких ножен была почти беззубой — только один метательный клинок из восьми уцелел на своем месте в тонкой портупее. Дрожащими руками Итариль его достала — чистый и белый, не больше перышка на чаячьем хвосте — словно все еще надеясь на ошибку. — Помоги мне его найти. Это его ножи, я уверена. Он всегда носил их с собой. И мне кажется, он где-то здесь… Даэрон растерянно оглянулся, а она вскинула голову и позвала, и голос ее унесло бурей: — Этир! И снова кинулась куда-то, призраком полетела сквозь толпу, которая ее не замечала. — Стой! — Даэрон лишь беспомощно взмахнул рукой ей вслед. И она действительно остановилась. Только не по его зову. Всего на мгновение замерла над очередными носилками, и побежала вслед за ними, а песнотворец быстро, насколько уж мог, пошел туда. Он нагнал их лишь тогда, когда мальчишку занесли в палатку, и уже устроили на подготовленном ложе. Он лежал на животе, вернее, что-то на этом ложе лежало на животе, на первый взгляд напоминая лишь груду обгорелого тряпья, углей и бледно-бурых лоскутов, наполняющих глубокие борозды и разрывы плоти. Волосы сгорели, лишь небольшой клочок темной пряди сохранился у уха, и почти голый череп на затылке пузырился огненными язвами в костях. Лицо меньше обгорело, но узнать его можно было с трудом, желтовато-восковое и неподвижное. Приоткрытые глаза глядели живо и растерянно, словно его только недавно разбудили, но не сдвигались с одной точки. Итариль упала на колени у его лица, простерла руки, ища хоть один кусочек чистой кожи, чтобы к нему прикоснуться. Врачеватели огибали сгорбленную фигуру с молчаливым терпением, потому что едва ли что-то было способно сдвинуть ее с места. — Этир? — позвала она, и голос ее был тих и спокоен — словно она и впрямь просто хотела разбудить его. Взгляд мальчишки вздрогнул, поблек, но потом лицо его вдруг просияло — безобразное и счастливое, и улыбка прорвалась из ожогов на лице. — Мы добрались… — просипел он еле слышно. — Видишь? Мы добрались. Я же говорил. — Тише, мой милый… Не надо разговаривать, — она склонилась к его лицу, протянула руку, не касаясь, чтобы хотя бы призрак ласки тронул его щеку. — Я знаю, тебе больно. И все остальное тоже знаю. — Мне не больно, — возразил Этир. — Просто холодно. Итариль растерянно взглянула на целителей. Те принялись осторожно снимать с обгоревшей спины обрывки акетона, приставшего к коже, но на лице мальчишки и вправду не дрогнул ни единый мускул. — Упрямец… — она улыбнулась укоризненно, и слезы заструились по щекам поблескивающими струйками. — Не надо, — удивленно встрепенулся Этир, а потом вдруг взволнованно вздрогнул всем телом, сипло задышал — словно приступ боли все-таки его настиг. — Тише… — шепнула Итариль, но он, как мог, помотал обгорелой головой: — Нет, нет… Вот, возьми, — он глазами указал на свою руку, сжатую в кулак, не в силах шевельнуть ею самостоятельно. Итариль так и не решилась прикоснуться. — Что?.. — Я нашел короля, — проговорил Этир. — Короля Орофера. И сказал ему… рассказал обо всем. Что Трандуил не в Мордоре. И королева тоже. Я же говорил тебе, что доберусь. — Говорил, — тихо согласилась Итариль и смирилась, что заставить его молчать будет так же невозможно, как прогнать ее из этой палатки. — Но как? Где он сам? — Умер, — задумчиво ответил мальчишка. — Он сказал мне, чтобы я брал меч, сражался и искупил то, что сделал. И я защищал его. — Ты ничего ему не сделал! — воскликнула Итариль. — И ни в чем перед ним не виноват! — …защищал его. И твой отец. Он один пришел Ороферу на помощь, но не успел. Они сгорели. Они все сгорели. Я видел, — голос его дрогнул, и дрогнуло лицо, по которому текли мутные слезы сукровицы. — Прости, что я это видел… — Тише, тише… — все твердила Итариль, не убирая дрожащей руки от его лица. — А мой отец? — Я не знаю… — мальчишка вяло повел головой, оставляя на размокающем льне клочья кожи, и закрыл глаза. Потом снова велел упрямо: — Возьми же. У меня в руке. — Хорошо, — сказала Итариль, только чтобы его успокоить, но не шелохнулась. — Хорошо, сейчас. — Где принц? Я хотел поговорить… попросить… — Его нет здесь… — виновато прошептала Итариль. — Мы приехали вместе, и с ним все хорошо, но где он сейчас, я не знаю. И он ни в чем не винит тебя. Он сказал мне об этом сам. — Жаль… Но что поделать, — вздохнул Этир, и, помолчав, попросил: — И пообещай мне кое-что. — Нет, — она даже отшатнулась. — Нет. Посмотри на меня. Он послушно открыл глаза и устало вздохнул: — Тебе что, так трудно пообещать? К тому же, мы все равно собирались это сделать… — Хорошо, мой милый… — сдалась она. — Что? — Вернись домой. Дострой его. Кита, — сиплый шепот затихал, но шелестел упрямо. — И плыви за горизонт, как мы и собирались, чтобы посмотреть, правда ли мир стал круглый. — Он стал. Я же тебе говорила… Звезды по-другому стали светить на небе, и все карты пришлось переделывать… — А когда увидишь все, что хотела, — не слыша ее от боли, или от упрямства, продолжал Этир. — И когда тебе надоест путешествовать… Садись на него… на корабль… А я буду ждать тебя на том берегу, и ты расскажешь мне обо всем, что там увидела, — голос его дрогнул и сломался, и шевелились теперь только губы, с трудом испуская слабый звук. — Или нет. Я не знаю. Вдруг это не правда? И берега тоже уже нет? — Есть, дитя. Итариль вздрогнула как от жестоко удара, и подняла на Даэрона мокрое лицо. Он стоял за ее плечом нависшей черной тенью, задумчиво и спокойно глядя на ложе. — Он есть, — повторил песнотворец. — Поверь мне. Хоть этот берег ныне не таков, каким ты представляешь его. Но там все еще возможно то, что ты у нее просишь. — Откуда ты знаешь? — Этир скользнул по нему взглядом. Может быть, узнал. Может быть, и нет. — Ты видел его? — Нет, — покачал головой Даэрон. — Но знаю тех, кто видел. И им можно верить. Это я тебе обещаю. — Тогда… — мальчишка улыбнулся. — Так и быть. — Так и быть, — шепотом повторила Итариль. — Я его дострою. Врачеватель все же потеснили ее, чтобы заняться обожженными руками раненого. И когда отняли с предплечья нарукавник, тонкая железная пластина снялась вместе с кожей, и потянула за собой ленты серой мягкой плоти, на дне которой блекла кость. Этир задрожал — сперва едва заметно, а потом все его тело стала сотрясать неуправляемая судорожная дрожь. — Холодно, — тихо прошептал он. — Мне очень холодно… — Тише… — Итариль и сама задрожала той же крупной дрожью. Этир ее уже не слышал. Даэрон сел рядом, тяжело толкнув Итариль плечом. И вдруг поднялся голос — сперва она даже не поняла, откуда он доносится, потому что полубездыханная охрипшая глотка никак не могла сотворить звук столь чистый. Он был почти не слышным ухом — от слабости, и мучительно ласковый и властный, как прикосновение к самому сердцу. Голос его, на высотах нежный, в глубину спускался мягким течением, омывающим душу потоком чистой тьмы безлунной ночи, в которой слова сияют звездами. Слов этих она не знала, но они звучали как море и ветер, дождь или собственная кровь, солнечное тепло или запах соли, взмах лепестка раскрывающегося цветка или крыла чайки в сиянии морской пены — и как прочие явления мира, поющие свои понятные и дорогие сердцу песни на неизвестном языке, который нельзя было воссоздать голосом. И когда-нибудь не сейчас, и где-нибудь не здесь, Итариль была бы рада услышать все это — и черную легенду из рассказов прошлого, и цепенящий валарин. А Этир обрадовался бы этому еще больше, потому что с самого детства слушал сказки своей дориатской родни и грезил ими, и эти грезы завели его в Великую Пущу… А теперь ей показалось на мгновение, что она отныне будет ненавидеть этот голос всей душой и всю жизнь, потому что первый раз услышала его здесь и сейчас. Но потом Этир взглянул на нее, и лицо его вдруг просияло: на нем по-прежнему горели ожоги, но схлынуло всякое страдание, страх и боль, Содрогающееся тело расслабилось и тихо задышало. Даже когда она взяла его за руку, Этир крепко и нежно схватился за ее пальцы пожатием вовсе не прощающимся, а жестом радостной встречи, и Итариль показалось, он светится — не тусклым оттенком тлеющего мяса, и не алым маревом, страшным до дрожи в коленях и в котором горела его душа, а совсем по-прежнему — спокойным синим светом, как море под солнцем — как сказал когда-то Трандуил. И хитрая улыбка и сонные глаза были сейчас точь-в-точь те же, как в глубокой пещере в захолоустьях Эрин Гален давным-давно, когда Этир звал ее к себе под одеяло, чтобы она не замерзла. Руки целителей отнялись, отлетели куда-то прочь в темноту. Зовущая улыбка на лице Этира мягко догорела, так и не дождавшись ее под опускающимся одеялом — но сверкнувшая напоследок уверенностью, что когда-нибудь в следующий раз Итариль к нему непременно придет. И он тоже догорел. Колдовское речение схлынуло, и Итариль снова услышала лишь тяжелое сипящее дыхание, частое, как биение птичьего сердца. Потом Даэрон встал и молча покинул полог, а она осталась. Пришлось сперва посидеть снаружи, чтобы перевести дух, и надеясь, что это лишь песня его так вымотала. Потом он поднялся и побрел обратно, и по дороге подумал, что вовсе не помнит, где палатка — потому что все они тут были одинаковые, наполненные тенями в подсвеченных стенах — но все-таки ее нашел. А лоринандский врачеватель по-прежнему тер травы на своем месте. Увидев плетущегося песнотворца, он прервал работу и спросил: — Не слышал ли ты что-нибудь о принце Амроте? Даэрон качнул головой, и ступка снова заскрипела. Позже, днем или уже ночью — они, неразличимые, тут были заодно — Итариль вернулась. Лежа на своей тростниковой койке с закрытыми глазами, Даэрон слышал, как тихонько что-то звенит и плещет вода; потом Итариль подошла, ледяными пальцами коснулась его лба, а мягкое влажное полотно тронуло губы — так осторожно, словно и их шрамы были свежие, и она пыталась не причинить боли. Или не разбудить; но он и не спал. — Тебе не хуже? — спросила Итариль, когда он открыл глаза, и требовательно в них посмотрела. Песнотворец покачал головой, и она сказала коротко и отстраненно, будто что-то решила: — Хорошо. Утерла остатки крови с его рта, и устроилась возле своих вещей, вытряхнула сумки на песок, и стала перебирать. Разглядывала одежду, словно что-то прикидывая, а Даэрон смотрел-смотрел, и потом спросил: — Что ты задумала? — С чего ты взял? — Да вид у тебя уж больно деловой, — просипел песнотворец, осторожно садясь на койке, а Итариль поднялась, протянула руку и уронила ему в ладонь три рубина, нанизанные на обрывок прозрачной побуревшей жилки. — Красивые, — послушно оценил Даэрон, покачивая капельки рубиновой крови на своей ладони, и давая понять, что жаждет объяснений. — Это было у Этира в руке. Они принадлежат… принадлежали королю Ороферу. — Ах, так ты задумала возвратить Трандуилу королевские сокровища, — догадался Даэрон. — Благородная идея. — Я задумала рассказать ему о том, что услышала, — покачала головой Итариль. — Ведь возможно, Трандуил еще не знает. Этир сказал, что все, кто там был — мертвы. Может, и не все. Но сейчас я-то сама знаю, что там случилось — вот и передам ему. Итариль снова вернулась в угол, где были свалены вещи, постояла, глядя на них странным взглядом и спросила, не оборачиваясь: — Ты сказал ему правду? Про берег. — Разумеется, — удивился Даэрон. — Он действительно есть, и он действительно изменен, но что произошло, я не… — А я ему солгала… Песнотворец приподнял брови, а Итариль повернулась и пояснила: — Трандуил не говорил мне ничего об этом. Ни единого слова. Я не знаю, винит он Этира или нет. Простил или ненавидит. Но я не смогла иначе. — Я не думаю, что ты солгала, — задумчиво промолвил песнотворец. — И, если до сего момента Трандуил, быть может, и держал на мальчишку какую-то… обиду, — он слабо ухмыльнулся. — То после — нет. — Почему ты в этом так уверен? — тускло спросила Итариль. — Потому что он знает, что такое смерть от огня. На лице у нее ничего не дрогнуло. Молча она подошла, села на койку рядом, и тихо сказала: — Спасибо. Ты помог ему. Хотя бы на мгновение… Может быть, тебе это дорого стоило. — Мне это ничего не стоило, — возразил Даэрон. — А если тебе очень уж хочется вести счет, так считай, что я плачу тебе королевские долги. За Фернана. Потому что Трандуилу, право слово, пока не до того. Она посмотрела на него устало, и по лицу было видно, что ей вовсе не до шуток. — А что до… — Даэрон прикоснулся рукой к своей шее, и Итариль заметила на ней еще один старый шрам, белый и неровный — прямо на горле над воротом рубахи, и отчего-то на мгновение ей померещилось, что именно эта отметина ей знакома. — Все это и так порядком поизносилось за время. Но что не может тело — душа доделает, если уж постараться. Итариль ничего не ответила, и долго сидела, разглядывая три рубина, по-прежнему лежащие на светлой ладони песнотворца и остро поблескивающие в свете тусклой лампы. А потом коснулась собственного живота — там, где и у нее была отметина, одна-единственная на ее чистом нетронутом теле, и оставленная по странной усмешке судьбы самим Даэроном. — Лучше бы ты убил меня тогда, — сказала Итариль голосом, не выражающим ничего, кроме этой уверенности. А песнотворец настолько опешил от этого неожиданного заявления, что зашелся в приступе кашля, а когда отдышался, спросил: — В самом деле? — Да, — тускло соврала она. — Этир умер под этим ужасным небом, и его положили на эту оскверненную землю… туда, к остальным… Я не знаю, жив ли мой отец, но знаю, что он был в том месте, откуда Этир не вернулся. И если тоже умру здесь — то лучше бы все же там. Но я как в капкане, и не могу ничего сделать… — В таком капкане легко отпилить себе ногу или даже сожрать собственное сердце, — с усмешкой, не слишком то почтительной к ее печальным словам, заметил Даэрон. — И ты это делаешь, но потом все проходит, а ты идешь дальше и вдруг — ах! понимаешь, что с ногой и сердцем тебе все-таки жилось бы куда лучше, чем с жертвенными дырами вместо них. И еще… — он протянул руку к ее ладони, все еще прижатой к животу, но не коснулся, и лишь указал. — Я сделал это потому, что как-то раз пообещал себе, что больше не проявлю жалости к врагу. Никогда, и что бы ни случилось. — И выстрелил лишь оттого, что думал, что я попалась колдуну, — безынтересно проговорила Итариль. — Я помню. Ты говорил. — Оттого, что думал, что именно ты попалась колдуну. И это — лишь моя очередная ошибка, но, должен признаться, одна из самых непростительных. Но что сделано, то сделано. Сейчас мы здесь, но тебе не терпится быть не здесь. А мне в таком случае стоит тебя сопроводить. — Как же ты поедешь? — растерялась Итариль. — Верхом, я полагаю, — проворчал песнотворец. — Но если потерпишь денек-другой, немного облегчишь мне задачу. А Трандуил за это время как следует наломает дров — чтобы обрадоваться нам, когда придем на помощь. — Вряд ли он ожидает нашей помощи. — Я знаю, — уже серьезно ответил Даэрон. — Насколько помню, он был исполнен решимости вернуть тебя твоему отцу живой и невредимой. Никому из нас Трандуил рад не будет. Уверен, он велел тебе не покидать тыла. Но что мне сделать — привязать тебя в этой палатке? — Трандуил просил… — На самом деле, плевал я, что Трандуил просил, — признался песнотворец, и Итариль смирилась: — Все равно сперва мне нужно узнать, как туда добраться, и с кем, — вздохнула она. — Может быть, появятся и новости… Но Даэрона тем временем снова скрутило припадком кашля и удушья; Итариль покачала головой и сказала: — Тебе надо поспать… — И не мне одному, — веско заметил он, взглянув в ее исхудалое лицо. Она долго молчала, а потом покачала головой: — Не думаю, что смогу уснуть. Не думаю, что хоть раз усну, не боясь увидеть его там… таким. Песнотворец теперь помалкивал. Итариль подвинулась на край койки, потому что среди скудного убранства крохотной палатки больше негде было сесть, устроила на коленях сложенные одеяла и мягко, но решительно повлекла его лечь. — Отдохни. А я посижу, пока там все не успокоится, а потом пойду и попробую что-нибудь добыть… Покорно Даэрон опустил голову. В конце концов сейчас — пока — ничего больше ему не оставалось. И в полудреме он смутно чувствовал, догадываясь по ее движениям, что Итариль то беззвучно вытирает глаза, то руки ее замирают над его затылком — не зная, куда себя деть, или просто не решаясь дотронуться. Но когда она все-таки осмелилась и осторожно прикоснулась, Даэрон давно уже спал.***
…сегодня я пою тьме
Я пою тьме, пока я иду чрез нее
Я иду сквозь нее, я шагаю по ней,
Я гляжусь в нее, и взор мой — копье
В этой тьме.
Трандуил открыл глаза, но тьма не кончалась. Стояла перед ним, старая знакомая, радушно распахнув объятия, и лепетала тысячами языков. Они кружились в ней, как сорванные ветром листья, в лесу столь густом, что листва, опав, засыпала стволы по самые кроны, и весь лес переворачивался вверх дном, словно песочные часы, и все повторялось снова… Бессмысленное видение стало расползаться, продырявленное кострами; они совсем не чадили, но плотная гарь стояла над лагерем, а позади, далеко за его границами страшное пожарище ревело и курилось, в далекой ночи ярко светясь сквозь дым — если и похожее на закат или восход, то не более чем мертвец, похожий на себя живого. Из-за яркости костров он почти не видел лиц, но по стихающим листьям догадывался, что его присутствие привлекает внимание: голоса расступались, а потом снова принимались говорить у него за спиной. Стяги хлестали над головой — синие и черные; на черных шаталось по ветру белое древо, синие же пестрели разными гербами, которых он все равно не различал на колеблющихся полотнах. И снова пришло ощущение, что он вернулся на тысячи лет назад, откуда начинал, а слепота был коротким сном, прыжком сквозь время, и Трандуил не покидал стана союзной армии. Та, из прошлого, была собрана в другом месте, у других врат — но здесь все выглядело в точности, как там: свирепый пламень, который невозможно одолеть, и черная пыль под алым небом. Как будто только это он и видел за свою жизнь, и возвращаться ему было некуда, кроме войны. Но на этот раз все-таки было иначе. Лес тут был — разве что копий, и довольно редкий — какой-то гарнизон собирался вдали за строем палаток. Возле них сидели, стояли воины, и Трандуил не понимал, почему их так много, и почему так мало — если армия Союза и впрямь вошла во врата, как говорят, то отчего здесь, меж Врат, столь обширный лагерь, которому огонь лижет пятки. А если же нет, и это все, кто остался… Принца сопроводили к большому шатру, притертому к скале, на которой обломанным клыком высились останки черной башни; как гигантский погасший факел, она дымила в темноте и поднимала в воздух столб дыма, вонзающийся в небо — один из многих, отчего мордорская пустошь в его слабых глаза выглядела как огромный колонный зал чьего-то запущенного царства. У шатра Трандуил помешкал мгновение; кто-то, приняв эту задержку за приказ, распахнул перед ним высокий полог в шитом серебре, и ему ничего не оставалось, как войти внутрь. …- но пока торфяники горят, туда нельзя подойти. — Никогда не думал, что они могут гореть столь свирепо. Но на спасительный ливень надежды у нас мало. Хотя тут не поможет ливень. Нужно море, чтобы затопить этот пожар… Кто-то ухмыльнулся вслед за своими словами — и стало тихо. Их было немного — меньше, чем он ожидал, и вновь больше, чем могло быть столь далеко от Барад-Дура при каком-нибудь хорошем раскладе. А чтобы узнать лица, пришлось встряхнуть и память, и легенды. Кого-то он успел увидеть воочию; кого-то знал со слов. Кого-то вовсе видел и не видел в первый раз. Гил-Гэлада выдал лед копья, Келеборна — серебро, а Артанис — золото. Что ж, подумалось принцу, и это уже немало. Тишина, порожденная его появлением, был столь осязаемой, что, казалось, вот-вот вытолкнет его наружу, будто ему не должно здесь быть. Будто он оскорбил своим приходом всех присутствующих, или — а это уже куда интереснее — напугал, потому что они сочли его призраком, но что бы там ни было, радостью встречи от этого молчания не веяло. — Значит, это правда, принц Трандуил. Ты был в Мордоре. Ну разумеется, первым его встретило копье: он вполне осязаемо чувствовал на себе его остроту, нацеленную прямиком в лицо. — Мы все сейчас в Мордоре, — ответил он и прошел внутрь, и полог за ним тяжело опал и закрылся. — Что ты делаешь здесь? — Полагаю, то же, что и вы, — уронил Трандуил, и его прервал удивленный голос: — Что здесь происходит? Серебро… — И снова мне придется согласиться, — сказал принц. — Потому что и я хочу знать, что происходит. Я был в своем стане, и то, что мне рассказали там, расходится с обещаниями, которые ваши командиры давали своим союзникам, когда заручались их помощью. Он равнял голос, как только мог, и удерживал руку, что было сил. Подошел к большому столу, вокруг которого собрался маленький совет, и подумал, что против него тут обернулась даже мебель — потому что посередине стола пылал жаркий очаг, освещая разложенные донесения, карты и бумаги. — Быть может, дело в том, что обещания Орофера разошлись с тем, что он сделал, вступив под знамена союза? — снова тычок копья. — Но как можем мы говорить об этом, пока не поняли, что значит твое появление? Каждый у этого стола подтвердит, что видел, как гонец из Мордора принес королю Пущи обломки твоего меча. — К счастью, у меня есть теперь другой, — Трандуил положил руку на рукоять меча. Аранрут с лязгом рухнул на стол, прозвенев фальшиво, как какая-нибудь медь, потому что был недоволен появиться напоказ, а не по чью-нибудь голову. — Разве оружия недостаточно, чтобы встать в ряды Союза? — Оружия? А как насчет намерений? — Я озвучил их еще с порога, — сухо напомнил принц. — Я хочу знать, что произошло и происходит, прежде чем решу, что делать дальше. — Значит, решаешь теперь ты? Золото. — Моего отца здесь… нет. Воцарившаяся тишина подтвердила это. И многое другое тоже. Но об этом Трандуил хотел говорить не с ними. — Он назначил наместника, чтобы тот командовал войском вместо него, — напомнило копье. — Где Фернан? — Фернан, полагаю, на эту войну больше не вернется, — глухим голосом ответил Трандуил. Но ярость в нем разожгла не эта попытка оспорить его право. Просто напоминание. Имя, тронутое этим голосом. — Почему? — и снова тихое сияние печально промерцало. Задумчивый глубокий голос Артанис звучал так, словно она сама знает ответ на вопрос, но ей не хочется пачкать свое золото дурной вестью. — Мой отец послал его защитить тыл союза, — напомнил Трандуил. — И Фернан это сделал, но… И осекся. Одного этого слова было довольно. Можно было сказать что угодно — он сделал это, и теперь в Гондоре. Он сделал это, и теперь мертв. Он сделал это и испарился ко всем балрогам этого мира. Что угодно, кроме «но» — это прозвучало как оправдание и слабость, и можно было не сомневаться — все они поняли, что принц Эрин Гален прикрывается треснутым щитом. — Я говорил Ороферу — это ошибка, — покачал головой Гил-Гэлад. — И он лишил всех нас силы, которая в час нужды могла оказать нам большую поддержку. — Полагаю, «ошибка» короля Орофера спасла тысячи жизней в лагере, куда вы отправляете раненых, — произнес Трандуил. — Удар в тыл сравнял бы его с землей. — Полагаю, если бы не ошибка Орофера, этот лагерь бы не понадобился вовсе. По крайней мере, не был бы таким огромным. Этот голос был незнаком, и принадлежал кому-то из людей. Трандуил скользнул по нему взглядом, не приметив необычных черт — высокий воин в гондорской броне, и все на том. — А что до надежд, которыми вы делитесь… — усмехнулся принц. — Если Фернан и сила — то все равно моя, а не ваша. И здесь нет короля и его наместника, и никого больше — лишь принц Эрин Гален, и покуда это так — да, решать, что станет делать войско Пущи, буду я. Пылающий очаг слепил его до слез, невыносимо яркий, вонзался в голову, как нож, и принц чувствовал, что там уже дыра. Но заставил себя не опускать глаза, потому что еще одного «но» он не мог себе позволить. — Если они пойдут за тобой, — промолвил Гил-Гэлад, и грянула тишина. — Это еще одно предположение из тех, на чьей основе Союз строит планы? — холодно поинтересовался принц. — Тогда разве удивительно, что конец их столь печален? Или все-таки у этих опасных слов есть основания? — Теперь Орофер покажется нам меньшим злом… — покачал головой гондорский воин, и Трандуил, повернувшись к нему, с холодным интересом спросил: — Мой отец казался вам злом? — Не твой отец, а его упрямство! — ответил за него Гил-Гэлад. — А вот ты… Все знали, что ты, принц Трандуил, был ранен драконом много веков назад и ослеп. А теперь… — А теперь все иначе, — холодно подтвердил Трандуил. — И глаза ничуть не причастны к решениям, которые принимает их обладатель. — Глаза… все верно, — согласилась Артанис. — Но их история и прежде была туманна. А теперь ты побывал в Мордоре и вернулся зрячим — разве все мы можем этого не учитывать? Откуда здесь меч Тингола, и что с ним? — Я не был в Мордоре, — снизошел Трандуил. — Ни сейчас, ни когда-либо прежде, и прибыл сюда той же дорогой, что и все вы. — Даэрон к этому причастен? — проронила Артанис задумчиво. — При чем здесь он? — нехорошим голосом спросил принц. — Я виделась с ним зимой в Лоринанде, — пояснила та. — И тогда полагала, что он вернулся мстить, а после покушения в твоей Пуще почти уверилась, что мстить он намерен тебе. Как ни горько, после случившегося в Нуменоре уже никто не поручится за его верность. Ты говоришь, как он, а он говорит, как ты. Я так и не сумела узнать, что он задумал, и зачем привел в лес порождение врага. Оно ему служило, — она помолчала, на мгновение задумавшись. — Теперь я уверена, что ошибаюсь: он пришел не мстить тебе, а помогает. Только чем? Советами и знаниями, полученными от Саурона в Нуменоре? — Сам Даэрон позавидовал бы умению слагать столь искусный бред, — ухмыльнулся принц. — Если бы, конечно, настолько помешался. — Значит, он все же с тобой? — Даэрон? — встрял гондорец. — Он здесь и жив? Только этого нам не хватало! По воле этого безумца половина Роменны вместе с ее флотом взлетела на воздух! Трандуил приподнял бровь, и Гил-Гэлад снова заговорил: — Речь не об этом. Хотя все это лишь подтверждает наши опасения. Мы не в том положении, чтобы не учитывать опасность, которую могут принести те, кто имел дело с Врагом. Ты тоже, принц Трандуил. Ты был у них. Не в Мордоре, так где-то еще. У врага достаточно лиц, рук и крепостей — боюсь, что по всему миру, хотя все мы собрались здесь, у самой главной. И поэтому я тебя спросил — что же думают об этом воины твоего отца? Самого его мы спросить не можем… Но и он был уверен, что ты побывал у Саурона. — То, что думают воины моего отца, все равно решать не этому совету, — отрезал Трандуил. — Но разве не в интересах этого совета избежать новых жертв среди них? После всего, что случилось? — Я видел, что случилось, — произнес Трандуил и прикрыл глаза — всего на мгновение, чтобы дать им передышку от огня, но за опущенными веками видел зрелище гораздо хуже. …лицо его, словно у спящего, было уткнуто в бурый мох. На черепе слева виднелась вмятина, и волосы на затылке застыли кроваво-грязным колтуном. Длинные пряди разметались вокруг от падения, и ветерок сухо ворошил их, будто гладил. В спине — стрела, всего одна; одной не хватило. В мертвой руке, протянутой над водой в круглом колодце бочага — чья-то пустая перчатка. Трандуил все смотрел, смотрел в эту черную воду, не в силах поднять глаз, но потом все-таки решился. Они будто вошли в поваленный бурей лес. Зеленый, серый, золотой под черными горами из звериных туш, завалами чугунных орочьих доспехов, в глубоких лужах, полных густой и черной крови, вокруг широких пастей слизистой воды, жадно разверстых в небо или наполнившихся мертвыми телами до самых берегов. Редкие пятнышки чистых лиц белели словно мертвые звезды, которых уже нет, но эхо их свечения еще доносится сквозь мрак. Зеленый, серый, золотой под толщей пепельной золы, безглазых углей орочьих голов, таких же мертвых, но еще грызущих землю свирепыми оскалами зубов один длинней другого. Под тяжестью друг друга все они тонули в сытой пузыристой желчи, сочащейся из-под земли, и всякое движение, на которое бросался взгляд Трандуила, каждый раз оказывалось лишь заглатывающей судорогой болота, что в тысяче своих голодных глоток ворочало железо, плоть и кости. Все поле боя, простертое вокруг насколько его слабых глаз хватало, слилось в один чудовищный огромный труп, покрытый щетиной копий и язвами гнилой воды, беззвучно рычащий и стонущий множеством ртов, многоликий, многорукий, выпотрошенный и сшитый заново в одну на всех смерть, гниющую в грязи до самого горизонта, и только глаза у нее были ясные — зеленые, серые и золотые. Конь попятился под принцем, и Трандуил не стал его удерживать. Соскользнул на землю и приблизился к телу, лежащему у бочага. Воин был облачен в лоринандскую одежду и броню; их, легких следопытов-лучников, здесь лежало много — в тылу развернувшейся битвы их отряд настигла и смела звериная свора: огромных волчьих туш тут было еще больше. Стрелы вонзались в них по самые перья, злобно торчали из выбитых глаз и целыми пучками набивали пасти, и Трандуил долго и нарочно вглядывался в это зрелище, потому что созерцать мертвых варгов было куда легче, чем изувеченные тела следопытов и их лица, содранные с костей звериными когтями. Принц поднял глаза, столкнувшись с тусклым глазом, взирающим на поле битвы с высоты: багровый свет, сочащийся дымами, брезжил над черными ресницами восточных гор. — Я видел, что случилось, — повторил Трандуил. — И хочу знать, почему. — Я по-прежнему уверен, что это была ошибка Орофера, которая стоила нам двух армий, — глухим голосом, полным горечи, ответил Гил-Гэлад. — Он отделил почти половину… А остальных оказалось слишком мало, чтобы исполнить приказ командования. Их оборону проломили, и Лоринанд загнали в болото, а воины Пущи оказались в огне. — Значит, это не только его ошибка, — сказал кто-то, доселе сидевший за столом в молчании. Голос его — очень нежный, очень сильный: голос для песен, а не для военных команд и боевых кличей, был знаком Трандуилу. А высокий стан, гордые плечи и светлое лицо в обрамлении волос цвета медовой горечи — нет, но этот лик — как он и ожидал, как и представлял — оказался единственным приятным зрелищем в этой палатке. — Не только его ошибка, но и моего отца, выходит, тоже? — повторил Амрот. — Король Амдир поддержал Орофера, и находил весь план разумным. И лорд Элурин тоже. И этот чудовищный кошмар — столь же чудовищная неудача, а не чья-то вина. А мы как грызлись перед тем, как он случился, так и продолжаем после. И мне кажется, мы все делаем не так. — Мы грыземся, потому что не могли убедить сперва одного упрямца, а теперь, кажется, и правда хлебнем еще больше горя! — вспылил Гил-Гэлад. — Откуда мы знаем, кому он теперь верен? — Так нельзя! — покачал головой Амрот. — И почему же? — усмехнулся верховный король. — Потому что, может быть, таковой и была цель врага? — тихо спросил Амрот. Трандуил разглядел на его щеке бледный след ожога и легко перевязанную руку — но в остальном принц… уже король Лоринанда показался ему невредимым, и это зрелище тоже было приятным. — Мы все перегрыземся, облегчив ему задачу, — вздохнул Келеборн. — Я слышу эту фразу в каждой такой палатке — гораздо чаще, чем мне бы хотелось… — Ты убит горем, Амрот, — покачал головой Гил-Гэлад. — И, прости, сейчас не можешь мыслить ясно. Хотя я и понимаю, почему ты встал на защиту принца Пущи. — Наши отцы были друзьями и братьями. Задолго до того, как меня убило горе, — ответил тот и взглянул на Трандуила. — И разве нам полагается иное? Принц поколебался и слегка склонил голову. И если это были не обманные пляски света и тени, получил в ответ тот же поклон и улыбку. — Что ж, — после долго молчания произнес Гил-Гэлад, и Трандуил понял: верховный король нолдор по-прежнему не считает его другом и теперь лишь надеется, что он не враг. — Что ж. Как ни странно, и как ни скорбно, ты появился вовремя, принц Эрин Гален. Как я уже говорил, нельзя подойти к торфяникам, пока они горят. Холм, на котором стояла конница Пущи, обрушился под землю целиком, и на его месте теперь пылающая яма размером с озеро. И мы не можем никого туда послать — лишь забрали тех, кто сумел выбраться сам, и уже отправили обозы в тыл. Он показал что-то на карте, но Трандуил не видел ее мелких черт. Бесполезны были бы и письма… — Я не хочу сказать, что надежды нет, — с мягким напором подытожил верховный король, глядя теперь принцу в лицо. — Лишь говорю, что пройти туда нельзя. Трандуил в молчании слушал. — И пройти туда нельзя будет еще долго, — продолжил Гил-Гэлад, — потому что они все горят и горят, и я чувствую, как даже здесь земля уже делается теплой. Со дня на день может прорваться огонь и дым… Но даже если и нет, поверни ветер с севера — в этом ущелье мы задохнемся в дыму. Поэтому сегодня же придется выступать и идти дальше. Кирдан уже там, на плато у башни. И Гондор тоже. Орки присмирели и сидят в своих ямах, и у нас есть время, чтобы переправить Союз за ворота. Трандуил поднял со стола Аранрут, вернул его приятный вес на тело. Сейчас никто не спорил с верховным королем и никто не соглашался — бегство от пылающих торфяников было просто-напросто единственной дорогой. А может быть, и нет… — Значит, вы снова просите немыслимую цену, — промолвил Трандуил. — Просим? О чем ты? — недобро нахмурился Гил-Гэлад. — Врата взяты, — пояснил он. — И так или иначе, Пуща отдала этой осаде больше, чем могла. Верховный король поднялся. — Ты не можешь уйти. Не сейчас. Это то самое предательство, которого мы все так боялись! — А это — те самые спесивые оскорбления, которых я ожидал от владыки нолдор, — задумчиво согласился Трандуил. — Правда не сказал бы, что боялся их. Я могу уйти. Сейчас. Он пошел прочь из этой палатки и сказал, не оборачиваясь: — Только сперва узнаю, что об этом думают воины моего отца. Снаружи ожидали лошади. Его конь устало ткнулся принцу в подставленную ладонь темным пыльным носом: еще один незнакомец, хотя принц уже проделал на этом жеребце немалый путь от Эмин Муиль до врат. Пора было придумать ему имя. Или спросить. Но потом… В сопровождении у него было всего двое — Эктар, и, конечно, еще один незнакомец. Направив коня следом за ними, он смотрел в их спины, размытые коричневые пятна с проблесками меди: после пытки очагом глаза видели с трудом. Его собственный мрак накладывался на глухую мордорскую ночь, сухую и черную, как вулканический песок под копытами коней, и это была почти слепота, и по привычке она навевала покой. Уже подъезжая к их стану, расположенному на одном из холмов пустоши, он понимал, что хочет делать. Словами можно было сражаться там, у стола — с копьем, с золотом и серебром. Но огонь и смерть не победить приказами и уговорами. Впрочем, разве их вообще возможно было одолеть? Вдалеке забрезжили огоньки — маленькие нежные искорки, пылинки в пустыне, светившие у разрозненных рядов палаток. Под копытами коня скрежетали камни, Эктар и незнакомец впереди молчали, лишь у подъема перебросившись парой слов. И поднимаясь на холм, он уже знал, что сделает. Будет по-прежнему носить стеклянную броню молчания, под которую ничего не спрячет. Он не помнил всех по именам, и не видел ни одного лица. Но знал лес, в котором они жили еще задолго до его появления в Пуще — каждый его лист и каждый корень, каждое звериное слово, подводное молчание и песни в шелестящей кроне, тусклые пути луны в ветвях и дороги из солнца сквозь травы. Знал, о чем древесные соки поют весной и о чем стонут, когда наступает осень — он слышал существование леса даже здесь, сейчас, в сотнях лиг от севера, над которым Мордор занес свой дым. И поднимаясь наверх, он потянулся собственным сознанием к каждому разуму — ко всем, кто находился на вершине этого холма, убогого и голого как череп, но помнил лес. К каждому, в чьей голове шелестела далекая крона, отстраняя прочь видения страшного неба и змеиное шипение песка в воздухе, и кого в тревожном полусне качали ветви древ и гладил звездный свет, оставляя на ресницах капельки алмазов. К каждому, кто мучимый горящей раной, утешался памятью о ледяном потоке, способном смыть саму зиму с лица земли, и каждому, кто правил стрелы, предназначенные не оленьему сердцу, но грезил о потаенном шепоте легких копыт в лесной траве. Тысячи нитей потянулись к ним. Не стальных, но живых как кровь, хоть и серебряного цвета. Легче лучей луны они касались разумов, и те поднимались ему навстречу, как взоры в поисках яркого рожка на небе. Тогда водой по этим струнам бежала музыка… И не об этом он хотел бы петь им, но в этой музыке было все: огонь и темнота, и дребезг кандалов, и сухой визг костяных песен, и зелья, от которых кровь стыла в студень, как от змеиного яда, а когда растаивала, то начинала течь наоборот. Музыка поведала и о резьбе из зловещих письмен, которая покрыла его кости и кожу изнутри, и о свете, который появился как призрак темноты. Музыка рассказывала каждому: что ж, смотрите, где я был, и что я видел и чего не видел. И почему теперь все так. … и о битвах — и в плену, и после, и о челе, коронованном зияющей раной — обо всем, что привело его сюда, на этот темный холм, куда он взойдет и спросит у тех, кто выжил, куда они пойдут и с кем. Тысячеструнная арфа пела тьме, осиливая рокот неба. И когда Трандуил поднялся на холм, он будто вошел в лес, гордо стоящий под бурей. В мрачной ночи высились силуэты, трепетали волосы под ветром, светились лица тысячами лун и взоры тысячами звезд. Он остановился, отпустил коня, которого звали Зимородок и который тоже помнил лес и дом, и вслепую пошел меж неумолчно шепчущих рядов. Арфа, певшая тьме, смолкла. Трандуил все шел среди воинов Великой Пущи. Теперь все они знали, кто он. И кем пребудет до тех пор, пока горит огонь над горами, а он видит свет, который должен погасить
