Стражи вне Острова

      В ночной тишине квартиры долго слышны звуки любви: невнятный шепот, сладкое воркование, прерывистый смех. Так люди смеются не потому, что им смешно, а потому, что они счастливы… Согласные стоны и шутливые споры, гортанные смешки Мураки, когда он отказывается сразу выполнять какую-то безумную фантазию любовника…       — Ты становишься бесстыдным, Цудзуки-сан…       — А на черта мне стыд?! — резко и задыхаясь, непохоже на самого себя, отвечает Цудзуки.       — Еще не так давно тебе бы такое и в голову не пришло… И меня бы ты убил, предложи я такое…       — Мураки… Замолчи! Лучше… Проклятье… Да делай же!       — Ладно. Как ты хотел? Так? Так хорошо?       — Да… Ооох…       — А так?       — Дааа! Только не останавливайся…       — Мы только начали…       На какое-то очередное его замечание Мураки смеется.       — Держаться за свои роли — это так глупо. Какая разница, если обоим хорошо?       — То есть…       — Глупый. Иди ко мне.       В серых глазах нежность и мягкая насмешка. Цудзуки вдруг смущается и вжимается в шею лежащего под ним на кушетке мужчины.       На бледных губах играла легкая усмешка, когда Цудзуки внимательно смотрел на него, пытаясь поймать самые мимолетные ощущения. Бледная кожа, такая нежная и каким-то образом умудряющаяся оставаться сухой и прохладной даже после нескольких часов любовных игр, словно наливается изнутри жаром под прикосновениями Цудзуки. Мураки легко обнимает его, прижимая плотнее к себе, ободряя на проникновение.       — Тебе не больно? — обеспокоенно спрашивает Цудзуки, не отрывая от любовника жадного взгляда.       Он боится, что двигается слишком резко, но сил терпеть уже не осталось никаких. Или не было их с самого начала… Слишком пьянящим для него оказывается это ощущение близости.       — Нет, все хорошо. Успокойся и наслаждайся. Ты что, настолько боишься желаний тела? — и красивые губы гнутся в усмешке.       «Он смеется. Боги! Он даже сейчас смеется надо мной!» — от этой мысли синигами становится удивительно больно.       — Мураки… Боги… Мураки… — слова вырываются с судорожными рыданиями, тело его продолжает двигаться, а душа в полном разоре. — Это ведь только игра для тебя, верно, Мураки? Решил поиграть в любовь?       — Нет. Сейчас это не игра, и любовь к тебе действительно сильнее меня.       — Ты говоришь правду?       — Разве я когда-нибудь лгал тебе, Цудзуки?       От изумления Цудзуки едва не прерывает сладкие движения:       — Ты что, издеваешься?!       Мураки смеется уже в открытую:       — Я не лгал. Манипулировал, играл словами, приводил в смятение, но не лгал.       И Цудзуки понимает, что Мураки говорит правду. Он вообще довольно давно понял, что Мураки по натуре человек достаточно правдивый. Из тех, кто лжет только по необходимости, а не из желания порисоваться.       — Хватит, Цудзуки, такие разговоры не полезны.       — Я и не собираюсь разговаривать, — отвечает тот, усиливая толчки.       Они ласкаются, целуясь, вжимаясь друг в друга. Этот их раз медленен и неспешен: вместо изматывающей страсти — нежность, вместо криков и стонов — тихие вздохи и довольное мурлыкание, вместо требовательности — ласковые просьбы.       И долго еще Цудзуки не хочется вставать с кушетки, поднимать голову с груди любовника.       — Вот уж не думал, что ты так любишь заниматься любовью, Мураки. Ты всегда такой сдержанный, а сейчас…       — Я так долго ждал тебя, Темнокрылый Мотылек… Сегодня мой праздник. Кто же хочет быть сдержанным в праздники?

***

      — Я так долго ждал тебя, Цудзуки. Я почти ненавижу тебя.       Цудзуки тихо смеется горловым смехом:       — Отомсти мне.       — Не искушай меня.       — Я хочу. И… ты, наверное, прав, я всегда боялся… своих желаний…       — Твое тело совершенно и создано для страсти, Темнокрылый Мотылек. Оно просто спало, а потом очнулось и потребовало своего.       В этот раз Цудзуки, и правда, будто сошел с ума. Он едва слышал собственные уже совершенно животные крики. Едва чувствовал неистовые движения собственных мышц. Пришел в себя только на секунду и понял, что кусает склоненного над ним любовника за плечо — сильно, как никогда в жизни не кусался. А Мураки смеется, и шепчет ему:       — Продолжай… Продолжай. Я же знаю, ты никогда не занимаешься сексом так, как сам этого хочешь.       И снова сплошной туман, темнота. Это уже злая страсть, не оставляющая места ни нежности, ни бережности. Они, и правда, словно двое животных, извиваются на полу, меняют позы, прикосновение кожей к горящей коже и к ворсу ковра — дикое сочетание ощущений. Из груди рвется довольное, низкое рычание, потому что все слова давно потеряны. Цудзуки даже не чувствует экстаза, потому что это с самого начала было одним сплошным экстазом. Откуда-то из глубин тела поднялся жар, испепеляющий Цудзуки, не удовлетворяющийся ни руками любовника, ни губами, ни его плотью, ни членом, не утихающий даже после оргазма. Цудзуки уже не стонет, нет сил — то кричит, вцепившись в любовника и глубоко и сильно заталкивая его в себя, то еле слышно всхлипывает, царапая ласкающие его пальцы. И когда, наконец, это сумасшествие — не секс даже, а безумное совокупление — дважды за раз доводит Цудзуки до пика, он падает на пол почти в обмороке…       Потом они долго лежат на полу, прижимаясь друг к другу, наслаждаясь близостью друг друга. Мураки задумчиво перебирает темные прядки, а Цудзуки мягко поглаживает кожу любовника и думает, что тот был прав — его тело действительно спало. Теперь он думает, что оно спало все время до их встречи.       Секс никогда не играл большой роли в его жизни. На самом деле Цудзуки временами чуть ли не недоумевал, зачем вообще это нужно, если куда более интересно флиртовать, кокетничать, поддразнивать друг друга и не заходить дальше. Он всегда легко увлекался, но крайне редко, увлекшись, переходил границы полуюношеской влюбленности. И наоборот, люди, будившие в Цудзуки сексуальные желания, были практически безразличны ему эмоционально. Так и повелось в его жизни: либо духовная близость без сексуальных отношений, либо секс, неокрашенный эмоционально.       А потом появился Мураки и, как он умел, перевернул все вокруг, заставив синигами потерять голову от желания и… любви. Заставив Цудзуки хотеть его до дрожи и душой, и телом. Сметя все понятия о приличиях. Показав, что такое чувствовать неутолимый голод плоти, без прикрас, без ложной скромности, без обмана.       Пальцы Цудзуки скользили по идеальной гладкой коже, а потом вдруг наткнулись на неровный шрам между ребрами от удара кинжалом. Он вздрогнул.       — Это… Это я?       Мураки усмехнулся и мягко поцеловал его.       — Я… Прости… — сгорая от смущения, выговорил синигами.       А впрочем, кто знал тогда, почти полгода назад, что этой ночью он будет стонать и сходить с ума, плакать от наслаждения, занимаясь любовью со своим врагом?       — Я стал любить тебя еще больше, — отвечает Мураки, поднимает Цудзуки на руки и относит в ванную.

***

      Ночь за окном стоит по-южному темная, на бархатном небе сияют звезды. Они лежат на широкой кровати, молча и неподвижно, отдыхая от любви.       — Цудзуки…       — Что? — одними губами отзывается тот, не поднимая головы с груди Мураки.       — Ничего. Просто мне нравится, как звучит твое имя, Темнокрылый Мотылек.       — Почему ты так меня называешь? — спрашивает Цудзуки, крепче прижимаясь к любовнику.       — Ты похож на бабочку. Такой красивый, такой свободный, так же трепещешь, когда я тебя обнимаю, как бабочка в неплотно сжатом кулаке.       — Вот что значит настоящий маг, — заставляет себя улыбнуться Цудзуки, а потом называет свое настоящее Имя.       Глаза Мураки весело блестят.       — «Бабочка-траурница»… Может, не стоило мне этого говорить, Цудзуки-сан?       — Я и не говорил. Ты сам догадался.       Мураки смеется и, наклонившись к Цудзуки, шепчет ему в ответ свое Имя.

***

      Мураки проснулся по его меркам довольно поздно, что, впрочем, не было странно, учитывая прошедшую ночь. Цудзуки рядом не было, что его совсем не удивило.       Он встал и оделся, застегнув белоснежную рубашку на все пуговицы, но не завязав галстук. В квартире было тихо. Рубашка Цудзуки валялась там, где Мураки вчера сорвал ее. Это вызвало небольшое изумление — он ожидал, что синигами уйдет, не дожидаясь, его пробуждения, но не раздетым же.       Мураки зашел в столовую, а там Цудзуки в одних только брюках стоял у окна и смотрел на прекрасную панораму города, расстилающуюся внизу. Мураки подошел поближе и обнял его за талию, почувствовав под руками обнаженную гладкую кожу. Цудзуки чуть дрогнул от его прикосновения, но не отстранился.       — Я смотрю на город. Так странно. Столько произошло, а вокруг ничего не изменилось.       — Наша любовь, Цудзуки, не настолько греховна, чтобы из-за нее Киото рухнул, как Содом и Гоморра, — тихо ответил Мураки, зарываясь лицом в темные густые волосы.       — Наверное, ты прав. Как всегда.       Какое-то время они стояли, обнявшись, крепко прижимаясь друг к другу. Потом Цудзуки заговорил снова:       — И что нам теперь делать?       — Не знаю. Что-нибудь придумаем.       — Бесспорно, — в тон ему отвечает Цудзуки, а Мураки, слыша свое словечко из чужих уст, чуть слышно фыркает, как породистый кот…

***

      Мики зашел в одно из кафе в центре Киото и осмотрелся. Цудзуки позвонил ему и попросил приехать, и Мики, чудом уговорив Хисоку остаться в Департаменте, прибыл в древнюю столицу. Цудзуки уже сидел за одним из столиков, перед ним, конечно, тарелка с пирожными, а вид у синигами был уставший, но вполне нормальный.       — Привет, — улыбается Цудзуки, казавшийся каким-то возбужденным и даже немного смущенным.       — Здравствуй и тебе, если не шутишь, — насмешливо отвечает ему эльф, устраиваясь на стуле рядом. — Как чувствуешь себя, Цудзуки?       — Лучше, намного лучше, — он снова рассказывает всю историю, опуская, конечно, прошедшую ночь, и на этот раз Мики верит ему — закон молчания нарушен.       — Ну что же, — отвечает он, закуривая папиросу, — рад, что все закончилось. Вернешься в Мэй-фу вместе со мной?       — Нет. Пока нет, — отвечает Цудзуки, отводя глаза. — Скажи, пожалуйста, шефу, что мне нужен отпуск…       — Это связано с тем, что доктор Мураки три дня назад улетел из Токио в Киото? — обманчиво невинно спрашивает Мики.       Цудзуки поднимает на него расширившиеся глаза:       — С чего ты это взял?       Эльф недобро смеется:       — У каждого из нас в Департаменте есть свой талант. Хисока — эмпат, Ватари рисует, довольно страшненько, кстати говоря. Ты готовишь, причем отвратительно. У меня тоже есть талант… Я собираю информацию. Мне продолжать?       — Избавь меня от этого, — отвечает синигами, не задумываясь, как быстро манеры Мураки перешли к нему.       Эльф уже серьезно спрашивает его:       — Это связано с Островом? Да?       — Да, это связано с Островом, и хватит об этом. Я не хочу говорить о Мураки, — нервно отвечает Цудзуки, поспешно заталкивая в рот пирожное.       Эльф долго смотрит на него и вдруг ухмыляется от уха до уха:       — Ты спал с ним!       Цудзуки подавился пирожным:       — Ты что, с ума сошел?! Говорить тише не можешь?!       — Ты с ним спал! – на полтона ниже говорит Микки. — Да?       — Да! Только замолчи, пожалуйста.       — Охренеть. Хисока обалдеет от радости.       — Мики! — в ужасе восклицает Цудзуки. — Ты же ничего ему не скажешь?!       Эльф качает головой:       — Может быть, и нет. Но ты, родной мой, расскажешь мне все, что произошло. Все. В лицах.       — Перебьешься, — краснеет Цудзуки от жарких воспоминаний прошлой ночи. — Купи порнографическую газету, ты уже совершеннолетний.       — Ах, даже так?! — озорно подмигивает Микки, и от щек Цудзуки можно было прикуривать. — Впрочем, я так и думал. Ладно, можешь не рассказывать — я сам когда-то был молодым. Лучше скажи другое: ты собираешься сейчас остаться с ним?       — Да. Хотя бы на время отпуска. Я… Мне ни с кем не было так хорошо, Мики… Никогда.       — Еще бы! У него, должно быть, большой опыт: с такой внешностью и таким темпераментом!       Цудзуки покачал головой:       — Нет, дело не в сексе. Не только в нем. И это не главное. Мне просто хорошо рядом с ним. Хорошо и спокойно.       — Рядом с таким человеком, как он, не может быть спокойно. Никогда, — твердо заявляет эльф. — Рядом с такими испытываешь либо райское наслаждение, либо адскую боль, причем попеременно. Ты уверен, что выдержишь это?       — Не знаю. Он любит меня.       — Может и так, но чтобы быть счастливым с доктором Кадзутакой, нужно иметь более циничный ум и более черствую душу, чем у тебя, Цудзуки. Он… Такие люди рождаются редко, и любовь его — великий подарок, но подарок этот несет боль.       Цудзуки задумчиво трет виски — Мики будто говорит языком его собственных опасений. Да еще Хисока…       — Он спас меня. Он был готов пожертвовать собственной жизнью…       — Самопожертвование — странная штука, Цудзуки. Человек, готовый на самопожертвование, часто считает себя вправе без зазрения совести жертвовать другими. Мураки… Он очень умен, Цудзуки, он понимает, что далеко ушел по дороге отрицания добра, и понимает, что многое потерял при этом. Его и в тебе привлекает, ты уж извини, твоя некоторая наивность и идеалистичность…       — Думаешь, его отношение ко мне — не любовь? — спрашивает Цудзуки, до крови закусывая губы, однако Мики неожиданно хмурится и пожимает плечами:       — Да нет. То, что он делал из-за тебя, он никогда не сделал бы только ради секса. Он тебя любит, но любовь такого, как он, может быть не менее разрушительна, чем ненависть. Хотя, может, вам и повезет…       — Мне кажется, я люблю его, — несчастным голосом прошептал Цудзуки, на что эльф хмыкнул:       — Хочешь совет? Не сближайся с ним слишком сильно…

***

      Когда Цудзуки вернулся, Мураки переодевался. Обернулся к синигами и со странной теплотой улыбнулся, как давно уже никому не улыбался. Цудзуки посмотрел на него — на тонкую высокую фигуру, на белые волосы, рассыпанные по лицу — подошел ближе и крепко прижался всем телом, спрятав лицо в изгиб шеи. Мураки что-то прошептал ему, но Цудзуки не слышал, сильнее и сильнее вжимаясь в него. Почувствовал цепочку на шее у Мураки, поднял глаза, увидел маленький христианский крестик и вспыхнул. Вчера, когда они занимались любовью, этот крестик падал ему на лицо, а он изгибался, смеялся и ловил его губами…       И тут Цудзуки отпускает. Шеф дал отпуск ему, а он даст отпуск себе самому. Цудзуки не хочет думать, будет ли ему больно потом. Он хочет быть счастливым. Сейчас.

***

      Эти две недели превратились для Цудзуки в странно безмятежный праздник любви. Он честно выполнял данное самому себе обещание и не думал о том, что будет, когда время отпуска закончится. Мураки вернется в Токио, а он сам в Мэй-фу.       Мир был прекрасен. Любовь была прекрасна. Секс был прекрасен. Цудзуки впервые испытал, что не надо давить в себе природную страстность, которую куда как приятнее без остатка отдавать любовнику. Мураки, почувствовав, наконец, что синигами здесь, с ним, и никуда не денется, по крайней мере, в ближайшее время, расслабился и немного приоткрыл перед Цудзуки щиты отчужденности и холодности, которыми всегда отгораживал себя от окружающего мира. И оказался обаятельным человеком — начитанным, с тонким чувством юмора, хорошо знающим искусство и умеющим ценить красоту. О том, какие темные стороны сущности скрывает эта прелесть, Цудзуки заставил себя не думать.       Цудзуки с ним было удивительно просто и легко. Мураки не искал высоконравственных оправданий своим поступкам, не строил теорий, не донимал бесполезными вопросами… Он просто был. Рядом с ним Цудзуки прекращал мучить себя бесконечными вопросами о собственной виновности перед всей вселенной и начинал жить в мире сам с собой, не чувствуя себя чудовищем, которому нет прощения. А такое дорогого стоит — это Цудзуки знал очень хорошо.       Но чаще они просто говорили, инстинктивно стараясь не касаться «рискованных» тем — их и так слишком многое разделяло. Однако и без того, о чем поговорить, находилось. Цудзуки раз за разом с удивлением обнаруживал, что рассказывает Мураки больше, чем кому-либо когда-либо за всю свою жизнь. Ему казалось, что Мураки должен бы утомиться этими бессвязными рассказами, но тот слушал с неизменным вниманием.       Две недели пролетели мгновенно. Цудзуки возвращался в Страну Мертвых, и при мысли о прощании спазмами сводило горло. Он подумывал исчезнуть просто так, но не решился — хотя бы из благодарности за эти две недели счастья…       — Я хочу, чтобы мы оба понимали, — говорил синигами, и его нарочито сухой тон не сочетался с подозрительно блестящими глазами и губами, зарозовевшими от страстных поцелуев, — то, что между нами было…       — Это было прекрасно, — спокойно перебивает его Мураки.       На это замечание у Цудзуки нашлось бы, по меньшей мере, штук двести разных ответов, но он выбрал самый короткий и самый честный:       — Да, — и потом, собравшись с силами, продолжил. — Но это ничего не меняет между нами. Если Судьбе вновь будет угодно столкнуть нас…       — Мы будем сражаться так, как велят нам честь и преданность нашим желаниям, — снова перебивает его Мураки.       — Да, — повторяет Цудзуки, ощущая себя в каком-то кошмарном сне, от которых он порядком отвык за эти две недели.       — Да, — улыбается ему Мураки, после чего притягивает синигами ближе к себе и целует, целует, нацеловаться не может.       Цудзуки закрывает глаза, обмирая под чувственными поцелуями, и через несколько мгновений телепортируется, осознав, что если задержится еще хоть на секунду, уйти уже не сможет никогда. У него ведь есть обязательства перед многими людьми, и…

***

      Пришедшая зима мало изменила климат Мэй-фу. Сакура все так же тихонько устилала дорожки сада своими лепестками. Облака медленно бежали по совсем не зимнему высокому небу. Солнце бросало мягкие теплые лучи на землю.       Мало изменились дела Департамента. Гусе-син наперебой пищали по поводу архивов. Ватари постоянно делал «совершенно новые изобретения», о которых сообщал в самое неподходящее время, но заветный препарат по смене пола, так и не давался ему в руки. Шеф Коноэ временами посылал кого-нибудь из синигами на Чиджоу за рулетом с корицей. Вакаба выступала в роли всеобщего примирителя, а Авари в роли судьи. Мики курил папиросы и собирал информацию. Хисока упрямо доказывал всем, что он «не ребенок». Все было как всегда.       Только у Цудзуки появилась привычка порой как будто впадать в транс, глядя в никуда задумчивыми и чуть мечтательными глазами.       Во время одного из таких периодов к нему неслышно подошел эльф.       — Ты никогда не забудешь, если будешь все время продолжать вспоминать.       Цудзуки вздрогнул. Был уже поздний вечер, и в Департаменте никого не осталось.       — Я и не собираюсь ничего забывать, — резко возразил синигами и начал копаться в бумагах, надеясь, что Мики уйдет, а тот однако сел напротив него, закурил и пристально посмотрел на Цудзуки:       — Ну, и долго ты еще будешь валять дурака, пытаясь обмануть себя и других? Отрицая свою любовь?       — Я… не обманываю… — пролепетал Цудзуки. — И это не любовь… Вожделение, безумие, страсть… Не любовь.       — Ты сам-то веришь? Тогда мне больше нравится Мураки. Он, по крайней мере, честен.       — Чего ты от меня хочешь?! — взвился Цудзуки. — Что мне делать?! Ты сам говорил мне не сближаться с ним, помнишь?!       — Помню, — ухмыльнулся эльф. — А хочешь теперь услышать мое мнение по поводу того, что ты сидишь здесь, киснешь и потихоньку сходишь с ума, теряя свое счастье непонятно зачем?       Цудзуки опустил голову:       — Я не имею права на эту любовь. И Хисока…       Их отношения с Хисокой были напряженными. Развитой интуицией эмпата, тот не мог совсем не почувствовать, что произошло с его напарником в Киото.       — Э! Любви не нужны никакие права. Любят часто вопреки, а Хисока… Он разумный мальчик, и любит тебя. Я думаю, он сможет примириться. Не сразу, конечно… — эльф начинал горячиться. — Послушай, Цудзуки, не всегда можно сделать так, чтобы всем было хорошо. Ты уже достаточно взрослый, чтобы это понимать. Жизнь не исчерпывается тупым «правильно-неправильно». То, что будет правильным для тебя, может оказаться неправильным для Мураки, и наоборот. И ты сам можешь быть прав с точки зрения работы или дружбы и не прав с точки зрения любви. А бывает, что правильного решения вообще нет, и приходится выбирать меньшее из двух зол.       Цудзуки сжал зубы:       — Между мной и Мураки все кончено.       — Ну и дурак, — спокойно ответил Микки, встал и раздавил папиросу, а остановившись у самой двери, негромко сказал. — Может так случиться, что второго такого человека ты не найдешь и за миллион лет. Поверь мне — я сам искал…

***

      Зима на Чиджоу оказалась аномально холодной. В Токио даже выпала крошечная снежная крупка. В Киото шли ледяные дожди. Наступало Христианское Рождество.       — Как ты думаешь, Ория, Мураки на рождество останется в Токио?       — У Мураки с тех пор, как истекло его время с этим синигами, очень спокойный вид. Обычно у него такой бывает только, когда он что-то замышляет.       — Пожалуй. Хотела бы я знать, что именно?       — А я не хотел бы. Чем меньше мы знаем, тем лучше.       — Тебе не нравится Асато…       — Мне не нравится, что рядом с Мураки дух смерти.       — По-моему, Мураки сам о себе позаботится. Кроме того, его это, похоже, еще сильнее возбуждает.       — Эрос и Танатос всегда слиты во едино, а для Мураки особенно, — согласился Ория. — Ппросто мне кажется, что он подвергает себя лишней опасности.       — Ничего не сделаешь, — вздохнула Цуруко. — Ты же знаешь Мураки: если я чего-то хочу, и ты тоже хочешь, и Бог этого хочет, а Мураки сказал: «Нет!», то все будет так, как сказал Мураки.

***

      Мобильный телефон зазвонил во второй половине рождественского дня. Мураки поднес тонкую серебристую трубку к уху:       — Доктор Кадзутака Мураки.       - Мураки… Приходи… Христианская церковь с высоким крыльцом и скульптурами в нишах… Ты мне ее показывал… Я буду ждать…       Мураки положил телефон на стол и удовлетворенно улыбнулся.

***

      Цудзуки стоял, дрожа от холода под темным плащом и судорожно кусая губы до крови. Зачем он это сделал? Зачем? Почему забыл обо всем: о чести, о стыде, о совести — обо всем перед возможностью снова увидеть серые глаза и бледное лицо?       Сделал этот безумный отчаянный звонок, весь во власти нелепой надежды. Мураки не придет. Надежда не для него.       — Я идиот… — прошептал Цудзуки. — Он не придет… Он ни за что не придет…       — Ты действительно идиот, Цудзуки-сан, если так думаешь, — произнес спокойный насмешливый голос сзади.       Цудзуки стремительно обернулся и увидел Мураки в белом плаще, развевающемся на холодном ветру.       Он даже не понял, как уже оказался рядом с ним, почти вплотную. Мураки улыбнулся, подтянул его к себе и поцеловал не требовательно, но уверенно и настойчиво, и Цудзуки прикрыл глаза, наслаждаясь объятиями.       Наконец, Мураки выпустил его губы, и синигами еле слышно прошептал:       — Счастливого Рождества…       — Ты только за этим хотел со мной увидеться? — спросил Мураки, и в серых глазах плясали смешинки.       — Не только, — шепчет Цудзуки и уже сам тянется поцеловать его, запуская пальцы глубоко в платиновые волосы, вдыхая горький запах знакомых духов, теми которыми начинало к утру пахнуть его собственное тело, так крепко они прижимались друг к другу во сне…       — Я тобой болею, — прошептал он прямо в нежные губы, все еще приоткрытые после поцелуев.       Мураки снова улыбнулся:       — Идем. Ты совсем замерз. Тут неподалеку можно заказать пирожные, Цудзуки-сан.       Юноша кивнул, чуть смущенно улыбаясь, прижимаясь к белоснежным складкам плаща. Мураки обнял его. Истинным Возлюбленным никогда не разойтись в хитросплетениях перерождений, они предназначены друг другу судьбой, и реинкарнации делят на двоих. Истинным Возлюбленным никогда не быть вместе, жизнь всегда разделяет их и сталкивает вновь, даруя блаженство и боль, любовь и ненависть, но только вместе.       Их фигуры растаяли в темноте.

Конец.