Многоточие людей...

      "Ты опять пропала, не заметила? Скорее всего… Знаешь, мне иногда кажется, что я тебе просто навязываюсь. А ты со своими уроками, грязной посудой, уборкой ищешь отговорки. Ты же ничего на самом деле не делаешь! Так почему ты сама всё берёшь и гробишь? Не интересуешься ничем, ни на что не обращаешь внимания, ничего не делаешь без причин, даже поговорить с тобой невозможно. Как будто смертельно больная… Но ведь это не так! Ты сама создаёшь себе проблемы! Зачем? Мля, и зачем мы вообще тогда знакомы?"       - Дай мобильный. Исходящие не сохраняются? Ладно. Ты и сама помнишь, что ты мне утром прислала. Теперь посчитай на пальцах сколько кроме тебя у меня знакомых и подумай ещё раз.       - Я всё это знаю. Людей не так уж и много наберётся. Ты сама-то подумать не забудь.       "Ты меня не дослушала. Я имела в виду, тебе вообще хоть кто-то нужен?"       "Я просто сама старалась быть нужной."       "Ты не просто старалась! Ты стала, а дальше-то что? По-твоему, можно теперь просто так исчезнуть? Почему через шесть лет я должна тебе что-то объяснять?! Мля! Ты мне теперь предлагаешь потерять единственного лучшего друга?"       Красноречивое молчание два дня. Я не притрагивалась к телефону. Он был выключен.       "Что, опять станешь прятаться? Избегать разговора? Не выйдет, потому что я молчать устала!"       "Я тоже устала притворяться. Поэтому оставь меня в покое. Мы обе знаем о чём молчим, столько лет друзья и не можем друг другу доверять."       "Так вот в чём дело! А ты пыталась? Ты дала мне шанс оправдать доверие? Можешь хоть раз нормально объяснить, что случилось?!"       "Просто не трогай меня. Скажи, что тебе надо. Себе."       "Я знаю, что мне нужно. Друг. Ты и без того всегда одна."       "Это моя степень свободы."       Короткая случайная встреча, куча высокопарной чуши. Снова мы не могли казать то, что думали. И обе, твари, знали о чём молчим! Я вернулась домой в снова испорченном настроении. Взяла мобильник. Три сообщения. Да ты что. Два - реклама. Третье - уже ставшее привычным.       "Кто я для тебя?"       "Прекращай с этой хренью! Подруга по несчастью - если так уж хочешь! Уймись!"       Следующая и последняя случайная встреча. Мы обе думали об одном, как можно скорее всё закончить. Затянувшаяся ссора уже надоела.       Желтоватого оттенка кафель, раковина, ванна, унитаз, батарея с парой носков. Много людей и куча красной жижи, капавшей на пол с белой руки.       Я подняла из раковины чуть намокшую тетрадь с дурацкой белой обложкой и красным дымом, со странной надписью: «Жизнь проще прожить, чем понять.» Увидела чёрные линии, следы гелиевой ручки. Машинально прочла.       "Унялась!"       Где-то внутри, наверняка принято называть это место душой, сжалась металлическим шариком обида. Практически незнакомый мне человек. Ненужный, грубо говоря, и так испортил настроение. Ещё меня во всём винит!       Раздражённо фыркнув, я взяла ледащую у зеркала подводку для глаз и накарябала в ответ.       "Истеричка. Ты говорила, что не собиралась умирать!"       Через месяц мы собрались переезжать. Это мероприятие всегда затягивала я, мне нравилась квартира, район, но теперь на это всё смотреть было тошно. Хотелось сказать, или даже крикнуть: «Эта смерть меня не касается, я не виновата!». Естественно, дела до этого никому не было, я уныло сидела в комнате и собирала вещи, в первую очередь тетради – моё единственное сокровище: мысли и будущие книги. Естественно, среди них мистическим образом затесалась белая тетрадь с красным дымом. Я не помню точно, как забрала её из ванной. Просто в момент, когда я тщательно вырисовывала восклицательный знак, туда вошли ещё какие-то люди и выпроводили меня в подъезд. Домой я пришла с тетрадкой, закинула в какой-то ящик. То же самое сделала и сейчас.       С родителями на новой квартире я просуществовала два года невнятной предсказуемой жизни, на автопилоте окончила училище, и потребовала одиночества, желательно в отдельном помещении с большой площадью. Никто не был против, меня отселили. В том же году я как-то слишком гладко и незаметно устроилась на работу журналистом, и каждый вечер усаживалась с чашкой кофе на крыше девятиэтажки, в которой жила, и спрашивала себя: «Зачем был прожит этот день?». У меня не было даже причин задерживать в памяти даты. Родня всё ещё интересовалась, как продвигается работа над моими книгами, но всё, что я могла ответить: «Книгу могут написать или живые, или мёртвые». Живой у меня быть уже не получилось бы, никогда не получалось, а мертвой я соглашусь быть только с друзьями.       Как-то в одно из пасмурных воскресений, я всё-таки написала эту фразу на бумаге и положила перед собой. Посмотрев на неё минуту, я поднялась, впервые за месяц, наверно, выключила компьютер, и вернулась к так и не распакованным ещё с первого переезда ящикам с тетрадями, вывалила сокровище на пол и до глубокой ночи пыталась вернуть себе жизнь. Словно в насмешку, когда я от беспрерывного зевания не могла даже читать, мне на глаза попалась белая обложка с красным дымом. Я даже не сразу вспомнила, какая именно под ней была литература. Просто безразлично положила поверх надписи на бумаге на столе, и отправилась спать, забыв даже свершить ритуал питья кофе на крыше.       Утром в понедельник перед работой, собираясь забрать какие-то бумаги со стола, я первым делом наткнулась на белую тетрадь. Позвонила шефу, в красках описала, как на меня, из-за ветхости дома, свалилась соседская квартира, и взяла отгул. Завернувшись в плед по самые уши, я уселась за стол и снова повертела тетрадь в руках. Да что ж она меня преследует? Обычная макулатура в 18 листов, правда, присутствовало всего девять. На первом листе три записи:       «Унялась!»       «Истеричка. Ты говорила, что не собиралась умирать!»       «Здрасте, приехали! Ты ж сама меня об этом попросила! Кто говорил «оставьте меня в покое»? Я по-другому не смогла…»       Глупая шутка, наверняка кто-нибудь из родных написал, пока я ещё с ними жила. Снова стало обидно, недолго думая, я взяла ручку и аккуратно вывела:       «Что за фигня?! Если у тебя фантазия ограничена, не пытайся меня в этом обвинять!»       Потом, даже не потрудившись закрыть тетрадь, я снова зарылась в старые записи и детские идеи книг.       Утром во вторник я подошла к столу совершенно случайно, но новую надпись заметила сразу. Первый лист белой тетради пополнился ещё парой слов:       «Сама ты фигня! Кого мне ещё винить?! Производителя бритвы? Они ж китайцы, русский не знают!»       Я подбежала к телефону, набрала шефа, в лицах рассказала, как соседи привели родню – мафию искать среди моего хлама остатки своего упрятанного в соседской квартире «имущества», отпросилась ещё на денёк, и тихо закипая от злости, вооружившись жирным маркером села за стол.       «А ты по-английски пробовала? Хотя тебя-то они даже на китайском не поймут. Тебя вообще понять невозможно!»       Пошла спускать пар на кухню. По возвращению я напоролась на новую заметку:       «Понять?! Удивительно, что ты вообще такое слово знаешь! Ты хоть раз пыталась пустить его в ход?»       «Мне казалось, что первым делом ты «унялась», не очень-то похоже, тем более ты ещё собиралась «оставить меня в покое»! Так что просто отвяжись!!!»       Я ждала минут десять, пока она ответит, и стоило отвернуться на секунду, как страница изволила откликнуться:       «Ну уж нет, теперь я буду доставать тебя сколько влезет! Больше ненавидеть мне просто некого!»       «Тогда я сделаю проще. Пока!»       Я аккуратно закрыла тетрадь, разгладила обложку, осторожно, как дохлую крысу, взяла двумя пальцами за уголок, оглядела со всех сторон и уронила в мусорку для бумаги.       Утром в среду в это же ведро каким-то образом свалилась мышка от компьютера, и провод ухитрился обмотаться вокруг тетради в белой обложке с красным дымом. Пришлось доставать всю конструкцию, распутывать, а заодно увидеть на первой странице целое сочинение на тему «Какая же ты свинья, Аня!». Позвонив шефу, я рассказала, как один из мафиози, внук соседки, предложил выйти за него замуж, и мне теперь приходится скрываться и менять внешность. Шеф всё понял, пожелал удачи и освободил от работы вообще. Я поблагодарила его и с остервенением кинулась строчить в тетради гадости.       Вечером со словами «как была эгоисткой, так и осталась» завершился первый лист. Я стояла у окна, упираясь в прохладное стекло лбом под наклоном восемьдесят градусов и горестно вздыхала. Почему я? И так жизнь не задалась, так теперь меня грязью поливает простая тетрадь. Это был первый день за два года, когда мне вдруг захотелось сдохнуть…       Всю следующую неделю я искала новую работу, и параллельно работала копирайтером – писала статьи на заказ в интернете. Дело было даже не в заработке, терпеть не могу деньги, он руки надо было срочно чем-нибудь занять. Тетрадь преследовала меня по всей квартире, так и казалось, что обернусь, идя по коридору, а она медленно ползёт за мной, перебирая листочками. И каждый раз, когда я на неё натыкалась, приходилось ругаться, и перекладывать её в какое-нибудь другое место. Выбрасывать я её больше не рисковала, боялась, что следом свалится компьютер целиком. Такого он точно не переживёт.       Иногда я советовалась с тетрадью и в рабочих вопросах:       «Ты просто тупая слишком, прими это. Кстати, знаешь что-нибудь об охотничьих ножах?»       «Что, наконец-то нашёлся святой человек, который тебя обидел, и ты теперь не можешь жить?»       «Нет, я просто хочу следом за тобой отправить ещё человек десять, а потом подрабатывать на спиритических сеансах.»       «Не выйдет, они как великомученики в рай попадут, а тебе туда дорога закрыта. Охотничьи ножи, кстати, в основном не для убийств, а для «обработки». Зачем тебе человеческая кожа?»       «Так и знала, если я могу с тобой общаться – ты не в раю… Неблагодарных тварей туда не пускают. А кожа – для книги с чёрной магией!»       «Стоять! За что это я тебе благодарна должна быть?!»       Закончился второй лист. Я в очередной раз подумала о том, чтобы от неё избавиться. Я в очередной раз была в депрессии, сидела у стены в серой комнате среди разбросанных тетрадей, смотря на дописанную страничку. Единственный человек, с которым я общаюсь, меня терпеть не может… Жизнь кончена…       В понедельник, выходя на новую работу я уже по привычке вписала в тетрадку «сама дура!» и, не дожидаясь реакции, смылась из квартиры. Начало третьего листа как-то совпало с началом новой жизни. Ругательство с тетрадкой всё чаще разбавлялось техническими вопросами, советами, какой-то посторонней информацией. Проверка сообщений в ней происходила на ровне с проверкой электронной почты. Как любое чудо или пакость, надписи появлялись только тогда, когда я смотрела в другую сторону. И почему-то я никогда не брала её с собой. А в пятницу вечером меня ждал неприятный сюрприз.       Вся девятиэтажка была оккупирована пожарными и скорыми, от мигалок рябило в глазах, когда я подошла к подъезду, мне сообщили, что моя квартира не затронута, но посоветовали забрать документы. Ввалившись в квартиру, я добежала до письменного стола, и вспомнила, что всё необходимое у меня в сумке. Зачем, тогда спрашивается, я поднималась? Ещё раз оглядев стол, я по привычке взяла белую тетрадку с красным дымом. У выхода из подъезда один из пожарных с удивлением посмотрел на меня:       - Она для вас так важна?       - Вы шутите что ли?!       Я фыркнула, положила тетрадь на скамейку и пошла прочь от дома. Ужинать придётся где-нибудь в кафешке. Надеюсь, с пожаром они быстро разберутся, а то ещё и спать в кафе мне никак не улыбается.       Возвращаясь домой я пожалела, что забыла зонт. Откуда-то с неба свалился ливень и полностью завладел улицами города. Его серый покров отступал лишь перед светлячками фар, такими холодными, что при виде машин, я пыталась ещё глубже зарыться в куртку, хотя это было уже физически невозможно. Двор оказался пуст и тёмен. Будто пожарники, уезжая, выкрутили лампочку у подъезда. Хотя, скорее всего она разбилась в суете. Единственным источником света были чужие жизни за окнами домов, и блик на промокшей белой обложке. Я с каким-то умилением взирала на мокрую тетрадь, вспоминала детский стишок про зайца. Потом поняла, что это безнадёжно и села рядом с тетрадью.       Она негодовала:       «Что за грязь? Ты тешила от меня избавиться с помощью унитаза?»       «Неплохая мысль, как-нибудь применю.»       «А что здесь пожарки делали?»       «Прям не знаю, наверно пикник устроили!»       «Да ну, я скорее поверю, что это тебя молнией поразило и хотело уничтожить все следы твоего существования спалив квартиру.»       ««Хотело», «поразило», ты вообще о ком?»       Я так и не уходила со скамейки, не желая проигрывать в стремлении оставить последнее слово за собой. Мы продолжали писать о ерунде, пока не повисла немым вопросом моя ручка у края третьего листа. Закончился?       Я почему-то никогда не возвращалась на предыдущие листы. Или не писала вверху страницы, если снизу уже негде. Я ни разу не пыталась зачеркнуть или стереть написанное, будто говорила вслух. Почему-то в этот вечер с концом третьего листа в голову снова стали лезть ненужные вопросы. Не ошиблась ли я где-то в самом начале? Зачем мне вообще такое существование? Снова было нестерпимо холодно.       С началом четвёртого листа, была суббота. И после работы коллеги впервые пригласили поседеть с ними. Это было что-то новое, и из любопытства я согласилась.       С окончанием четвёртого листа я снова оказалась одна в ледяной пустыне с вечной ночью на небосклоне. Я не выдержала и в тот же день продолжила писать на пятом. Почти сразу меня прервали звонком в дверь. Квартира, наверняка, впервые слышала этот звук. Это один из сотрудников забежал обсудить какие-то вопросы за чашкой чая.       Тогда мне впервые пришла в голову странная мысль, что тетрадь может закончится… и что тогда? Я буду избавлена от общества малоприятной личности? Хотя если бы очень хотелось, я бы сделала это давно. Непонятно зачем, я всё же взяла линейку, открыла последний лист и начертила квадрат, мысленно назвав его «белый выход».       Существование тем временем длилось. Я продолжала ругаться с тетрадью, даже окончательно исчерпав словарный запас. Листы продолжали заканчиваться, в конце каждого ни разу не писалось что-то важное, и с каждым исчезало желание жить. Листы продолжали начинаться, и я с удивлением видела что-то новое, что-то яркое в этой самой ненавистной жизни.       С окончанием шестого я исчезла для мира на неделю. В тот самый день я стояла среди множества людей в чёрных костюмах, отрицая отношение происходящего ко мне, смотря на фотографии своих родителей, не веря, что этот мир принадлежит мне. Прошёл год? Оба погибли. От болезни? Несчастный случай? Или что-то случилось с одним, а второй просто… не выдержал… Я, наверно, знала об этом. Но ведь случается и такое. Со всеми. Я не могла что-то почувствовать, пока не пришла домой и не попыталась им позвонить.       Только через неделю я вспомнила про то, что ещё могу с кем-то говорить, и с непосредственной логикой вспомнила о тетради.       Там уже давно красовалась надпись:       «Что молчишь? Я всё же тебя уделала?»       «Не дождёшься…»       «Что так немногословно?»       «Какое твоё дело?»       А потом я зачем-то написала правду.       «Так и думала. В этом мире есть хоть что-то, способное тебя сломать!»       «Кто тебе сказал, что я сломалась?»       «А то незаметно?»       Я не ответила, но тетрадь внезапно спросила сама:       «Было что-нибудь, чем они часто интересовались у тебя в жизни?»       «Книга.»       «Написала?»       «Книгу могут написать или живые, или мёртвые.»       «Короче, я всегда знала, что ты на это не способна… Но, знаешь, я бы на твоём месте этими двумя словами не разбрасывалась. Жив ты или мёртв, это не то, что стоит решать. Эти вещи необратимы.»       «С жизнью легко можно покончить.»       «Нет. Даже если ты жил всего секунду, эта жизнь была, и сколько документов и записей ты не уничтожишь, ты не сможешь изменить этот факт.»       «Да уж! И ты – почти живое тому доказательство! Вот только со смертью не так всё гладко выходит. И это ты тоже можешь подтвердить.»       «Ну не знаю. Я всё это время погибшей считала тебя.»       С концом седьмого листа меня посетило новое чувство – стыд. Восьмой лист мы припоминали уже детские обиды и часто смеялись. На девятом были в основном советы и вопросы. И с его началом я приняла небольшое решение…       Пять дней я работала как часы, в колесе, монотонно и без передышек. За это время я успела побывать в таких частях города, о которых не знала всю жизнь в нём прожив, и встретилась с такой уймой родственников, что стало страшновато, но я продолжала исполнять свой маленький план. Даже едва нашлось время забежать в редакцию, отдать текст, вместо оглавления у которого был нарисован подарочек. Выход своей новой статьи я встретила, купив журнал на вокзале только сойдя с электрички. И с улыбкой смотрела на людей, державших то же самое издание, открытое на той же самой странице. Шеф, сотрудники и ещё какие-то посторонние люди из посторонних издательств, порвали мне весь телефон. Последние слова произвели на них большое впечатление… Я могла только пожать плечами лишний раз. Не книга, конечно, но тоже какое-то доказательство существования.       Вернувшись домой, я выключила в кое-то веки комп. С улыбкой смела со стола листок с надписью: «Книгу могут написать или живые, или мёртвые». Меня это больше не касалось, я наконец-то вернулась в одну из крайностей. Впервые я улыбалась честно, впервые мне было легко и именно к тому моменту все мои дела были закончены. Я налила себе кофе и вышла на крышу, прихватив с собой тетрадь, в которой теперь снова обитал давно утерянный друг, а не сквернословящий монстр. У меня снова было свободно на душе. Всё можно вернуть, всего лишь не в первоначальном виде. Это немного похоже на кладбище домашних животных, это то, за что ты заранее просишь прощение.       Меня встретил тёплый весенний ветер. Я улыбалась чистому синему небу.       Многие держат в себе очень много искренних мыслей по поводу каких-либо людей. Не бывает таких, у кого не найдётся пара знакомых, про которых он думает больше, чем про остальное человечество и искренней. И когда такие люди умирают, другие, те, кто думал, рвут на себе волосы, что не сказали всего, что хранилось на сердце, даже то, что они скрывали от себя. Они понимают, что теперь свободны говорить, и не банальности, как за секунды перед тем, как случилось неизбежное, а выложить душу, которую почему-то всегда прятали. Разумеется, сразу понимаешь, как глупо это было. И продолжаешь делать ту же глупость по отношению к остальным. Даже если тебе никто не нужен, нет близких, после последнего момента наступает желание сказать.       Я получила такую возможность. Ни на час. Ни на день. Я могла прервать это когда угодно и возобновить потом, не особенно-то мы и дружили, но...       Я получила такой шанс, но для этого, как оказалось, даже девяти листов тетради не хватило.       Я присела на бортик, отделяющий городскую жизнь от недосягаемой крыши. Повисла, так сказать на середине между тем и другим, только для меня смерть была с другой стороны. Забавно. Я положила тетрадь на пыльный металл, подогнув вниз обложку, на последней странице белело одно единственное окошко, которое я очертила на всякий случай. Оказалось, не зря.       Я сняла с ручки колпачок, взяла поудобней. Поелозила пальцем по шершавой пластмаске. Печально улыбнулась и поставила ручку на бумагу. Настало время говорить правду.       - Знаешь... - корявый, мелкий подчерк, не слушался, норовил выскользнуть, и тем не менее терпеливо закрывал мелкую форточку, таинственную связь с единственным, едва знакомым мне человеком, - Знаешь. А я соскучилась.       - Я тоже. Не ожидала даже... Тетрадь, как всегда, откликнулась мгновенно.       - Весело поболтали.       - Да уж. Есть такое дело.       Я допила остатки кофе и швырнула кружку вниз. Предупредительный сигнал. Прохожие успеют отойти. На секунду, кровь города отхлынет от этого пяточка на сером асфальте.       - Ни чего, скоро ещё поговорим.       - Хорошо бы, но тетрадь...       - Ты просто подожди. Я иду.       - Зачем?       - Дописывать книгу.

P.S. Ни в коем случае не является пропагандой суицида, я сама это... явление... терпеть не могу, но история закончилась так, как закончилась и так, как началась. Куда важнее в ней воспоминание о близких и дорогих людях, и знают ли они о том, что дороги нам? Так что не молчите, пока есть время. И желаю вам, чтобы это время было как можно дольше и счастливее)