Озеро

Детство всем вспоминается по-своему. Неявными, но крепкими нитями памяти соединенное с разными картинками, ощущениями, предметами. У нее оно всегда было связано со старым зонтиком. Был у матери такой, жутко неудобный, с большущими железными спицами. Никуда нельзя было засунуть эту кошмарную громадину. Еще и цвет «радовал» глаза ярко-красным аляповатым узором по едва заметному белому фону. Монстр был, а не зонтик. Но он пах детством. Запах, который не имеет названия. Его нельзя воспроизвести, потому что невозможно на самом деле уловить, разобрать на составляющие и уложить в какие-то определения. Как и само детство. Каким бы оно ни было. Хорошим ли, плохим. Детство — самая невозвратимая часть жизни. Если юность мало отделима от молодости, а молодость от зрелости, то детство — оно другое. У него всегда есть четкая граница, которую порой сложно заметить в момент пересечения. Но потом… потом мы обязательно ее вспоминаем и безошибочно определяем, что вот это была именно она. Там, возле ставшего вдруг чужим дома, дрожа под проливным дождем, она неожиданно вспомнила невесть куда подевавшийся зонтик и так же внезапно и отчетливо, вспышкой молнии в темной бездне неба, осознала, что детство кончилось. Впрочем, а можно ли было до сих пор думать, что оно продолжалось? Пусть о существовании ребенка внутри, свободного, верящего в мировое изобилие, постоянно твердил ее сожитель, тот, которого она иногда называла любовником, а чаще считала единственной сваей, способной удержать ее мосты над быстроводной рекой, которой имя — течение времени. В ней этого ребенка не было. Зато была странная тяга в хлам напиваться по средам. Так, чтобы четверг превращался в гнусавое, тягучее марево, сквозь которое всякий раз доносилось ворчание безвозрастного бармена, по-отечески строго, но нежно и с пониманием ставящего стакан с каким-то лечебным пойлом по рецепту прадеда-алкаша перед ее физиономией. Лежать на стойке щекой было неприятно и липко, но почему-то это казалось правильным. Она родилась в среду. Этот день должен был заканчиваться вот так. Четверги были ни в чем не виноваты, просто попадали под каток следом за своими предшественницами. — За тобой Ник приехал, проваливай. И завтра будь паинькой. Кивая, она всякий раз послушно переваливалась с высокого табурета в объятия своего сожителя. Тот без лишних головомоек транспортировал ее домой и выхаживал. Наверное, он искренне верил, что однажды среды будут прощены. Но вслух ничего такого не говорил, чем она без зазрения совести пользовалась. Наверное, она и ребенком в свое время была неправильным. Когда другие дети взахлеб делились впечатлениями о мультиках или затевали очередную бессмысленную игру, она садилась на берегу озера, темного, почти черного, опьяняющего своей глубиной и запахом тины, и высматривала в подернутом рябью зеркале какие-то непонятные образы. Разве так ведут себя нормальные дети? Об этом же спрашивала бабушка, обратив однажды внимание на то, где любит проводить время ее младшая внучка вместо участия в привычных детских забавах. Мать же радовалась, что дочь не причиняет лишних хлопот, в отличие от чужих детей, постоянно влипающих в какие-то неприятности. Бабушка еще какое-то время пыталась все исправить. Запирала ее дома, не пускала на берег, приглашала соседских детей играть во дворе. Но однажды сдалась, причитая, что озеро уже забрало ее душу. Мать не верила в такую чушь. Она не верила тоже. Но правде ведь наплевать, веришь ты в нее или нет. А без души жить оказалось непросто. Возможно, будь у нее душа, она бы смогла понять, о чем говорит этот странный смешной человечек, называющий ее любимой. Возможно, она бы даже смогла чем-то ему ответить. Чем-то, кроме стылого, пробирающего до костей сквозняка из дыры на месте своей несуществующей души. Но толку думать о том, чего никогда не будет. В последнее время ее все чаще посещала мысль, что весь календарь давно превратился в одну бесконечную среду. Просто очень длинный день. Который никак не мог закончиться. И все чаще рядом с этой мыслью всплывало понимание, как, одним-единственным образом, можно завершить этот ненавистный день. Было непонятно, думал ли об этом он. За его заботой, почти беспрекословной, всегда одинаково молчаливой и неосуждающей, ей порой было трудно рассмотреть мотив. Зачем возиться с человеком, который в иерархической лестнице держит тебя где-то между уютным пледом и бутылкой с каким-то вонючим алкогольным содержимым? Нет, хорошо, что он был, хорошо, что не давал ей дополнить тот самый образ собой. Именно так — всякий раз, когда картинка бесславного, в общем-то, финала собиралась в единое целое, как порванная в припадке злости открытка, недостающим куском в виде зияющей дырки в отлично сложенном пазле была именно ее фигура. Но отчего не получалось вписать себя в эту идиллию и закончить опостылевший «роман»? Может, он был все же кем-то большим, чем соседом/любовником/другом/Чипом/или Дейлом, Дейл всегда больше нравился. Может, духу не хватало. Кто его разберет. Хм, а если попробовать к седьмой рюмке обратиться? Семерка — счастливое число! Должна знать… — Одевайся, — сверху белоснежной и пахнущей каким-то синтетическим курортом лавиной упали рубашка и шорты. — На фиг. То ли спросила, то ли послала. Он не стал разбираться. Молча открыл свой телефон-раскладушку, служивший ему верой и правдой уже лет десять, и, дождавшись ответа, бормотнул: — Мам, я спускаюсь, не тащи сумки сама. Блять. Точно. Ку-клукс-клан по обыкновению навещал своего сбежавшего потомка каждые две недели. Значит, сегодня была не среда. Суббота. Может, и нельзя так говорить, но кто читает мысли? Глазищи у этой уродины — а милой его мать не мог назвать даже набожный сосед, вечно улыбающийся так, словно ему в щеки вшили магниты одинаковой заряженности, — были такими же темными, черными, как и то озеро из детства. Может, оттого в первый раз она и задеревенела, уставившись на незнакомую жуткую тетку, царски замершую в дверном проеме — куда уж в ее модельных туфлях да по протертому ковру маршировать. Пусть и было мымре уже под семьдесят, но назвать старухой подтянутую, с ровной, как доска, спиной бабу, всегда накрашенную, всегда в модных тряпках, не мог бы и самый злоязыкий недоброжелатель. А морщины… Казалось, они только вычертили, выгравировали на лице характер, каждой линией утверждая непримиримость и уверенность в существовании в мире только двух мнений: собственного и неправильного. Однако и она была не робкого десятка на самом деле, так что уже со второго взгляда отгородилась от режущих темных глаз надежной стеной. Непробиваемой стеной высокомерия. Выдай собственную неспособность и неумелость за фишку — и гордись. Всегда срабатывало. И недовольное шипение почти свекрови по поводу немытой посуды, неубранной квартиры или потрепанной, и в день покупки не бывшей уже модной одежды, она небрежно отбивала своей натренированной улыбкой, так и сверкающей чувством собственного превосходства над приземленными обывателями. Вот только б еще голова так не раскалывалась. Шипя и матерясь сквозь зубы, она дрожащими руками натягивала на себя брошенную одежду. Вот принесло же бешеную тетку в несусветную срань! Ну, правда, по меркам нормальных людей час дня ранним утром никак не мог считаться, но ведь она никогда и не претендовала на какую-то там убогую нормальность. Из зеркала на нее мрачно зыркнула деваха под тридцатник (хотя ей было всего-то двадцать четыре) с растрепанными русыми волосами и неприятными светло-серыми глазами. Темные круги под глазами и сухая кожа дополняли сей светлый образ, доводя его до полного алкоголического совершенства. Стянув нечесаные волосы в короткий неопрятный хвост, она сбежала в ванную, уже слыша возню с вечно заедающим замком и голоса за входной дверью. Неожиданно визит «любимой» второй мамы прошел… прошел. Она плохо помнила, о чем вещала неуемная баба, отчего-то гораздо интереснее оказалось слушать текущий кухонный кран. Наверное, мымра и о нем прополоскала сыну мозг. Без разницы, не ему чинить все равно. А сантехников она лично на порог не пустила оба раза, как он вызывал. Мало ли, еще изнасилуют — и да, она позволяла себе думать, что какой-никакой захудалый маньяк еще бы позарился на нее. Не до «дела», конечно. Сожитель бы нутром учуял подобное, прибежал и прибил ублюдка. Стало бы интереснее жить. Труп прятать, отмазываться. Что там еще хранят в себе детективные истории для той стороны, которую ловят доблестные полицейские? Вспомнить бы, в школе вроде как-то почитала на отработке после уроков. Директриса, жалостливая слишком, бальзаковского возраста, отправила несуразную десятиклассницу в библиотеку. А там неожиданно зацепило. Первый и, наверное, последний раз. — Ты держалась молодцом, — с оттенком нежности похвалил сожитель. Они уже минут десять лежали, не раздеваясь и не расстилая узкую полуторную кровать. Оттенок она, возможно, додумала себе сама. Периферическое зрение докладывало, что он говорил, не открывая глаз, не шевеля ни одним лишним мускулом на лице. А она выпила сегодня всего стопку, утром, перед сном, слишком давно, чтобы эта чертова дыра внутри не потребовала вдруг намека на небезразличие. Хрен его знает зачем. Просто, чтобы узнать, каково это, наверное. — Секс? — Давай. Она, вообще-то, ненавидела секс. Просто потому, что не чувствовала ничего, кроме банальных физиологических реакций тела. И это было совсем не похоже на то, что доводилось видеть в кино. Ну, разве что на порно смахивало. На тупую бессмысленную порнографию. Где чувства? Где эмоции? Где все то, из-за чего совершались убийства и начинались войны? Вот из-за этого банального трения, что ли? В последние месяцы сожитель тоже нечасто уже вспоминал о близости. Зато все чаще приносил на своих рубашках запах чужих духов. Всегда одних и тех же. Нет, она не ревновала. Наверное, для того, чтобы ревновать, тоже нужно было то самое, чего у нее никогда не было, — душа. Она ему даже сочувствовала, наблюдая, как все тяжелее дается немолодому уже мужчине эта никому не нужная раздвоенность, как борется в нем чувство долга по отношению к ней и возрастающая симпатия к той, другой. Наверное, его новая пассия была нормальной. Возможно, даже хорошей, понимающей, любящей, да хотя бы благодарной, в конце-то концов. А она стояла между ними, как ржавый, ненужный знак прямо посреди заброшенной дороги: не объедешь, хоть и смысла в нем давно уже нет. Будь она смелее — или совестливее? — собрала бы свое потрепанное шмотье и гордо свалила в закат. Или в дождь. Тоже красиво. А он бы имел возможность ее догонять и просить вернуться. Все в лучших традициях сопливой романтики. Это и останавливало. Что бы она ни хотела сделать — все уже заранее отдавало привкусом неестественности и наигранности. Все в ее жизни было пластмассовым. Порой казалось, что и она сама из пластмассы. Просто очень хорошо сделанная кукла. Наверное, поэтому она почти не удивилась, когда, придя домой, услышала тихие, доносящиеся из спальни шорохи. «Почти» — потому что странно, если он привел свою зазнобу в их квартиру. Вокруг было так же неопрятно, занавески никогда не то что порошок не встречали, они даже не снимались — так и висели еще от прежних хозяев. Ковер после приезда «свекрови» облагородился пятном от красного вина, отлично гармонируя с уже выцветшим разводом от перевернутой когда-то тарелки борща. А что, они готовили, даже вместе, когда только съехались. Сколько времени с тех пор прошло? Столько, видимо, сколько нужно нормальным мужикам, чтобы завести любовницу и решиться притащить ее в дом. Далекий от уютного гнездышка, пропахший перегаром «хозяйки» дом. Удивительно, что эта тут раздеться решилась, мало ли что с виду может водиться в неглаженой постели? Пытаясь определить свои эмоции, она, сняв кроссовки, прошла вглубь коридора. Анализировать быстро надоело — какие могут быть чувства или ощущения, когда их в принципе никогда не было? Застыть на пороге незакрытой комнаты оказалось просто — ее бы не заметили, даже шаркай она по-старушечьи ногами и бурчи что-то себе под нос. Двое в постели были заняты друг другом: сожитель полусидел, опираясь спиной на подушку — ее подушку — и едва прикрыв ноги одеялом. Это же одеяло систематично сминалось ритмично двигающимися ягодицами этой. Было интересно наблюдать за парочкой. Если их секс был дешевым порно, то это зрелище претендовало на статус вполне себе эротического кино. Эта плавно качалась взад-вперед, ее светловолосая, стриженная в короткую молодежную прическу голова то и дело склонялась к любовнику для поцелуя, а затем изящно откидывалась назад, изображая — а быть может, реально передавая, — страсть. Если бы было реально и имело для нее смысл, то вот так и она могла бы — выглядеть женственно, отдаваться женственно. Несмотря на позицию наездницы, все равно создавалось ощущение, что сожитель в этом тандеме главенствует — секс был для него, эта двигалась на нем — для него, для его услады. У них было иначе. Как-то… никак. С каким-то равнодушием она отметила, что ему, оказывается, нравится анальный секс. Кинковый, забавно даже. Он никогда не предлагал ей подобного, но с этой явно проделывал не впервые. Должно ли было быть обидно? Не было. Ее не интересовали его пристрастия, так зачем строить из себя оскорбленную? Когда человек голоден — он ищет еду. Когда гол — одежду. Или соседку по обнаженности. Может, хотя бы после этого он уйдет наконец? Освободится. Продолжая смотреть на чужой секс, она ждала окончания и вяло раздумывала, не надеялся ли он на какую-то сцену с ее стороны или еще что подобное. Когда сожитель с низким стоном и протяжным выдохом дернулся под своей любовницей, эта следом за ним выгнула спину и ускорила ритм. Эта была неожиданно молчалива, движения говорили о страстности, а вот отсутствие каких-либо звуковых эффектов — о… Кто его знает, она никогда не знакомилась с Фрейдом и его учениями. Тем неожиданнее было, когда эта наконец издала стон, сигнализируя, видимо, о том, что достигла оргазма, и голос ее оказался до безобразия низким и хриплым, как для такого типично кукольного тела. Только куклой эта была иного типа — барби, фарфоровая, в общем, образец желанности. Холеная, светлая кожа, плавные изгибы спины, упругие бедра, длинная шея. Нормальная. Эта томно почмокала губами, оставаясь спиной к ненужной гостье, так и подпиравшей дверной косяк. Зато сожитель уже прозрел. Его взгляд, направленный за спину этой, не выражал ни паники, ни осуждения (за вуайеризм), ни вины или мало-мальски стыда. Вот как они прожили вместе столько времени — он знал, что концертов от нее ждать не стоит. Все предсказуемо. Неожиданно было, когда, соскользнув с сожителя, эта заметила его взгляд в сторону и повернулась. И оказалась этим. Лет двадцати с виду. До неприличия мерзким в своей немужской красоте. Точнее, в соответствии этим модельным несчастьям, пестреющим на обложках журналов. Они всегда вызывали у нее желудочный спазм. Но этот не вызвал. Видимо, когда такое нагое создание хлопает жутко-ангельскими глазищами небесного колера только после траха с твоим сожителем — это как-то притупляет реакции. Развернувшись, она молча ушла на кухню. Кажется, это нечто пыталось что-то сказать ей. А, точно пыталось, так как даже вымелось за ней следом через пару минут, кои, видимо, понадобились, чтобы нацепить на себя модные джинсы с очень низкой посадкой. Застыв возле окна с рюмкой абсента, она с весьма умеренным интересом наблюдала за решительно ворвавшимся в кухню существом, которое язык не поворачивался назвать мужчиной или хотя бы парнем. Слишком уж бесполым оно выглядело. И это образчик вкуса Ника? Скривившись то ли от мысли, то ли от запаха, она сделала маленький глоток чистой, неразбавленной зеленой гадости, которая и уцелела-то после празднования ее дня рождения только потому, что нестерпимо воняла анисом. Нечто, видимо, восприняло ее гримасу на свой счет, воинственно напыжившись. Выглядело это где-то как боевая стойка щенка чихуахуа перед матерым бульмастифом. И пугало примерно так же. — Почему ты еще здесь? Забавный вопрос. Если бы она еще сама знала на него ответ. — А где должна быть? — она безразлично пожала плечами. За спиной своего бесполого любовника нарисовался ее сожитель. Видать, беспокоился, болезный, как бы она не размазала залетку по стенкам тонким слоем. Не то чтобы в ней было так уж много роста или веса, но драться она всегда любила. И, что хуже, довольно неплохо умела, чему способствовали занятия каратэ в кажущейся сейчас уже далекой юности. Бесполое подтянуло зачем-то свои чуть не падающие с бедер джинсы и храбро вякнуло: — Ты же нас видела! Или у тебя совсем гордости нет? Так и будешь тут ошиваться и за нами подглядывать?! А вот это зря. Если еще мгновение назад в голове гуляла мысль о необходимости съехать, то сейчас ее за секунду смыло чистейшей яростью. Вот это… нечто смеет зариться на ее угол? Пусть он ей самой и даром не нужен, но отдать все этой сопле несчастной за просто так? — Малыш, тебе подгузники менять наверняка пора, мама уже заждалась, — она ласково улыбнулась, с насмешкой глядя на покрывающееся красными пятнами кукольное личико. — Шел бы ты отсюда, ребенок. Пока цел. Детеныш задохнулся от злости, но отступать не собирался, не страдая, видимо, переизбытком интеллекта. Зато мозги включились у сожителя, который, во-первых, четко расслышал ее последнюю фразу, а во-вторых, достаточно хорошо знал ее саму, чтобы не обольщаться насчет возможных последствий. Схватив за узкие цыплячьи плечи свое нечто, он утянул его в коридор, не обращая внимания на брыкания. Да уж, с тем же успехом это могло попытаться противостоять бронетранспортеру. — Ты полна сюрпризов. Думал, ты не тягаешься с детьми, а ты почти нунчаки достала. Забавно видеть, как ты злишься. Он совершенно не выглядел раздраженным, когда вернулся спустя полминуты. Скорее действительно позабавленным. Было ли его планом эксперимента ради привести недоразумение и прокатать в их постели? Узнать, будет ли она… ревновать? Бесноваться? Скандалить и бить посуду? Так ее не так много — посуды этой. Три тарелки, чашек на одну больше, вилки, ложки да столовый нож. Последний был настоящей — и единственной — ее гордостью. Его она украла на первом и последнем кулинарном занятии. Угораздило же Ника подарить ей сертификат на обучение. Наивный, тогда он верил, что отыскал будущую идеальную женушку. Вспомнив об этом, она вдруг основательно засомневалась, а предопределялась ли ей вообще роль жены? Может, их удобное сожительство на деле ему было даже нужно. Для его родительницы-каракатицы. Для статуса на работе и среди друзей. Она, правда, с трудом могла бы назвать хоть одного такого — товарища хотя бы. Или коллегу. Но он же работал, должен был — иначе откуда брались в квартире продукты и всякие там средства гигиены? — Он поживет у нас. Может, недельку. Его из универа отчислили, а предки из дому выгнали, когда узнали. — А, так это… — отметив, что таки не помнит, хлопала входная дверь или нет, она даже не успела закончить ехидное замечание. — Больше платить ему нечем. Спать он будет в гостиной. — И ты иногда с ним. Это был не вопрос, но и не утверждение. Скорее что-то среднее. Ник светло улыбнулся, словно они говорили о котенке, которого взяли из приюта и собирались во что бы то ни стало выходить от какой-то диковинной хвори, и кивнул, на случай, если ей все же требовался ответ. Затем он деловито залез в холодильник, вытаскивая шесть яиц и молоко — омлет на троих. И даже с колбасой и сыром. Праздник же. — А чем плачу я? Не то чтобы ей правда было интересно. Ну, может, слегка. — Тем, что ты есть, — ответил Ник, не прекращая своей суеты. — Да? И что это тебе дает? Зачем я тебе, а? — она устроилась за кухонным столом, поджав одну ногу и лениво покачивая второй. Абсент добрался до мозга, расцвечивая окружающий мир. Не какими-то определенными цветами — просто внося цвет как понятие вообще. — Не знаю, — ответил он после продолжительного молчания, заполненного звоном посуды и шипением раскаленного масла на сковородке. Ну, хотя бы не соврал. Тошнота подкатила внезапно, заставив судорожно, мелкими глотками втягивать насыщенный запахами еды воздух. Кинувшись к окну, она распахнула глухо скрипнувшую раму и вдохнула наконец полной грудью. Ник что-то лопотал позади, придерживая ее за плечи. Кажется, выговаривал за привычку пить до еды, а часто — и вместо. Она бы засмеялась, если бы могла заставить двигаться собственные губы. Черт, как же не вовремя! Хотя что вообще было в ее жизни вовремя или так, как надо? Рождение? Ага, пятой, непланируемой дочерью в нищей семье. Взросление? Ну конечно, в богом и людьми забытом поселке на самой границе с Румынией, то ли в одной стране, то ли в другой, под присмотром матери, которой и поспать-то было некогда между тремя работами, и бабушки, которая со временем даже имя свое вспоминала не каждый раз. Первый секс? Ну, это уж точно: в двенадцать лет с каким-то очередным «отчимом на две недели», которому было откровенно насрать, за она или против, лишь бы орала не слишком громко. Встреча с Ником? О, тоже кстати: она как раз убедилась окончательно, что единственное чувство, на которое способна по отношению к людям — это омерзение. Безразличие было лучшим, что она смогла ему предложить. Повезло, что его устроило и это. Глупо верить, что хотя бы смерть ее будет своевременной. Пусть врачи и обещали еще года полтора-два, но они ведь не предполагали, что вместо лечения пациентка будет гробить себя всеми доступными способами. Но что там уже можно было лечить? Свежий, как после дождя, воздух охладил пылающее лицо, разогнал дымку перед глазами, и голос, ругающий ее за полное пренебрежение своим здоровьем, стал слышен четче. Она послушно кивала. Зачем спорить? Через год (а с ее образом жизни — вероятно, быстрее) все встанет на свои места. Наконец-то. Ник оттянул ее почти безвольное тело от распахнутого настежь окна и усадил на стул. Перед глазами почему-то колыхались спокойные воды озера из ее детства, того самого, что, по словам бабушки, забрало однажды ее душу. Брехня. Ну как можно было забрать то, чего никогда не было? Внезапно до боли под ребрами захотелось домой. Не в ту вечно сырую, давно уже чужую деревянную коробку, что когда-то была ей домом. Нет, к озеру, с его завораживающей, манящей глубиной. Или «в»?.. — Ладно, — хрипло согласилась она со всем вышесказанным сразу и сцепила еще подрагивающие после приступа пальцы вокруг чашки с утренним чаем сожителя. Пить не хотелось, но так, если что, появлялись альтернативы тупому рассматриванию стола или стены перед собой. Да и заварка была чем-то отдаленно похожей на прочно выплывшую из памяти и завладевшую мыслями зеркальную темень водоема. — Заходи, — позвал, повысив голос, Ник, и не успел он разложить уже подгоревший омлет по тарелкам, как в кухне неслышно материализовался этот. — Всем приятного аппетита, — из теперь уже троих обитателей квартиры комфортно себя чувствовал лишь один. Каким-то чудным и алогичным образом. — У меня… у меня вино с собой есть. Настоящее, — проблеял этот, и она, скорее машинально, чем заинтересованно, посмотрела, что он там рекламировал. Чашки с приглушенным звоном сравнялись по количеству с тарелками. Она редко била посуду из-за невнимательности. Или из-за каких-то эмоций, кроме накипевшего раздражения, обычно вспыхивавшего перед приступами. Из-за шока — никогда. Бутылка шоколадного вина, бережно выставленная этим на стол, проскользнула в сознании, как очередной мелкий факт об ущербности недоразумения, сидящего третьим лишним за их столом. Как бы ни хотелось недоразумению, наверное, поспорить, что лишнее явно не оно, а она. Это перестало быть важным, как и наигранно-смелый, чуть заискивающий взгляд исподлобья этого. Она в немом ужасе, чувствуя, что впервые за долгое время в ней закручивается вихрь настоящих, живых эмоций, таращилась на него. Это точно был он. Жутко неудобный, с большущими железными спицами. С ярко-красным аляповатым узором по едва заметному белому фону. Она моргнула, но жуткая громадина никуда не исчезла, наоборот, теперь словно таращась в ответ. В худеньком кулачке левой руки этот, съеживаясь под таким пристальным вниманием, держал ее зонтик. Да как эта жертва аборта посмела?! Влезть в пусть паршивую, но ее жизнь! Да еще и запустить свои бесцеремонные ручонки в ее вещи, те, которые она и сама никогда не трогала, так и перетаскивая из одного временного угла в другой бесполезным грузом с тех самых пор, как с этим барахлом, умещающимся в единственном чемодане, ее выставили из бывшего дома. Но и бросить не могла. Прям как в поговорке, хотя ручка у чемодана как раз была. Под ее безумным взглядом рука начала дрожать: мелкий гаденыш явно чувствовал, что запахло — а точнее, отчаянно завоняло — жареным. И это был не подгоревший омлет. Из ее рта вырвался какой-то звериный рык, гулкий, утробный. Внутри словно закрутился огромный водоворот, утягивая ее сознание в свою темную глубину. И самое страшное было в том, что это было не страшно. Наверное, впервые в жизни она чувствовала себя не пластмассовой. Это восхитительное чувство огромной силы длилось всего несколько мгновений. Потом темная волна полностью захлестнула ее сознание.