Озеро

Просыпаться было неприятно и почему-то мокро. Ну еще бы не было мокро, в луже-то лежа, поняла она, открыв глаза, что оказалось почти бесполезно в окружающей темноте, и слепо шаря вокруг руками. Последнее тоже дало мало информации. Кроме того, что лежала она в какой-то канаве, уже прилично наполненной водой. Сверху лил дождь. Осенний, холодный, он проникал, кажется, прямо сквозь кожу. Она попыталась подняться, поминутно оскальзывая на липкой грязи, но быстро поняла бесполезность этих потуг и просто поползла вверх по-пластунски, изо всех сил цепляясь за мокрую траву, хилые кусты и раскисший грунт. Выбравшись, полежала какое-то время, бездумно пялясь на близкую дорогу и позволяя дождю смывать с себя грязь. Наверху было посветлее — всего лишь густые сумерки, а не полная тьма, царившая под сенью придорожных зарослей. Левый висок ныл и щипал. Дотронувшись, она нащупала рассеченную кожу и оскалилась в темноту, начиная догадываться, что же произошло. Когда холод, отступивший было перед движением, вновь пробрал до костей, она с трудом привела свое тело в вертикальное (относительно) положение и вышла на дорогу. Выбор направления имел значение чуть меньшее, чем никакое, — она все равно понятия не имела, где находится. Оставалось только упорно брести хоть куда-нибудь. Когда вдали появился одинокий огонек, у нее уже зуб на зуб не попадал. Огоньком оказался луч велосипедного фонарика. Какое-то шестое чувство советовало проваливать с дороги, прятаться в кустах и не привлекать внимания. Но, право, кто когда-нибудь слушал внутренний голос, стоя ночью посреди размытой дождем дороги и отчаянно дрожа от холода под нещадным порывистым ветром? Вопреки предостережениям разума, тело взяло ситуацию в свои руки — в прямом смысле. Левая рука вскинулась в сторону, будто она ловила такси на оживленном шоссе, а не пыталась привлечь внимание велосипедиста посреди промозглой тьмы. — Твою мать! — слышно было, как обладатель мужского прокуренного голоса споткнулся ногой о педаль и едва не полетел со своим транспортом в ту же канаву, из которой недавно выбралась она. — Я… — она умолкла, потерянно глядя на встречного. Он уже слез с седла и теперь щурился, пытаясь в полумраке рассмотреть причину неожиданной остановки. Фонарик бесполезно светил вдаль. — Пятая, ты, что ль? Не узнал бы днем, вот черт! Хрена себе ты на себя несхожая! Где была-то? Вернулась насовсем? Чудила ты дурная! Бабка чуть не померла! Мамка её к фельдшеру таскать меня заставляла, хоть платила… да что там, копейки. А я что? По-соседски жаль-то. Старуха все ругалась, что мать тебя выставила. А что случилось-то? Эй, ты слухаешь-то? Мать тебя выставила. Бабка чуть не померла. Пятая. Вернулась. Вернулась? Она пошла вперед, игнорируя все вопросы. Попытка схватить ее за руки едва не закончилась завалом велосипеда в злополучную канаву, а потому выбор между дурной девицей и родным двухколесным был очевидным. Да, Пятой она прозвала себя лет в девять, когда надоело избивать за поддразнивания одноклассников, вознамерившихся поставить мировой рекорд по количеству рифм и пародий на ее дарованное родительницей имечко. Голова начала нещадно ныть, мгновенно выбивая из мыслей все другие заботы. — Отцепись, сучка! — завывает бесполое создание, выдирая свою цыплячью шейку из захвата ее пальцев. И бьет зонтиком в висок. Вот откуда рана. Что ж, возможно, до того, как потерять сознание, она успела свернуть ему позвонки. Стоило в разум попасть информации, что она в поселке (не загадывай увидеть родные места, если не хочешь, чтоб сбылось), как ноги без спросу понесли домой. И не к озеру, куда рвалась вся ее сущность, а к той самой деревянной коробке. На пороге пришлось замереть. Тело отреагировало раньше, чем волнение удалось осознать. Щеки обдало жаром, губы и руки начали подрагивать — и уже не только от холода. Ступни вросли в покоцанные дырявые ступени. Она ощупала горло, пытаясь — конечно, безрезультатно — снять с него незримый удушающий жгут. Жаль, что собаки в этом дворе больше не было. Залаяла бы сейчас — и избавила от необходимости стучать в постылый дом самостоятельно. — Ты? Лучшее приветствие от биологической матери. Видно, что ее ждали. — Он мой, ты, притрушенная! Отдай! — визжит недоросль, грозясь сломать ручку зонтика пополам. Крепкий металл жалобно скрипит всеми своими изношенными спицами. Она не отпускает, лишь яростнее тянет громадину на себя. — Нет, мой, уродище! — вторит она, совершенно не контролируя себя. Или хотя бы поток слов. Они действительно делят именно зонтик. Не Ника, как по логике должно бы быть. Зонтик. Жуткий, ненавистный ей. Но зачем-то необходимый до последнего вздоха. — Пусти, я согреюсь и уйду. Не уйдет. Уже нет. Они обе это поняли. Пока не узнает, что с бабушкой. Брехня. Пока не окрепнет, чтобы добраться до озера и не сдохнуть на полпути к желанной водной глади. — Твоя кровать занята, но свободна — бабушкина. Прежде чем предназначенная душе пустота наполнилась незнакомым ужасом потери, мать как-то бесцветно добавила: — Она переселилась, чтобы чувствовать, все ли с тобой нормально. Совсем из ума выжила. Бабушки в комнате, больше похожей на чулан, не оказалось. Стоило присесть на бывшую бабушкину, а теперь на время — навсегда? Сколько ведь того всегда осталось? — ее постель, как скрипнули несмазанные петли. — Нашла его? — старческий сиплый голос лишен был удивления, видимо, мать успела поделиться новостью. — Отдай же! — последний рывок — и зонт оказывается у малолетнего ничтожества, сразу же отпрыгнувшего на добрый метр в сторону и спрятавшегося за спину Ника. — Он мне его подарил! Неделю назад! А ему — его мама в юности! Так что пошла на х… Ник заботливо закрыл розовенький ротик ладонью. Не во избежание оскорбления своей сожительницы, а чтобы малец не матерился. — Он моей матери его подарил! Двадцать пять лет назад! Моей! Он мой! — Нет, — отогнав вспыхивающие в памяти детали стычки, соврала она бабушке. Значит, сопля ее не бил. Тогда остается Ник… — А что нашла? Алкоголизм, рак и кучу говняных воспоминаний. — Ничего, что стоило бы забирать домой. — Домой… Могла бы позвонить. — Могла. Кажется, Ника рвет прямо в раковину. Тем самым полусъеденным омлетом. А блядинко тупо прыгает возле своего любовника — ему не хватает извилин ни догадаться, как помочь, ни вообще понять, что только что произошло. Она наблюдает за ними пару секунд, пока не срывается с места. Бежать по подъезду — сыро и стремно. И стоило притормозить, одеться хотя бы. А лампочку снова выбили. Наверное, поэтому нога промахивается мимо ступеньки — впереди падение и куча царапин и ран, и в виске резкая боль. Вот откуда провалы в памяти. — Поешь с дороги. От новой заботы затошнило. Она отказалась, но через минуту послушно пошла за бабкой в кухню. Тошнота не от голода. Конечно, нет. Сотрясение мозга? Вероятнее, чем то, о чем тихо причитала бабка. Какие такие «душевные терзания»? Из-за чего ей терзаться? Что выкинул в канаву? А разве не то же самое он сделал двадцать четыре года назад? Да и как может терзаться то, чего нет? Круг замкнулся. Все круги замыкаются, внезапно поняла она, глядя на суетящуюся на кухне бабушку, которая уже через пару минут начала говорить что-то о школе, перескакивая потом вообще на собаку, сдохшую лет семнадцать назад. Ощущение такое, будто она никогда никуда и не уходила. Вот так и сидела на этой самой кухне все двадцать четыре коротеньких года своей никудышной жизни, грея руки о выщербленную чашку с жидким чаем, пахнущим чем-то синтетическим, должным обозначать жасмин, как написано на коробке. — Как остальные? — спросила, только чтобы что-то сказать. Ей неинтересно. Никогда не было. Старший брат и сестры такие же чужие для нее, как и мать. Да и бабушка могла рассказать как реальные новости, так и двух-трехгодичные, и даже только что придуманную байку, в которую сама искренне верила. — Диана недавно родила. Второго уже. И тебе пора, — перескочила на «интересное» бабка, подаваясь вперед и щуря свои выцветшие глаза. Даже такие, почти лишенные окраски, они все равно были насыщеннее, чем у самой Пятой. Ее глаза — почти бесцветные жуткие дыры. Даже Ник так и не привык смотреть в них прямо. Вспоминать о нем… мерзко. Впрочем, как и всегда. Зачем это вообще было нужно? Она задавала себе этот вопрос на протяжении всех трех лет. И так ни разу и не смогла на него ответить. Месть? Ему или себе? Ему — сожительницей, которая не любит, мотает нервы, пьет как грузчик и всячески портит жизнь самим фактом своего существования. Себе — окончательным погружением в мерзость, на самое дно, чтоб уже и просвета не осталось. Она встала, похлопала по плечу продолжающую говорить что-то о детях и нормальной семье старушку и ушла, бросив через плечо: — В следующей жизни, бабуль. Я спать. Да, как бы не так. В коридоре ее поджидала… мать. Хотя, наверное, так ее уже называть не стоило. Сама же орала в лицо: «У тебя больше нет матери!» Пятая тогда просто пожала плечами, пакуя тот самый чемодан, что так и остался неразобранным. Этот ненужный ор ее разве что удивил — зачем говорить то, что и так очевидно. И почему «больше нет»? Разве когда-нибудь была? Может, когда ее травили в школе, а дома добавляли за очередное разорванное платье или потрепанные тетради? Или когда приходящие, временные отчимы через одного пытались завалить ее на первую попавшуюся горизонтальную поверхность? Почему именно ее? Никогда красавицей не была ведь, даже близко. Правда, после первого же она пошла в секцию каратэ и последующие огребали уже по полной. Пятая тоже, но свои синяки она носила с гордостью. Лучше на лице, чем на спине. — Зачем приперлась? — женщина, бывшая когда-то ее матерью, смотрела враждебно и настороженно. — Снова хочешь все испортить? Или мало ты у меня крови выпила? — заводилась она все больше. Пятая устало вздохнула. Ей хотелось спать, а не выслушивать очередной ночной концерт. Все-таки Ник был хорош хотя бы тем, что никогда не закатывал сцен. — Отвали. Переночую и завтра уйду. — Тебя сюда не звали! Ишь ты, выдумала, являться посреди ночи! Перебудила всех! Шла бы ты прямо сейчас туда, откуда… — А то что? — она подошла на шаг ближе и вызывающе оскалилась в лицо замершей женщине. Та прижалась к стене. Боится. Это правильно. Пятая ведь уже не тот полуребенок семнадцати лет, которого когда-то выкинули из этого дома только за то, что отделала очередного хахаля матери, решившего, что и дочка сойдет, пока сожительница на работе пропадает, пытаясь свести концы с концами. То, что отделала она его до полусмерти, — уже детали. Заслужил. — Что там, Кать? — Из ближайшей двери в сопровождении яркого света, резко разрывающего полумрак узкого коридора, высунулась небритая обрюзгшая рожа очередного «мужа». — Долго мне тебя еще ждать? — недовольно пробурчал он, почесывая обвисшее пузо. Пятая, пренебрежительно фыркнув, проскользнула мимо, оставив родительницу разбираться с кавалером. Уходя, она слышала приторное сюсюканье, от которого тошнило еще сильнее, чем от приступов или сотрясения. Тянуло проблеваться и помыть уши. И да, возможно, завтра она никуда не уйдет, мелькнуло вдруг в голове. Во-первых, потому, что ей просто некуда идти. А во-вторых, потому, что это, вообще-то, и ее дом, что бы там ни воображала себе Катерина. И ей уже не семнадцать, чтобы строить из себя оскорбленную гордость. На оскорбления ей давно плевать. Да и гордости нихрена не осталось. А еще — это отличный способ отомстить и бывшей матери тоже. Криво ухмыляясь, она захлопнула дверь бывшей бабушкиной комнаты и полезла в поеденный шашелями шкаф проверить, не осталось ли там хоть что-то из ее вещей. Если где они и могли сохраниться, так это здесь, среди старого барахла, которое традиционно сносили в дальнюю комнатушку — и забывали о нем. Впрочем, ее вполне устроили бы и чужие шмотки. Главное — переодеться в сухое и лечь наконец спать.

***

Сон — неожиданно спокойный и крепкий — прервался внезапно. Пятая просто открыла глаза, тут же забывая вялое, тягучее сновидение, и увидела перед собой потолок с поблескивающим на нем отсветом от уличного фонаря. Организм, собравшийся, видимо, мирно дрыхнуть до самого утра, стрессово включался в работу. Сердце панически наращивало ритм, а то, как сонные извилины неторопливо следовали его примеру, она могла почти ощутить — словно они ползали, недовольные резким пробуждением, внутри ее черепа. Затем все как-то утихомирилось. Не почуяв явной угрозы, а может, успокоенные знакомым с детства запахом бессменного хозяйственного мыла на наволочке, все органы чувств резко включили режим пониженного потребления энергии. Однако засыпать она не спешила: желудок многозначительно заурчал, заявляя свои права на ночной перекус. Причем весомо так заявляя — пришлось, нащупав в рассеянном свете фонаря тапки, чапать на кухню. Трепетно надкусывая третью по счету картофельную котлету и гарнира ради ковыряя взявшееся комком — нагреть-то было лень — пюре того же состава, она бездумно пялилась в стену, в которую упирался одним из ребер стол. «Хорошо бы чаю сделать», — наперекор привычным вкусам замечталось сознание. — И с сахаром еще, — презрительно буркнула она себе под нос, — прямо в лучших традициях Ника! Отшвырнув вилку и недоеденную котлету, Пятая — привычка звать себя таким дурацким прозвищем вернулась следом за мыльным запахом наволочки — с минуту посидела неподвижно, надеясь, наверное, что острое желание выпить — нет, чтоб просто бухнуть! — уляжется. Но не тут-то было. Чаю, горячего, сладкого до оскомины, хотелось так, что носом будто уже ощущался его ароматный пар. — Блять твою ж налево… Она стойко доела враз растерявшую вкус котлету, даже сгребла и отправила в рот последнюю вилочку пюре. Чай призрачно плескался перед внутренним взором, заставляя глотать слюнки. Встав, порылась в настенном шкафчике, почти безошибочно определяя — вспоминая, — где что стоит. Следом за выцепленной жестянкой на стол плюхнулся непрозрачный целлофановый пакет. — Козлина! — безадресно рявкнула в темноту Пятая и попятилась. Вместо сухого мелколистного чая из баночки с короткой надписью «Черный» в чашку высыпалась полусухая гуща. Закусив губу, чтобы не заорать, Пятая моргнула — однако видение чего-то извивающегося в гуще не прошло. «Червяки?» — без примеси омерзения предположила она и встряхнула чашку. Тощие и короткие темно-красные тельца продолжали свои замысловатые танцы в посудине. Может, галлюцинации? Болячка там, алкоголизм приветы передает или то же сотрясение. Или в ее чашке шевелятся черви. Чайник засвистел, отвлекая от почти медитативного созерцания бесконечного движения. С садистским удовольствием она медленно наполняла посудину, любуясь тем, как на мгновение убыстряются юркие тельца, словно пытаясь сбежать, спастись от обжигающего ада, на который она их обрекла, — и замирают, всплывая выцветшими розоватыми комками. Показалось даже, что она слышит их тонкий жалобный писк, но это уже точно были глюки. Выплеснув мутную жижу вместе с невинно убиенными червями в раковину, Пятая несолоно (а точнее — не сладко) хлебавши собралась убраться обратно в спальню. А то кто знает, кого еще вынесет посреди ночи на внеплановый перекус? Заканчивать мордобоем первый же день пребывания в родном (ха-ха, три раза) доме как-то не хотелось. Нога зацепила каким-то образом свалившийся уже на пол пакет совершенно случайно. Будто тот сам бросился от стола на середину кухни, ближе к выходу. Из развернувшегося целлофана посыпались все те же черви, словно размножаясь прямо на ходу и быстро покрывая кафель темно-красной шевелящейся пеленой. — Да что за черт?! — вопросила Пятая тусклую, засиженную мухами лампу без абажура. Ну а что? Если уж у нее глюки, то почему бы и лампочке вдруг не заговорить? Однако та стыдливо промолчала. Путь к выходу был отрезан. Не то чтобы она боялась червей. Но вот разве есть хоть один более-менее нормальный человек, способный без содрогания пройтись по сплошной извивающейся массе босыми ногами? Стоп. Босыми? Пятая удивленно посмотрела вниз, словно не доверяя собственным нервным окончаниям, исправно поставляющим информацию о холодности кафельного пола и мелких щербинках, изобильно покрывающих старые плитки. Ступни, лишенные смехотворной брони старых растоптанных тапочек, выглядели беззащитными. В пределах кухни предательской обуви не наблюдалось. Но вышла ведь она из спальни точно обутой. И как это понимать?.. Еще глюки? В следующее мгновение растерянность сменилась злостью: темно-красная живая масса на полу перегруппировалась и выстроилась в легко читаемую надпись. «Тебе здесь не место». Ярость захлестнула жаркой волной, бросив тело вперед. Скользкие тельца противно чвякали, пачкая босые ступни липкой жижей. К горлу упорно кралась тошнота. Сглотнув вязкую слюну, Пятая кинулась дальше — на улицу, выбраться, сбежать, вдохнуть чистого воздуха взамен застарелой сырости старого дома. На пороге кухни словно черт дернул: «Обернись». Пол был чистым, пакет лежал на столе, выпустив из своего надорванного брюшка какую-то травяную труху и сухие веточки. На ногах не наблюдалось и следа мерзкой слизи. Зато наблюдались тапочки. Улица встретила освежающей предрассветной прохладой. Дождь закончился, и по темному небу бежали редкие облака, выбеленные светом полной луны. И ни звука. Казалось, даже ветер сбежал туда, ввысь, подальше от напряженной, ждущей тишины, разлитой вокруг. Когда из чернильной тени старого каштана выступила худосочная фигура и скользящей поступью направилась к ней, Пятая почти не удивилась. Способность удивляться сдохла где-то между встречей с соседом (и пониманием, где именно оказалась) и чтением послания, переданного посредством червей. — Получила? — поинтересовался любовничек Ника, не доходя нескольких шагов до крыльца. Правда, сейчас как-то не тянуло назвать это нелепым недоразумением. И не только из-за того, что его ясно-голубые днем глаза теперь светились мертвенным белесым светом. Просто щуплое тельце внезапно как-то выпрямилось, цыплячьи плечики развернулись, и весь облик приобрел некую… нет, не внушительность — серьезность. Настораживающая метаморфоза. Не говоря уже о том, что, по здравом размышлении, здесь ему вообще нечего было делать, особенно посреди ночи. Особенно посреди такой застывшей в ожидании чего-то ночи. — Что? — Послание. Советую прислушаться. Вали туда, откуда выползла, тварь. — А не охренел ли ты, благодетель? Внутри заплескалась уже знакомая темная волна, оглаживая обжигающей прохладой, словно злобный пес, то тут, то там пробующий на зуб прутья своей клетки. Оглушающая тишина, вопреки всякой логике, размывала восприятие, мешала сосредоточиться, и Пятая чувствовала себя мухой, тонущей в меду. — Ты бы… Закончить ему помешал рев байка, через мгновение вынырнувшего из темноты и добавившего происходящему оттенок полного сюра своим появлением. Потому что не могут материальные — и шумные, вообще-то! — предметы появляться вот так вот, из ниоткуда. — Этот мудак тебе мешает? — заглушив мотор, поинтересовался новоприбывший, словно это в порядке вещей: заехать ночью на чужой двор и вмешаться в беседу двоих абсолютно незнакомых людей. — Нет, мудак уже уходит. — Пятая тоже сделала вид, что ничего необычного не происходит. Свежепоименованный мудак окинул взглядом облитого лунным светом типа на байке, дернулся (тип издевательски оскалился, сверкнув белозубой ухмылкой) и послушно отступил назад в тень, метнув напоследок убийственный взгляд на Пятую. Она довольно точно скопировала «очаровательную» улыбку мотоциклиста. Ночную тишину разбавили вернувшиеся звуки: едва слышный шелест листвы, неуверенное попискивание просыпающейся птицы, шуршание каких-то мелких зверушек. Забавно, но живая изгородь в той стороне, куда ретировался любовничек Ника, так и осталась непотревоженной. Хотя вряд ли даже такое худосочное существо смогло бы просочиться через густые заросли совершенно бесшумно. Отвлекшись от бесполезных размышлений о том, как могло некое материальное тело пройти некую преграду (не менее материальную) беззвучно, Пятая переключила внимание на второго «гостя». Тот сидел на своем железном коне и курил, выпуская дым через ноздри. Ему шло. Казалось, что именно так для него — правильно. — Не помнишь? — спросил он, исподлобья глядя на изображавшую столб на крыльце Пятую. Она только отрицательно мотнула головой, присаживаясь прямо на ступеньку. Сырое дерево холодило, но стоять уже надоело. Да и вообще вся эта дурная ночь утомила основательно. — Алекс, сосед твой. Ты ж Пятая, верно? Она резко вскинула голову, впиваясь ошарашенным взглядом в местного дурачка, которого родители, отчаявшись, даже из специализированной школы забрали, не видя никакого толку в обучении того, кто и счет до пяти-то освоить не смог. В детстве ей иногда случалось видеть возле соседнего дома этого великовозрастного (старше ее самой лет на десять) ребенка — дальше его никогда не пускали. Именно поэтому дом их соседей, единственный в городке, был окружен не чисто символической деревянной оградой, а самой что ни на есть настоящей каменной стеной, взобраться на которую всегда было делом интересным, но сложным. Мужчина, небрежно опирающийся локтем на руль своего байка, на дурачка похож не был совсем. Хотя, присмотревшись, она и вправду его узнала: те же резкие черты лица, только подчеркнутые возрастом. А может, в этом виноват был лунный свет, всегда превращавший лица в какие-то угловатые маски. Как бы то ни было, но идентифицировать Алекса можно было легко. Внешне — легко. Но явно не по внутреннему содержанию — он… завораживал. Завораживал тем, что спугнул мерзкое это и спас от ненужного выяснения отношений. Тем, что сейчас воспаленный ночными злоключениями мозг возводил его в ранг рыцаря на байке, спасшего попавшую в беду даму. И пофиг, что ее беде уже столько лет, сколько даже приличные рыцари не живут, не говоря уже о дамах. — Спасибо, — выдавила из себя Пятая, ежась от неожиданного порыва ветра. Застывший до этого воздух словно дождался нужного момента, чтобы атаковать сразу со всех сторон. Волосы, и без того не особо аккуратно собранные, теперь развевались, как у горгоны Медузы. И выглядело это совсем не так эффектно, как обычно показывают в фильмах. — Если он вернется, зови. — Алекс завел мотор и тронулся с места, плавно подъехав ближе. Порывы ветра вновь стихли, стоило ему поравняться с Пятой. — Я ждал тебя. Знал, что вернешься. До завтра. Ответить она не успела. Даже если бы было что. За мгновение до того, как она собралась уже допросить соседа о тайном подтексте его заявлений, тот ласково потрепал ее по щеке и дал газу. Да так, что столб пыли окутал Пятую по самую макушку, а кашель прервал все законные расспросы на корню, смыв заодно и какое-то сверлящее мозг ощущение неправильности происходящего. Что-то не так. Не так?.. Или… …Домой она шла, нервно оглядываясь и оттого постоянно спотыкаясь. Пыль оказалась неистребима, и откашляться от нее все никак не удавалось. Приступы удушья заставляли то и дело останавливать бравый ход, а горло уже саднило от бесконечных спазмов. Вытерев выступившие слезы, Пятая выпрямилась. Теперь болел еще и живот. Было не холодно, не страшно, но тело била крупная дрожь, и такое состояние бесило достаточно, чтобы злость на саму себя — очередное странное появление чуждых ей эмоций, и уже ведь не первое за последнее время! — притупила восприятие действительности и позволила пропустить возвращение врага. Ладно, врагом это называть было слишком громко. Но его умение вырастать на пути из ниоткуда уже давало повод задуматься. — Пойдем со мной, — излучая свою поддельно невинную слащавость, проворковало существо. И протянуло руку. Куда только подевалась недавняя серьезность? И не было объяснения тому, что Пятая сделала. Да, избивать людей посреди сельской дороги глупо, тем более, когда эти люди вполовину меньше тебя размером. Потому и не избила. Но уйти-то могла. Существо с неожиданной для своего тоненького тельца силой схватило ее руку в тиски своей и потащило прочь от дороги — в ближайший, точно раньше тут не стоявший домишко. Трухлявый порог, внутри — две, максимум три комнатушки. Неожиданно обычная кровать в одной из них — той, что дальше всех от входа, но ближе всего к кухне. — Ты попалась, — засмеялся Ников любовник, скалясь своими белыми, не тронутыми никотином зубами. — Знаешь, кто ты?.. Пятая не ответила на такой простой вроде бы вопрос. Она искала разумные доводы полному отсутствию у себя возможности контролировать свое тело и врезать наглому ублюдку если не по почкам, то хотя бы в холеную челюсть. Подобное состояние бывало у нее и раньше, когда казалось, что она способна убить кого-то — и даже не вспомнить. Или разнести комнату — а потом удивляться наутро, почему Ник шарахается и косится на пустующее место на тумбе, где еще вечером стоял телевизор. Или почему соседи глазеют на нее, пока она выносит мусор, так, будто вчера из их квартиры доносились звуки, свидетельствующие о принадлежности жильцов к сатанистскому культу. Сейчас сюрреализма не было — происходящее пугало и раскаляло как раз реалистичностью. Но вместо логичных порывов уничтожить, разорвать, выкрутить сучонка, Пятая отстраненно наблюдала, как этот расстегивает свои модные джинсы, стягивая их с тощих ног, невпопад думала, что белья у цыпленка нет, а его выпирающие ребра будто пытаются порвать светлую, почти прозрачную кожу, их обтягивающую. Даже не дернулась, когда чужие руки дерзко вцепились в ее запястья, дергая вперед, к неаккуратно застеленной постели, заставляя упасть коленями на покрывало, затем присесть. И участвовать в каком-то несмешном постановочном фарсе. Создание село напротив и смотрело. На кукольном личике мелькали то издевательское самодовольство, то какое-то пытливое недоумение. Словно оно видело перед собой давно искомую диковинку и сейчас думало, как бы лучше проверить, настолько ли раритетная находка. Видимо, подтверждение тому нашлось, потому что в следующий миг кулачки на ее запястьях сжались до боли, одну из рук приподняли, а Никова подстилка хищно оскалился и подался вперед. Аккуратные сочные губы раскрылись, насаживаясь на ее пальцы, и влажный юркий язык принялся облизывать фаланги то по очереди, то все три разом. Было щекотно и мокро. Тело не слушалось. Голос пропал и того раньше, оставляя ее немой куклой в руках обезумевшего кукловода. Кукловода, который и сам больше всего походил на дешевую, но хорошо вылепленную барби-кена. И чмоканье в тишине комнаты оглушало, лишая возможности притвориться, что ее тут нет. Зажать уши или глаза тоже казалось непозволительной роскошью. Пятая собирала расползающиеся мысли — точнее, мыслишки — в кучу, стараясь усилием воли заставить пальцы собраться в кулак. Ударить и сбежать. Вырваться из этого психоделического бреда. Ее мутило. Хотелось вскочить, оказаться где угодно, только не в постели с отвратительным существом, вспоровшим ее жизнь, а теперь отбирающим остатки трезвости и будто отравившим ее чем-то. Происходящее не возбуждало — мучило. Даже рассмешило бы, возможно, если бы мозги не сплавились в тягучую бестолковую кашу, оставляя за главных даже не инстинкты, а какие-то полуосознанные порывы. По ее руке текла слюна, а это все лизало и сосало. И шуровало своим тонким, как у змеи, языком между ее пальцами. Казалось, что она чувствует этот язык у себя внутри, прямо в животе — облизывающий и посасывающий кишки. Словно черви… шевелятся… крутятся… щекочут внутренности… — Ты попалась, — засвистело в ушах. Тошнота захлестнула по самую макушку, так, будто все воображаемые черви сбились в один комок и ринулись на волю. Она вырвала руку изо рта этого, чуть не ободрав кожу о его зубы, неуклюже перевалилась на пол и, содрогаясь в рвущих внутренности и горло спазмах, попыталась извергнуть мерзость наружу. Позывы утихли спустя целую вечность. Пятая сплюнула перемешанную с желчью слюну, дрожащей рукой вытерла слезы, неконтролируемо заливавшие лицо во время особо сильных судорог взбесившегося желудка, и кое-как села, привалившись боком к стене. Крашеная фанера приятно холодила. Остывшее за ночь крыльцо — тоже. Невысокое, скрипящее, знакомое до последней щербинки крыльцо ее дома, «украшенное» теперь полупереваренными остатками еды. «Надо убрать, пока мать не увидела», — вяло трепыхнулось в голове. В просвете между акациями, над дальним полем, занимался рассвет. Ночь закончилась. Хотелось верить, что и кошмар тоже.