Озеро

Осень успешно притворялась летом. Было начало сентября, а в траве стрекотали разомлевшие от жары кузнечики, надрывно, упоенно, оглушающе, словно изо всех сил пытаясь успеть. Допеть, дожить, выложиться на полную катушку, прежде чем сдохнуть. И солнце обманчиво пятнало листву, старательно закрашивая первую, едва заметную желтизну, маскируя ее под зайчиков. Все вокруг притворялось. Вечным и бессмертным, будто конца не существует. Пятая притворялась тоже. Чем она хуже? Вырядилась в старое, школьных времен еще платье, вылинявшее, но миленькое, заплела волосы в короткую растрепанную косу, позавтракала даже, пользуясь отсутствием матери и отчима. Точнее, пообедала, судя по времени. И попыталась сбежать, уже на крыльце столкнувшись с бабкой, тащившей полную корзину спелых яблок. Молча забрала неудобную широкую плетенку и занесла на кухню. — К озеру? Вчера едва живая пришла и уже бежишь? Выцветшие глаза смотрели устало, морщинистая рука бессильно упала, так и не дотянувшись до ее локтя. Пятая только упрямо мотнула головой. Ей было нужно туда. — Не ходи, — догнало возле самых дверей. «Не дыши?» Дверь захлопнулась, оставляя позади единственного человека, который когда-либо пытался ее удержать. Не зачем-то — просто так. Просто чтобы она осталась. От их дома, стоявшего предпоследним на самой окраине, до озера было рукой подать: по грунтовке через поле да небольшой перелесок — и там. До рощи она брела, пиная камушки и посвистом передразнивая кузнечиков. В голове была блаженная пустота, лишь где-то с краю ютилось предвкушение скорой встречи. Так близко, совсем рядом, еще чуть-чуть и… И дорога, круто завернувшая за густую поросль лещины, вынесла ее прямо к стоявшей на обочине машине. Сидевший внутри водитель мгновенно вскинулся и вышел. Прятаться было поздно. — Твою мать! — выругалась Пятая, остановившись. На языке вертелось еще с десяток ругательств, одно другого крепче. Словно опасаясь, что она сейчас кинется бежать, Ник в одно мгновение оказался рядом и попытался схватить за руку. Идиот. — Я же только хотел… — промямлил он, баюкая жестко выкрученную конечность. — … снова в канаву кинуть? — издевательски продолжила за него Пятая. — Тут канав нет — обломись, козел! — Нет! Я… Я не хотел тебя бросать. Собирался отвезти в больницу. Я не знаю… Черт, я не знаю, что случилось. — У него аж глаз задергался, видимо, от усердия соврать получше. Пятая почти поверила. Что удачная ложь ему и вправду зачем-то нужна. — Что ты тут мекаешь, аки козленок полудохлый? Типа, не ты привез меня почти до дома, а потом вдруг передумал и выбросил где пришлось, так? И да, больница в другой стороне, вообще-то, дубина. — Я не хотел! Я правда… — Кончай пиздеть, папочка. — Пятая нагло осклабилась. На удивление, Ник даже как-то успокоился и воспрял от этого, должного добить его, обращения. — Я не отец тебе, что б ты там ни думала, извращенка! — отбрил он. — Ага, меня в капусте нашли! — Не знаю, где тебя нашла твоя больная на всю голову мамаша, но я там точно был ни при чем. Черт, да она даже беременной не была! — Слышь, ну правда, кончай заливать. Я биологию учила, знаю, откуда дети берутся. — Я тоже знаю. И ты оттуда же, но ни я, ни твоя так называемая мать в этом не участвовали! Перед глазами вдруг потемнело. Ноги стали ватными, и Пятая осела прямо в дорожную пыль. На плечах, как клещи, сжались горячие руки бывшего сожителя, пытавшегося ее то ли удержать, то ли добить. В ушах нарастал шум, и слова Ника доносились откуда-то издалека, словно сквозь помехи. — Не знаю, что… не понимал… словно с ума сошли… все, все как один думали… слушай меня… да слушай же ты! — Пощечина чуть прояснила почти съеденное чернотой сознание. — …Откуда и кто… …бежать! Поехали со мной! Я никогда… сюда… Тут что-то… Рев байка взорвал голову невыносимой болью. Пятая скрутилась клубком, отчаянно скребя сведенными судорогой пальцами твердую грунтовку. Поднять руки, чтобы зажать уши, оказалось невозможно — все суставы вмиг словно одеревенели, не желая подчиняться. Изо рта вырывался тоненький скулеж, ввинчиваясь в виски и грозя окончательно расколоть череп, но даже просто заткнуться было не по силам. Через какое-то время она почувствовала, что ее сажают, как куклу. Спина опиралась на что-то твердое, но живое, двигающееся. Прохладные ладони скользили по плечам, отгоняя удушающую жару. Впереди виднелось поле с аккуратными стожками соломы, рядом шелестела под едва заметными порывами ветра листва орешника. Озеро было еще далеко, но вокруг пахло почему-то им: влажным, никогда не просыхающим грунтом, камышом и тиной. До боли знакомо. До пересыхающего в горле крика необходимо. Пятая полуосознанно рванулась вперед. Не дойти, так доползти, погрузить пылающее тело в ледяную даже в самый жаркий день темную воду. Ладони на плечах сжались. — Ну куда ты уже собралась? — проворчал над ухом знакомый голос. — Пусти, — котята пищат громче, — мне надо… — Надо так надо, но не сейчас. Будет тебе все, что надо. Позже. Сейчас ты только утопнуть там и сможешь, — Алекс негромко приговаривал, поднимая ее на ноги и разворачивая к себе лицом. — И утопну, — хотела, чтобы звучало устало, но агрессия проникла в тон, выпуская наружу разочарование: может, Пятая и не фанатела от своей «семьи», но узнать, что и тут семья — не семья, было неожиданно больно. — Никто даже не вскинется. — Ага, то есть вместо озера ты решила топиться в жалости к себе? Она вдруг словно протрезвела. То ли от непонятной заботы, кутающейся в покрывало сарказма и напускной насмешливости, то ли… Пятая пошатнулась для порядка еще разок и вскинула голову, глядя Алексу в глаза, замирая и ощущая, что ноги становятся послушнее, а в плечах, которые все еще сжимал некогда заторможенный сосед, разливается странно знакомое тепло. Хотелось выпрямить спину, как там говорят — расправить крылья? Да, именно. Только не крылья, птичью да ангельскую прерогативу, а скорее жгутоподобные, расходящиеся на концах в десятки вьющихся цепких отростков щупальца. С такими вот агрегатами за спиной Пятая представляла себя живо, и образ встал перед глазами до того ярко, что она едва не зависла, пристально разглядывая себя такой. Алекс моргнул и отпрянул в сторону, врезаясь копчиком в свой же байк, каким-то чудом устоявший при столкновении. И медленно осел рядом с «железным конем», сжавшись почти в комок и шипя какие-то невнятные, безадресные проклятия. Он прятал кулаки, прижимая их к животу с такой силой, что мог бы, наверное, при желании, пересчитать свои позвонки. Пятая, вернув способность самостоятельно держать вертикальное положение, сдавлено хмыкнула. Именно хмыкнула — и часть ее, наблюдая за происходящим со стороны, словно воспарив над пыльной дорогой, обеспокоенно пыталась найти истоки обуявшего ее чувства превосходства. Какой-то тотальной власти, позволяющей по праву отказывать даже в возможности помочь. Замерла, раскидывая свои скользкие и почти бесплотные руки на метры вокруг, словно желая заполнить ими все пространство, захватить, раздавить… — Помоги. Это было больше похоже на приказ. Видение имени Калигулы, как минимум, отступило так же быстро, как и снизошло. — Что?.. Я… Сейчас! Тело не сдвинулось, зато невидимые пиявочные продолжения ее рук охотно двинулись в сторону тяжело дышащего мужчины. Тот, не заметив их, конечно, а просто среагировав на ее помешательство, отразившееся, видимо, в расширившихся зрачках и приоткрытом в глубоком вдохе рте, инстинктивно дернулся назад, снова врезаясь в мотоцикл, теперь уже затылком и плечом. — Нет, не касайся, я… вчера поросенка резал, заразился чем-то! Мне нужно… Главное, ты в порядке! Не успела минутная стрелка пройти половину пути, как Алекс, бормоча нелепицы и игнорируя разевающую в безмолвии рот Пятую, с кряхтением вскарабкался на мотоцикл, бросил на нее нечитаемый, но однозначно мрачный взгляд, прошелестел: «Увидимся» — и отбыл. Казалось, раз или два он был близок к тому, чтобы вместе со своим транспортом улететь в канаву, однако постепенно выровнялся и, вывернув колесо влево, исчез за поворотом, так и не оглянувшись на оставленную в полной растерянности «подругу». Дожились. Теперь от нее сбегают при свете дня даже нормальные — с виду — люди. Впрочем, как раз нормальным-то подле нее было делать нечего. Пусть спасается. Марево разбушевавшейся фантазии еще стучалось в сознание, отдаваясь покалыванием в кончиках пальцев. Хотелось потереть ими между собой, удостовериться, что это все еще руки, все такие же человеческие и хрупкие, почти безволосые. Ник всегда посмеивался, говоря, что не видел такой гладкой кожи ни у кого, кроме нее. Может, это и не комплимент был вовсе? Может, гладкость — это к ее видению, где вместо человеческих конечностей… Чьи? Той самой горгоны, с которой она себя не единожды сравнивала? Отчего-то была уверенность, что Алекс смог бы ответить. Или разубедить. И вообще, безумно захотелось поговорить с ним. Так же сильно, как до этого — добраться до озера. Но то, чего жаждала от водной глади, она получила от соседа. Хоть и не могла сформулировать, что именно это «то». А затем он испугался и сбежал. Наверное, счел ее сумасшедшей. Еще бы — решил помочь, а она уставилась на него, полувменяемая после встречи с Ником, оказавшимся вовсе не отцом, разрушившим миф о мазохистическом инцесте, рассказавшем бред о приемной семье, в который она так легко поверила… А с чего, кстати, вдруг? Мало ли как бывший любовничек мог оправдываться? Да и поверить в собственную ложь ему явно выгоднее, чем принять то, что трахал родную дочь. Интересно, как его мымра старая отреагировала бы? Небось, застрелилась бы нахрен!.. Иногда, в нередкие моменты всепоглощающей, подкожной какой-то ненависти к почти свекрови, Пятая тешилась, воображая, как рассказывает мерзкой тетке правду о ее обожаемом сынуле. О, это потрясенное лицо, эти округлившиеся от ужаса глаза и скривившийся в отвращении густо намазанный рот… Сколько раз она видела это как наяву… Приступ агрессии вновь схлынул почти сразу. Точно проблемы с головой, а может, привет от прогрессирующей болезни. Хотя психический ад в списке известных осложнений вроде бы не значился. Так что скорее просто театр абсурда с психоделической постановкой «Пятая в городе», как и всю ее жизнь. Эпично вернулась, нечего сказать. Выброшенная сюда волею судьбы или бывшего сожителя. Или мелкого недоразумения, и неизвестно еще, что смешнее и нелепее. Брошенная доживать, хоть их богом забытый поселок на хоспис и в лучшие времена не тянул. Или доподыхать. А вот получается еще людям нервишки вытрепать перед кончиной. Талант, однако. Мотнув головой, чтобы сбросить оцепенение и заодно резкой болью в шее напомнить себе, что никакими сверхсилами она не владеет, а вот — из плоти, крови и поскрипывающих от малой физической активности и плохого сна суставов да позвоночника, она неспешно двинулась в сторону озера. Бабка говорила, что после лет двадцати пяти — а с их экологией местной и ее, Пятой, образом жизни, так и с двадцати — стоило пить отвар, состав которого передавался в поселке из поколения в поколения под грифом «секретно». Таинственность осталась, наверное, еще со времен, когда соседские поселения меняли владельцев-захватчиков чуть ли не еженедельно, а с чужаками, не гнушавшимися совершать продовольственные да распутные набеги на близлежащие местечки, делиться секретом долголетия никто не спешил. «Пережили орду, шляхту, немцев, переживем и прочие напасти», — любила приговаривать бабка, во что, впрочем, Пятая никогда особо не верила. В конце концов, даже ее слабые знания по истории давали понять, что от орды до шляхты был приличный такой кусок времени, не говоря уже о Второй мировой, а потому россказни были скорее местным фольклором, чем фактами. Они бы еще в чудище подводное, дарующее и отнимающее жизнь по своей прихоти верили! Чудные, такие чудные. Неудивительно, что и в ней обнаружилась придурь. Тряхнув головой в попытке вытрясти лишние мысли, она посмотрела вперед, надеясь увидеть озеро, — и обмерла. Не от того, что озеро оказалось дальше, чем должно было быть по старой памяти. Просто его не было вообще. Как и какой-либо знакомой местности. Вокруг шевелился лес. Если это можно было назвать лесом. Зеленовато-бурые ветви колыхались неторопливо, плавно, завораживающе. Лес будто дышал всей своей сущностью. И острым осколком стекла царапнула мысль, что эта сущность — живая… Пятая остановилась и медленно выдохнула. Снова творилась какая-то чертовщина. Если возможность посадки странных, ни разу прежде не виденных ни в этой местности, ни хоть по телевизору, деревьев еще можно было допустить, то вот разом нахлынувший зеленый туман в картину не вписывался. Разве что в картину полного бреда. Воздух казался густым, тяжелым, непрозрачным, как молоко. Зеленое молоко. Пятая хихикнула, каждой клеточкой кожи чувствуя подступающее безумие. Вот и допрыгалась. Что там говорили врачи? Сколько времени? А о том, что большая часть этого времени утонет в галлюцинаторном бреду, они случайно не забыли рассказать? Стало горько. Тяжело сглотнув, она обернулась проверить, что же позади. Ничего. То есть, вероятно, что-то все-таки там было, вот только рассмотреть это за почти непроглядной зеленой пеленой было невозможно. Дорога исчезла, будто ее никогда и не было: сразу за спиной колыхались все те же деревья, больше похожие на гигантские водоросли — тонкие, гибкие, грациозно плывущие в зеленом нечто, заменившем такой банальный воздух. Застыв на месте, Пятая смотрела на этот непрерывный танец, не в силах отвести взгляд. Казалось, что ничего красивее, ничего естественнее она никогда не видела. Хотелось расправить свои недавно нафантазированные бесплотные конечности и переплестись с этими призывно качающимися ветвями. Ее ждали. Ее любили. Всегда, верно и безусловно. Нужно лишь сделать шаг навстречу, раскрыть объятия и позволить… Негромкий смех прервал мысль, внес дисгармонию в стройную последовательность ведущих к счастью шагов. Вспыхнуло раздражение. Кто посмел? Кто вторгся туда, где никому нет места, кроме нее самой? Сквозь зеленоватое марево видно было плохо, но все же достаточно, чтобы разглядеть парочку на поляне. Далеко. Только подумав, Пятая словно прыгнула вперед, не пошевелив при этом ни единым мускулом, — поляна враз приблизилась, и теперь смех звучал совсем рядом. Веселый, беззаботный. Счастливый. Почему-то последнее остро ковырнуло под ребрами, прошелестело холодком под кожей, стрельнув слабым разрядом тока прямо в сердце. С чего вдруг? Она ведь только что и сама была почти что счастлива. Почти… А вот девушка и парень, обнимавшиеся на поляне, были счастливы целиком и полностью. И даже невесть откуда взявшийся мелкий дождь не мог им помешать. Над их склоненными друг к другу головами, словно гротескный гриб, торчал белый зонт, заляпанный красным кричащим узором. То и дело он норовил выскользнуть из руки парня, когда тот, забываясь, пытался обнять спутницу еще крепче. Норовил, но не выскальзывал, создавая некое подобие уюта под холодными каплями. Уюта, в котором можно срывать легкие поцелуи с губ, прикасаясь и тут же отстраняясь, чтобы впиться жадным взглядом в лицо, будто не видеть его больше одного мгновения — уже чересчур много. Наконец, не выдержав, парень рассмеялся и, выбросив зонт, завладел губами девушки надолго, обнимая ее обеими руками, прижимая к себе так, словно отпустить — значило умереть в ту же минуту. Ветер подхватил нелепый зонт и покатил по мокрой траве, мотая из стороны в сторону. Пятая видела краем глаза яркое пятно, улетающее куда-то все дальше и дальше. Внутри проросла жажда. Забрать. Присвоить. Попробовать на вкус. Нет, не зонт. То, что было у слившейся, казалось, в одно целое парочки. Сморгнув, Пятая потянулась вперед, неосознанно, всем существом желая оказаться там, рядом, между, вместо… почувствовать под пальцами мягкую горячую кожу… И поняла, что нет у нее ни пальцев, ни даже рук… …Хриплый крик прошелся по горлу наждаком и вышел из губ едва слышным выдохом. Внутри болело. Ныло и скребло. Набрав воздуха, она снова попробовала закричать. Просто чтобы выбросить то, что ворочалось где-то в душе. Или вместо нее. — Ну что ты орешь? — проворчал знакомый голос. Крепко сбитая фигура Алекса вырисовалась сквозь туман, застилающий глаза. Нет, не туман — слезы, как поняла Пятая, слизав с губ соленые капли. Мужчина присел на корточки и уставился на нее внимательным, чуть уставшим взглядом. Вот. Видятся третий раз за неполные два дня, а она его уже утомила. Вокруг все было незнакомое, но и ничуть не похожее на зеленый туманный лес, в котором она только что была. Обычная комната в обычном доме. Старомодная некрасивая мебель, потрепанные, выцветшие занавески на грязных окнах и линялая скатерть на большом круглом столе напротив двери. Сама Пятая лежала на диване у стены. Попробовав встать, она застонала и повалилась назад, на пахнущее сыростью и цвелью покрывало. — И куда ты снова собралась? Лежи уже, путешественница, — фыркнул Алекс, легко придавливая ее одной рукой к дивану, чтоб не рыпалась. Оно, наверное, и правильно: кто знает, куда ее еще бы занесло? Хотя не мешало бы уточнить, как принесло сюда. — Как… — услышав воронье карканье вместо своего вопроса, она прокашлялась и начала сначала: — Как я тут оказалась? И где это вообще? — Да на дороге же вырубилась. Ты что, не помнишь? Пришлось тебя домой тащить. Уж извини, к вам я не сунулся, с твоей мамашей и на одной улице лишний раз пересекаться неохота, не то что в дом к ней идти. Так что полежишь чуток у меня, оклемаешься, а потом уж сама. — А Ник… Куда делся Ник? — Какой еще Ник? Я когда тебя нашел, ты в пылюке валялась посреди дороги, как мертвая, и никакого Ника рядом не было. — Не было?.. — В голове мутилось, все, на что она смотрела, норовило покрыться расползающимися зеленоватыми пятнами. Пятая закрыла глаза, глубоко вдыхая сырой воздух. Наверное, эта комната долго не использовалась. — Не было… А что вообще было? Думать было тяжело. …Глаза распахнулись мгновенно, и так же в одну секунду тело само приняло вертикальное положение и сжалось в напряженный комок пронизанных нервами мышц, готовый отражать атаку. Какую? Да хрен его знает. Вот Пятая точно не знала. Повертев головой туда-сюда, она поняла, что вообще ничего не знает: ни где она, ни что вокруг, ни отчего кажется, что в кромешной темноте притаилось что-то жуткое, поставившее себе цель ее уничтожить. Темнота дышала. Мягкими, неровными вздохами, прокатывающимися по всему пространству и шевелящими волосы на голове. Жутко. И неприятно. Вокруг воняло сыростью и цвелью. Знакомый запах запустил какие-то колесики в полусонном еще мозгу, заставив тот подать сигнал рукам. Пощупав поверхность под собой, Пятая удостоверилась, что лежит там же, где была — на диване. Это снизило градус напряженности, но не убрало полностью — странное, нечеловеческое дыхание никуда не делось, наполняя ее уши и будто обволакивая своей влажностью все тело. Хотелось вырваться, сбежать, вдохнуть воздуха, хоть холодного, хоть вонючего, только бы лишенного этой теплой, отвратительной липкости. Стараясь двигаться бесшумно, Пятая сползла с дивана, выпрямилась и сделала осторожный шаг вперед. И стоило только перестать чувствовать ногами твердость мебели позади, как внезапной вспышкой животного ужаса пришло осознание: она не знает, куда идти. Даже в какой стороне может находиться выход, если он тут вообще есть. Она едва сдержалась, чтобы не заорать. Сдержалась потому, что нечто, чье дыхание мягкими волнами плыло по пространству, пугало еще больше, чем потеря всяких ориентиров. Но рот пришлось зажать, чтобы крик не вылетел самовольно. Мелкими шажками продвигалась она туда, где память неуверенно нарисовала в темноте дверь. Шаг. Еще. Еще полшага. И еще… Вот уже носок уткнулся во что-то твердое. Протянув руку, Пятая, задержав дыхание, пошарила впереди: пусто. Попробовала шагнуть дальше, обойдя невидимую преграду, и… Темнота вздохнула, громко и протяжно, прямо перед ней. Пятая заорала и сорвалась с места, метнувшись в сторону, ударилась в стену, не останавливаясь, оттолкнулась, метнулась дальше, чтобы снова удариться обо что-то твердое. «Твою, блять, налево!» — прозвучало за спиной, но преграда впереди неожиданно подалась, распахнувшись дверями, и Пятая вывалилась на тут же вспыхнувший яркий свет. Возле стены напротив виднелась фигура, похожая на человеческую, но почему-то расплывчатая и зеленоватая. Взвизгнув, Пятая бросилась к двери чуть справа. Кажется, фигура ей что-то говорила, кажется, сзади тоже что-то кричали, но она смогла затормозить уже только за калиткой соседского дома, в нескольких метрах от собственного двора, судорожно хватая ртом прохладный воздух осеннего вечера. Выдохнула, глубоко вдохнула и тихо, совершенно истерично засмеялась. А потом и вовсе захохотала во весь голос, то и дело всхлипывая. Пережитый ужас рвался наружу, и то, что она стояла в двух шагах от своего дома, переполошив только что родителей Алекса и наверняка его самого, ничего в этом не меняло. Разве только усугубляло. Докатилась, истеричка несчастная. Кое-как запинав истерику подальше, в глубь своих, видимо, окончательно поехавших мозгов, она пригладила дрожащими потными ладонями растрепавшиеся во время сна волосы и побрела домой, все еще время от времени похихикивая. Так и вошла в дом. На кухне возилась только бабка. Мать наверняка ворковала со своей очередной «любовью навек». Что и к лучшему, после пережитого меньше всего Пятая хотела бы выяснять отношения с родительницей, не важно, настоящей или липовой, как утверждал Ник. Пятая хмыкнула и села за стол, автоматически принимая от бабки дымящуюся чашку с чем-то травяным вроде. Мозг с Ника переключился на слова Алекса о том, где и как он ее нашел. И что больше там никого не было. Игра воображения? Судороги подсознания, пытающегося стереть вину за инцест выдуманным разговором, а заодно и от нелюбимой, мягко говоря, семьи отгородиться? — Отца твоего нашли, — сказала неожиданно бабка, ставя на стол миску с жаренной с яйцами картошкой. Потянуло тяжелым чесночным духом. Интересно, существует ли какое-то название для этого дивного блюда, отстраненно задалась вопросом Пятая. Наверняка должно быть. У всего есть название, у самых странных и страшных вещей есть имена, просто людям редко хватает смелости произнести их вслух. Люди трусливы по природе своей, и она тоже, самая трусливая трусиха изо всех. — В озере, — добавила старушка, тяжело опустилась на стул и снова замолчала. Это вырвало Пятую из бесцельного потока мыслей. Подняв взгляд от наполненной комковатым месивом тарелки, она посмотрела в тусклые глаза напротив, сейчас, при слабом свете лампы, кажущиеся темными, болотными. Переспросила: — Что? Будто не слышала. Надо было спросить «кого», запоздало подсказала какая-то более умная часть ее, которая по закону подлости или собственной вредности включалась в работу, только когда уже было поздно. Что — поздно? — Ты же ходила к озеру? — спросила бабка, словно не слыша ее вопроса. Взгляд старческих глаз, всегда такой ласковый, внезапно показался тяжелым. Ни выдохнуть, ни вдохнуть под таким взглядом. — Что? — повторила Пятая тупо. — Он здесь двадцать четыре года не появлялся, с тех самых пор, как ты родилась. А тут вдруг вздумал приехать да утопиться. Аккурат в твоем любимом озере. Аккурат когда ты была там. Пятая открыла рот, посидела так с полминуты, закрыла, снова открыла и захлопнула, так и не найдя слов. Потерялись. Где-то в сегодняшнем зеленом тумане. Где-то в пластмассовой пустоте на месте ее несуществующей души. Что она могла сказать? Что не была у озера? А если была? Что не видела Ника? Алекс ведь сказал, что не было его там… А если был? А если видела? Ник, конечно, мужчина, и не совсем слабый… был. Но скрутить его она могла, если неожиданно да хитро подступиться. Проверяла в шутку как-то. Она деревянно встала и пошла прочь из кухни, от единственного человека, который когда-либо пытался удерживать ее. Нет, не единственного, но последнего. Не зачем-то, просто так, просто чтобы она была рядом. Раньше пытался. Больше, наверное, не будет. — К нам заходили, спрашивали, не видели ли чего, не знаем ли… — догнали на пороге слова. Как шелест высохшей травы. — Я не сказала… про тебя. — Спасибо. Постояла, не оборачиваясь. Подумала — не вернуться ли? Положить руку на плечо, заглянуть в глаза, соврать… И шагнула вперед. Не было сил. Ни в глаза смотреть, ни врать. Сразу же за порогом едва не врезалась в несущуюся на всех парах мать, растрепанную и злую, и приготовилась было к «приятной» беседе на сон грядущий, но та ее и не заметила, змеей просочившись в кухню. Уже отсчитывая по давней привычке шаги в полутемном коридоре, Пятая слышала, как мать кричит на бабку, опять несущую какую-то бессвязную околесицу. Кровать словно бросилась под ноги сама, как соскучившаяся собака. По крайней мере так подумала Пятая, обнаружив себя сидящей. Впрочем, это мог быть еще один случай из нескончаемой уже, кажется, вереницы нелепиц и непоняток, в которую превратилось ее и без того не шибко упорядоченное существование. И нет, не жизнь, это никогда не было жизнью. Так, набор ошибок, первой из которых, по всей видимости, было рождение. И даже мысль, что мать ей и не мать вовсе, по второму приближению не вызывала уже никаких эмоций. Да и по первому… И вызывало ли их что-то хоть когда-нибудь? Злость, ярость, обида… Даже они, самые примитивные, помнились — и ощущались, не ври себе-то хоть, Пятая! — какими-то… хилыми. Блеклыми. Как пластмасса. О, она всегда хотела быть… эдакой угнетенной, но несломленной героиней, остро и ярко чувствующей несправедливость мира, которая вот сейчас соберется и всем ка-а-ак покажет!.. Только вот показывать было все равно нечего. Желание-то присутствовало, а вот чувства… Как цирковая обезьянка, наученная играть на гармошке. Пустой, мертвый набор звуков. Нелепица. Как ни крути. Внутри что-то слабо трепыхнулось, пытаясь выдать себя за… обиду, наверное. Или огорчение. А может, что-то совсем другое — присматриваться, пытаясь понять, Пятая не стала. Чем бы оно там ни прикидывалось, все равно оказалось бы в итоге все таким же куцым и нелепым, как и все остальные ее потуги. Все такой же искореженной неумелым копированием подделкой. Садись, Пятая, двойка, неправильно. Как всегда, неправильно. Вообще, после последнего признания самой себе стало и тяжелее и легче. Тяжелее — притворяться, что что-то все-таки чувствуешь. Легче — потому что без этих бессмысленных издевательств над собственной натурой внутри разливалась блаженная тишина. Безмятежная водная гладь. Ни ветерка, ни шелеста, ни вздоха. Да и нужны ли они, те вздохи?.. Нужны? Только стоя уже за порогом, она сообразила наконец, что ответила на свой вопрос. И только где-то на полпути к озеру, своей так и не достигнутой сегодня — а сегодня ли? и впрямь ли не достигнутой? — цели, осознала — что именно.

***

— Ты пришла, — озвучило очевидный факт… оно. Мимолетно мелькнула мысль, что следовало хотя бы узнать его имя, но Пятая отмела ее как нелепую. Раньше недосуг как-то было, а сейчас… А сколько того сейчас осталось-то? И так сойдет. В голосе его, вопреки обыкновению, не было ни насмешки, ни враждебности, ни даже нарочитой детскости, так похожей на издевку. Оно даже не повернулось, чтобы посмотреть на Пятую, так и сидело на берегу на какой-то коряге, расслабленно опустив руки между колен. Ну прям-таки образец созерцательного покоя! Раздражение всколыхнулось внутри — и скисло. Нет, врать себе Пятая больше и впрямь не собиралась. А смысл? Двадцать четыре года полной бессмыслицы, хватит уже, наверное. — Пришла, — согласилась она, подходя ближе. И буркнула почти миролюбиво, пихнув носком кроссовка его ногу: — Подвинься. К озеру она почти бежала, каждый миг ожидая, что вот-вот из придорожных кустов вынырнет, выпрыгнет, появится… кто-то. Алекс на своем неизменном байке, мертвый уже отец-не-отец-неизвестно-кто или вот это самое… нечто. Чтобы снова не пустить, снова поломать все планы. И пофиг, что планов-то никаких и не было, одно только… даже не намерение, нет — желание. Потребность. Но никто ее не остановил на этот раз. А несуразное нечто, с бесподобной наглостью присвоившее себе не только ее угол, но явно посягающее и на место ее персонального кошмара, так и вообще нашлось прямо здесь. В ожидании. И почему-то не было ничего естественнее, чем сесть рядом на небольшую, в общем-то, корягу, чувствуя боком исходящий от ненавистного соседа жар. Впрочем, ненависть?.. «Слишком сильное слово», — вынырнула из закромов памяти плоская фразочка из какого-то фильма или, может, книги, и Пятая мотнула головой, отгоняя подальше и ее, и все свои недо-эмоции. Тишина была лучше. Особенно вот такая, внутри как снаружи, почти одно и то же. Почти единое целое. Это покосилось на нее, затем протянуло ей что-то, выцепив чуть ли не из воздуха. По крайней мере прежде она не видела у него в руках ничего. А теперь… Прищурившись, Пятая уже почти без удивления опознала многострадальный зонтик. Мазнула взглядом по сосредоточенному, удивительно… взросло, что ли, выглядящему лицу. — Издеваешься? — Зачем бы? — голос его стал, кажется, еще глуше, еще серьезнее. — С этим все началось, с этим пусть и закончится. В конце концов… я никогда не хотел тебе зла. Смех прорвался даже сквозь ее внезапно обретенный дзен. — Ну конечно. Только лишить меня даже того жалкого подобия равновесия, даже того жалкого подобия жизни, которое у меня было. А так — да, никакого зла, что ты, конечно, нет. — Я и не говорил, что хотел тебе добра, — имело наглость фыркнуть недоразумение, опуская руку вместе со все еще зажатым в ней зонтом. — Или кому-то, если уж на то пошло. Просто если что-то ломается, кто-то должен это починить. И если ты вытаскиваешь занозу из пальца, для занозы это, наверное, зло. Но ее не должно там быть. Как и занесенных ею микробов. Иначе и пальца скоро не станет тоже. Так понятно? — И я та самая заноза. — И ты та самая заноза. Оно даже не сочло нужным быть вежливым. И хотелось, хотелось на мгновение почти с прежней силой вскочить и заорать, объяснить недоразумению, что не ему, сопле плюгавой, учить ее жизни, говорить с ней как с дитем неразумным, которому требуется учительским тоном разъяснять элементарные вещи, что… Но вот именно что хотелось. Почти. И на мгновение. — Ты убил Ника, — сказала она спокойно вместо всей этой ненужной словесной мишуры. Оно лишь пожало узкими плечами. — Он и правда был привязан к тебе. В какой-то мере. — Оно поморщилось, словно показывая свое недоумение по этому поводу. Тварь плюгавая. — Или к своему чувству долга. Или что у него там было вместо этого. Никогда не мог понять этих людишек. — Оно снова легко пожало плечами, как бы говоря: «А что я? Мне-то не все равно, что ли?» — И что хуже всего, ты была привязана к нему. Опять-таки в своей, тебе лишь доступной манере. «В единственно доступной тебе манере» — вот что оно имело в виду. С этим Пятая даже не собиралась спорить. Они замолчали. Роща вокруг молчала тоже: ни ветерка, не плеска гуляющей рыбы, ни шороха крыльев пролетающей птицы. Даже вечно голодная мошкара, особо злобствующая такими вот теплыми вечерами возле воды, притихла и попряталась. Все словно замерло в ожидании. Чего? Избавления от занозы, очевидно. Механически протянув руку, Пятая взяла зонт. Оно отдало его без сопротивления, будто и не было их недавней почти драки из-за ровно этого же самого предмета. Впрочем, может, и не было — последние несколько дней превратились для нее в такой калейдоскоп бреда, что Пятая бы уже ничему не удивилась. Наверное, поэтому она и глазом не моргнула, когда озерная гладь внезапно начала светлеть и зеленеть, покрываясь пятнами сочной весенней травы. Ну а что такого? Бывает. Было озеро — стала поляна, был поздний вечер — стал день, все в порядке вещей, по крайней мере в ее мире. Перед глазами разворачивалась уже знакомая ей сценка: парень и девушка, целующиеся под зонтом. Затем — без, не обращая внимания на мелкий дождик, моросящий с серого неба. И снова, как и в прошлый раз, Пятая потянулась туда, к ним, всем своим существом жаждая почувствовать. Эту легкость, этот уют чужих объятий, это… единение. — Это никогда не было твоим, — произнес голос над ухом, тихий и уставший, окончательно утративший последний намек на юношескую звонкость и резкость. Наваждение развеялось, оставив лишь выцветшую, но четкую картинку. Если бы Пятая присмотрелась, то увидела бы это сразу. Узнала бы сразу. Лица были, конечно, моложе, но все те же. Ее мать-которая-возможно-и-не-мать-вовсе. И Ник. Который «и правда был привязан к тебе. В какой-то мере». И сама Пятая, чье присутствие, хоть и абсолютно невидимое, прекрасно ощущалось — все той же волной неисчерпаемой жажды там быть. Жажды так быть. Пятая нервно рассмеялась. Что ж, возможно, она и вправду испортила своей «матери» жизнь, как та любила орать по поводу и без, направо и налево. Возможно, и Нику тоже. И кто знает кому еще. Возможно, она и впрямь вредоносная заноза. Которая всего лишь хотела… Чего она там хотела? Любви? Смешно, даже если смеяться не хочется. Тепла? Человеческих отношений?.. Чего ради был весь этот цирк? И что за цирк это был на самом деле? Мысли ворочались в голове, как сонные мухи, никак не желая даже сползаться в кучу, не то что выстраиваться в хотя бы относительно логичную цепочку. Пятая не могла понять… Нет, неправда, она не хотела понимать. Знание всегда было внутри, как… как та самая заноза, мучило и отравляло, она просто отказывалась его видеть. Понимать всегда страшно, неважно, человек ты там или кто. — А ты сам, ты никогда… — Пятая запнулась, не до конца уверенная, что именно хотела бы спросить. Хотел ли он когда-нибудь попробовать, каково это — быть человеком? Пробовал? Был? В итоге все это вряд ли имело какое-то значение, да и спрашивать уже оказалось некогда — почти окончательно сгустившуюся темноту прорезал свет одинокой фары, и только потом, вопреки всем законам физики, которые она не так чтобы хорошо, но все же знала, тишина взорвалась ревом мотоциклетного двигателя. Так, словно сопротивлялась до последнего. — Явились-таки, — буркнуло оно, у которого Пятая так и не спросила имя. Недовольно, но не расстроенно. Плечо, к которому она почти прижималась своим, теснясь на короткой коряге, заметно расслабилось. Так что, может, тишина — и все, что шло в комплекте с ней, — и правда держалась до последнего, хоть и не сама по себе, а с чьей-то помощью. До последнего — или до необходимого предела. — Пятая, ты что удумала? — прорычал Алекс, едва заглушив мотор. — Не слушай этого щегла. Что бы он ни пел тебе — не слушай! Пошли домой, там бабка вся извелась уже! Несмотря на откровенную злость вперемешку с паникой на лице, подойти он не пытался. Это Пятая отметила почти походя, вставая и поворачиваясь лицом к своему почти рыцарю на железном коне. Точнее, к ним. Стоящим полукругом, на какой-то только им видимой границе, молча и… выжидающе? По крайней мере злобы на более чем трех десятках лиц, обращенных к ней, Пятая не видела. Скорее страх. Потаенный, беспомощный. Словно в ожидании приговора, когда знаешь, что ничего, ровным счетом ничего в нем изменить ты не сможешь, как ни пытайся. О, это Пятая представляла прекрасно. Только Алекс сжимал и разжимал кулаки, представляя себе, наверное, ее шею, но и шага ступить ближе не пытался. Хорошо. Правильно, отметило что-то внутри, разворачиваясь, расправляя себя в тесном — пока еще — пространстве. — Тебе пора, — настойчиво проговорило оно, глядя на нее своими светлыми, снова светящимися в темноте глазами. Где-то за этой настойчивостью тоже пряталась крупица страха, и то, что ворочалось внутри нее, как просыпающийся медведь, с аппетитом облизнулось, подаваясь вперед. — Стой, — как-то придушенно попросил Алекс. Зачем? Осталось ли здесь еще что-то для нее? Впрочем, правильнее было спросить: а было ли оно, это что-то — для нее, здесь изначально? Существовало ли где-то, кроме ее собственных фантазий? Вряд ли. Даже говорить ничего не хотелось. Опять-таки — зачем? Поплакаться на злую судьбу? Что никогда ничего не получалось как надо или хотя бы как у других? Нелепо. Ей следовало назвать себя не Пятой, а Нелепостью и не морочить голову ни себе, ни людям — хоть сразу бы понятно было, с кем дело имеют. В итоге, поколебавшись всего пару мгновений, она просто шагнула назад. И еще раз. И еще. На четвертом шаге земли под ногой уже не оказалось. А вода… Вода, оказывается, была совсем не холодная. И ее бесчисленные руки-щупальца — вовсе не горячечный бред замученного пьянкой или болезнью разума, а всего лишь память. Память о настоящем, о том, как все должно быть. Какой она должна быть. Сильной. Способной дотянуться до самого дальнего и глубокого уголка озера — ее вотчины по праву. И даже на берег. В этом она убедилась, осознав, что там, на земле, осталось что-то ее. Единый порыв десятков «рук» — и вот уже каждая возвращается, таща на загнутом, цепком когте по упирающейся… сущности. Пятая взвилась, беззвучно рявкнула — и, притихшие и присмиревшие, они поспешили скрыться в озерных глубинах. Вот и правильно, умные у нее все-таки… дети? слуги? Слово не приходило, может, потому, что здесь слов и не было-то никогда. Все, что она знала, — они ее. Как и она — их. Возможно, своей выходкой она испортила что-то и им тоже. На берегу, совсем близко к воде, враз позабыв про всякие там границы, толпились люди. Кто-то плакал, кто-то, кажется, кричал, кто-то просто оглядывался, словно не понимая, где он и как тут оказался. У самой кромки потерянно бродил, пуская слюни, местный дурачок Алекс. Единственным неподвижным островком среди этого хаоса была хрупкая цыплячья фигурка недоразумения. Оно неотрывно смотрело в озеро, будто могло видеть ее. Впрочем, чем черт не шутит, может, и могло. Даже скорее всего. Сейчас, дома, в еще не полной, но уже восстанавливающейся силе, Пятая чуяла в нем… не себя, но нечто схожее. Подобное. И в то же время — противоположное. Не то чтобы ей, правда, было до этого дело. Или до него вообще. Ей еще предстояло заново ознакомиться со своим царством, попутно узнавая, что с ним сотворили в ее отсутствие. Утопленников свежих рассортировать, опять же. Ника, если не соврали о том, где он утоп, приструнить, пользуясь отсутствием его мымрообразной мамаши… Ммм… непочатый край работы. Некогда ей о всяких там недоразумениях малахольных думать, равно как и о неудачной попытке притвориться чем-то, чем никогда не была. Приписав выражению кукольного лица толику зависти — она-то хоть попробовала! — Пятая окатила всю толпу щедрой порцией брызг от огромной волны, и выбросила из головы и его, и людей. В отличие от шляющегося по чужим углам исправителя-благодетеля, у нее все-таки обнаружился настоящий дом в наличии, и в нем срочно требовалось навести порядок. Устремившись в самые глубины, Пятая довольно потерла все щупальца разом.