OH WHAT A DAY WHAT A LOVELY DAY

С поверхности крысиный лабиринт кажется кривым коридором, но поверхность — это только часть огромного ангара. От землетрясений он когда-то провалился под землю, генератор криовещества в нем вышел из строя и с тех пор поддерживает в Холодильнике температуру около минус двадцати. Узкий люк со щелчком закрывается над головой Джина, и он против воли теряет бдительность: непроглядная темнота лабиринта не скрывает для него никакой опасности, а тишину не нарушает никакое эхо. Если бы не вечный голод, он так бы и сидел безвылазно под землей, где почти ничто не может причинить ему вред. Он проходит длинную цепь коридоров и переходов, протискивается через хищно оскалившиеся сосульки в один из глухих тупиков, снегом оттирает с одежды и рук остатки шлака (это бесполезно) и залезает в крохотный жилой модуль, переделанный из гиперионского грузового контейнера — единственное место во всем мире, где он может спокойно снять противогаз. В душном тепле он понимает, как же на самом деле заебался с этим тупым голиафом. Од как впал в тупое бездействие полдня назад, так с тех пор ничего и не изменилось: скорчился в груде из тряпок, все такой же холодный как рыба, правая нормальная рука закрывает лицо, левая размером с самого Джина неестественно сгибается-выворачивается и даже так занимает слишком много места. Джин втискивается между этой огромной рукой и крохотным обогревателем, наваливает на себя груду пахнущих плесенью спальных мешков, и когда он проваливается в сон, то не чувствует ни редких судорог, ни вездесущего запаха шлака, ни холода, ни тепла, ни самого себя — и это прекрасно. Неизвестно, как долго ему удается проспать, но просыпается он именно от того, от чего ожидал. В какой-то момент Од выходит из своей бессознательности в следующую крайность: контейнер опять кажется ему гиперионской камерой, он припадочно дергается, пытается кулаком пробить дыру в стене и отрывисто вещает, что он видит Всселенную и не может этого выдержать, что Гиперион забрал его глаза и он не хотел этого, что он не чей-то экссперимент, и так далее, и так далее — в который раз начал повторять историю, эпизоды которой Джин уже много раз прослушал в случайном порядке. Джин как мог игнорировал происходящее, пытаясь еще немного подремать, но получилось только проклясть себя и этого больного урода. Джин не открывая глаз нашаривает бесполезно лежащую на полу огромную руку и не глядя вкалывает уроду лекарство — какое счастье, что оно действует мгновенно и Джин не получит пилотопором по лицу. От чудо-месива Од успокаивается — то есть переходит от заунывной скороговорки к размытым угрозам («ЧТО НЕ ТАК СС ТВОИМ ЛИЦОМ?»). Джин с руганью садится, стягивает с Ода обе его дыхательные маски, вытаскивает из цифрокармана мокрые куски красного мяса. — Как же ты заебал, Од, — говорит Джин, но лабораторная крыса это, конечно, не воспринимает, выхватывает из рук мясо и целиком запихивает в рот. Хорошо, что Од может есть сам. Некоторые лабораторники так поглощены попытками перестать видеть, что теряют интерес к еде. — Ссегодня будешь мыться, — говорит ему Джин и повторяет несколько раз. С первого раза лабораторная крыса не понимает: едва может думать одну мысль дольше пяти секунд. Джин вообще не знает и не хочет знать, что там творится в искаженном эридием сознании: если интересоваться чужими бедами, то вероятность восстановления на «Новый-Вы» падает до нуля. Даже если бы Джин не упал в шлак (откуда он вообще взялся в Холодильнике?), мыться бы пришлось все равно, это лишь приблизило неизбежное. Всем крысам кровь из носа приходиться мыться: шлак из тела выводится еле-еле, если ничего не делать, он начнет самовоcстанавливаться, забьет сначала поры в коже, потом мелкие капилляры, потом сосуды побольше, пока не забьется полностью какая-нибудь крупная вена, и тут или сдохнешь, или загниешь к херам заживо. Аншиновское лекарство здесь не помогает: оно восстанавливает ткани в исходное состояние, а не чистит их от дерьма. Правая рука перекашивает Ода вниз, костяшки пальцев чуть не касаются пола, он припадает на одну ногу и с трудом сохраняет равновесие — пара часов путаных переходов отнимает у лабораторной крысы львиную долю сил, а у Джина все терпение, а ведь это еще самая нормальная часть. Крысиная прачечная (никто не давал ей название намеренно, просто в ней стоят почти все стиральные машины) на самом деле — бывшее подсобное помещение, из которого убрали все оборудование. Вдоль стены нацифрован десяток стиральных машин, не рассчитанный на такую большую цистерну нагреватель (самый мощный во всем Холодильнике) еле справляется: вода получается не горячее вечно окоченевших крысиных рук, и на остальное пространство тепла не хватает: пол все так же покрывает тонкий лед, с потолка все так же свисают сосульки. Джин морщится от тусклого света: зачем это вообще? Крысы по большей части слепые и живут в темноте, а кто еще сохранил зрение, предпочитает его не использовать. У Джина, например, левый глаз постепенно зарастает шлаковым бельмом, и от света оно мерзко пульсирует, как живое. Сейчас будет больно и холодно, но иначе и не бывает. Джину хочется кричать, когда он стягивает с себя противогаз и расстегивает комбинезон из бетаткани — ебучий холод забирается под кожу, режет там как стекло, как сраное битое стекло вперемешку с солью, сердце бьется один раз через два и кровь течет в другую сторону. Вода делает только хуже, от нее кажется: двинешься хоть чуть-чуть резче чем ноль миллиметров в секунду и расколешься на куски, и сдохнешь к херам. Только после того, как Джин околевает как скотина, то находит в себе силы стирать с себя пятна ненавистного фиолетового цвета. Под пятнами серая в язвах кожа, под ней видны сосуды, и их сине-сиреневый цвет означает, что Джин сейчас занимается бесполезной херней, уже слишком поздно, и скоро даже его труп будет невозможно есть. Когда туннельная крыса достает из сушилки новую одежду, то надеть ее еще труднее, чем снимать: руки-ноги едва гнутся, чуть теплая ткань кажется горячей. Джин одевается долго, а потом чуть ли не вплотную прижимается к работающему на износ обогревателю и сидит так целую вечность, пока не может снова двинуться без боязни сломаться как огромная сосулька. Ну, полдела сделано. Од не реагирует, когда Джин снимает с него верхнюю одежду и разматывает многочисленные повязки: судя по всему, путь в прачечную его вымотал, и он снова впадает в контролируемую бессознательность. Вода едва ли отличается от окружающего льда и бодрит как удар ножом под лопатку, и Од скулит и воет своим кошмарным голосом, — как металлический скрежет в искаженном сигнале, — и колотится как от хорошего электрического разряда. Джин не обращает на это внимания, только мимоходом думает, что он кретин, который играет в сиделку. Отмытый Од производит жалкое впечатление: кожа и кости, серость и шлак, на левой руке не хватает одного пальца, и он весь в следах от гиперионских исследований: под подбородок вставлялись эридиевые трубки, из трубки на правом боку, под ребрами, выводился избыточный шлак, здесь же проводили биопсию, и куча ожогов и укусов от мутировавших скагов: Гиперион обожает тестировать одних подопытных на других. Без дыхательной маски и респиратора поверх нее Урод выглядит еще хуже, хотя, казалось, Джин сделал все, чтобы имя ему соответствовало. Вся его нижняя часть лица — старый кислотный ожог, титановые скобы не дают коже на лбу и скулах разойтись как гнилой рванине, но хуже всего глаза — выпученные как от вечного крика, неподвижные, вечно открытые глаза с крохотными зрачками. Ну да Джин собственное лицо уже как долго не видел, разве что неделю назад шлаковое бельмо на глазу рассматривал в куске металла — и даже так зрелище выходило отвратное. Идти обратно муторно и медленно, и Джин сжимает зубы до крови из десен, чтобы не сорваться и не пристрелить лабораторную крысу к херам, потому что идти от станции восстановления ближе чем от прачечной. Его удерживает только то, что даже прямое попадание в голову вряд ли сможет убить Ода — скорее вызовет у него приступ яростного безумия. Лабораторные крысы хуже голиафов: гниют заживо, безуспешно пытаются вырвать себе глаза (Гиперион все делает качественно: новые глаза не раздавить, не вырвать), отращивают себе фантомные конечности, отказываются есть, но так просто не умирают, упрямо цепляются за жизнь и остатки разума. Джин против воли любит их за это. Иногда Од отказывается идти дальше, пятится назад, с трудом удерживает равновесие и хрипит «не в лабораторию, не надо в лабораторию». Иногда Джин дает ему передохнуть пару минут, но чаще прописывает в морду и тащит дальше. Пока не видит синий свет. Всратый синий свет в вечной темноте — Джин видит его отблески в каждой сосульке и в каждом изломе льда на стене. Щит отказывает в одно мгновение, и Джину кажется, что он спекся в один монолитный кусок биотоплива под одеждой; он падает и даже не задыхается — просто не дышит, только грудная клетка бестолково и бессмысленно дергается, пытаясь изобразить вдох. Мертвая тишина кутает Джина в себя как живоглот в дерьмо, стук сердца сквозь нее почти не пробивается, в груди пусто и тесно одновременно, кости идут трещинами, мясо на них растекается — Джин чувствует это отдаленно, как будто частично уже расцифровался, только страх и затихающая паника застывают у него в голове, тускнеют и вспыхивают на сверхвысоких частотах. Он не видит, как Од неловко и нелепо вкалывает ему аншиновское месиво в живот, просто в один момент к нему с хрипом и пеной возвращается дыхание. Джин приходит в себя за несколько долгих секунд, встает и шатается — кости кажутся полыми внутри, набитыми ватой и песком — и от злости ему становится жарко. Он редко чувствовал себя так же паршиво как сейчас, но жизнь на Пандоре — это когда потребность въебать кому-нибудь пересиливает желание упасть, сдохнуть и ничего не усложнять. Джин встает. Од падает с третьего удара: первые два выходят слабыми и приходятся по животу: Джин не так высок и ударить в лицо не может при всем желании. Од падает, Джин бьет его ногами по ребрам, животу, голове, каждый следующий удар дается проще и выходит сильнее предыдущего. Од рычит и пытается встать, но Джин бьет его прикладом по затылку, добавляет ногой по ребрам, сбивает с четверенек на бок, и снова бьет, и так это просто выходит, что он смеется и не может остановиться. В какой-то момент кажется, что лед, на котором корчится Од, идет трещинами, а потом лабораторная крыса затихает, спрятав лицо в огромной ладони (на правую Джин совершенно осознанно наступил, так что теперь она выглядит очень, очень неважно). Джин не может перестать смеяться, даже когда лицо начинает болеть и горло отказывается судорожно вдыхать-выдыхать. Но этого, конечно, недостаточно. Джин несколько секунд смотрит на лабораторную крысу через прицел винтовки, но тратить патроны на нее бесполезно. Он пинком переворачивает лабораторную крысу на спину, садится ей на грудь: — Я же сссказал, что бывает, когда ты открываешь ссвои ублюдочные глаза, — он шипит сдавленно, все еще порывается рассмеяться. Од не реагирует. Джин цепко перехватывает безжизненную левую руку, с приятным слуху хрустом выворачивает ее, прижимает ладонью ко льду. Эта рука слишком огромная, от нее никакой пользы, и так хочется есть. Джин без замаха опускает мгновенно оцифрованный в руке длинный нож, и в этот момент его с силой хватает за шиворот, дергает назад — лезвие бессильно выскальзывает из ладони, падает на лед. Од выхрипывает воздух с обрывками слов, с усилием освобождает из ладоней туннельной крысы огромную руку, а та, что нормального размера, хватает его за горло, когти впиваются глубоко под кожу. Блять, Джин как-то забыл, сколько силы в этих перекошенных ублюдках. Рука на горле сжимается сильнее, в голове пустеет, в глазах темнеет до белизны, Джин мешком висит на вытянутой руке, и в его мыслях пусто и холодно. В следующую секунду он падает затылком на лед, кашляет и задыхается, из глаз текут слезы, на губах пузырится слюна, и он едва слышит, как Од очень раздельно произносит: — Как же ты заебал, Джин. А в следующую секунду пилотопор с нечеловеческой силой опускается Джину на грудь, зазубренный диск крутится, перемалывая в кашу ребра и все, что под ними, и туннельная крыса даже не кричит — изо рта плещет кровь, заливается в нос, заполняет противогаз до краев, выплескивается на лед.