(Не) пошлое

Тебя ждёт поезд на том вокзале, Никто не ждет меня в Зазеркалье. Меня уносят, ведут ко дну Две рельсы, две рельсы, Две рельсы, что сошлись в одну. И ты забудешь мой последний взгляд, Но через сотни лет должна узнать мой голос.

      Дрожащими руками поправляя пальто, словно заботливая мамочка, целуя покрасневшие от мороза щеки. По-детски наивно надеясь, что получится что-нибудь изменить.       Глупая.       Пит всё нервно поглядывает на часы, боится опоздать. А у неё гроздь сухих гвоздей застряла в глотке, и, чёрт, это больно. Китнисс прижимается губами к его шее, запускает окоченевшие пальцы в мягкие волосы на его затылке.       Дура.       — Иди, а то опоздаешь, — шёпотом, над ухом, целуя в висок, затягивая ошейник туже.       Она отпускает его, но цепь почему-то всё ещё ржавым звеном в его горле.       Он никогда не любил прощаться. Даже на вокзале, отправляясь очередной раз в Капитолий. Во время этой церемонии расставания всегда негласно царила атмосфера, во время которой Мелларка начинало ломать изнутри.       Никогда нельзя быть уверенным, что отправляешь человека не в последний путь, или что сам отправляешься не туда же.       Так забавно слышать щебет рядом стоящих пташек-пассажиров о том, что совсем скоро они вновь встретятся со своими родственниками, возлюбленными, друзьями р и ещё какими-то небезразличными им людьми. Это так самонадеянно с их стороны.       Так противно.       — Мы ещё встретимся, да? — тихим шелестом, а не голосом. Раздражающе. — Мы ведь обязательно встретимся?       И она туда же.       Пит сейчас ненавидит Китнисс. Уезжать в столицу сложно, так сложно, что пару дней назад он чуть не сдал билеты, а она всё усложняет пустыми надеждами.       — О-бя-за-тель-но, — растягивая гласные, чтобы обещание закрепилось в головах обоих. Наверное, это по-идиотски, особенно учитывая отношение Пита к подобным пустым надеждам. — Слышишь? — только бы она успокоилась. Затихла. Перестала опускать глаза, глядя на ботинки. Выпустила и заснула сегодняшней ночью.       Реснички девушки дрогнули, серые глаза резко обратились к лицу Пита. Немного испуганные. Их занавесила тонкая, словно тюль в общей спальне, надежда.       Чуть приоткрыв губы, Китнисс резко жмурит глаза — возможно, чтобы скрыть выступающие слезы — и часто-часто кивает головой. Ей, наверно, кажется, что так убедительней. Пит молча наблюдает за терзаниями девушки. Он предпочитает отключать чувства, чтобы потом меньше страдалось.       Меньше болело.       Остановив внутреннего болванчика, Китнисс делает шаг к нему, назад в объятья, будто пытается отмотать время обратно. И утыкается носом в остывшее пальто.       — Я люблю тебя, — осторожно. Шепотом, будто стесняясь.       А в ответ с ума сводящееся молчание. Только объятия стали чуточку крепче.       — Мне пора. Боюсь опоздать.       Целомудренный поцелуй в лоб, резкий разворот на сто восемьдесят градусов. И быстрым шагом. Прочь. Подальше. Пока не передумал. Он уходит, вырывая у неё из глотки горсть гвоздей. Заставляя срываться на рыдания.       Он уходит. Он уже в поезде. Сидя в своем купе шепчет на прощание: «Мы ещё встретимся».       Хотя сам в это не верит.

Мы будем петь и смеяться, как дети, Мы похоронены на Невском проспекте.