In The Open Sea

      Для полного восстановления городской части Дистрикта потребовалось чуть больше полугода, что просто невероятно, ведь от нее после взрыва осталось лишь пепелище. Все люди, вернувшиеся на родину, были готовы помогать тем отрядам, которые были присланы Плутархом из Капитолия. Тем не менее еще остались отдаленные места, которые только на начальном этапе восстановления. Шлаком эту местность больше не называют — только окраиной города. Эту землю было принято отдать семьям, которые жили здесь раньше и решили не перебираться в центр города. Но из-за того, что все силы были брошены на восстановление центральной части, окраиной занялись совсем недавно, поэтому все вернувшиеся из Тринадцатого семьи сейчас живут в домах Деревни Победителей.       Каждый раз проходя по совершенно незнакомым улочкам и глядя на этот новый город, воспоминания о старых, ещё не забытых местах больно отзываются в сердце. Однако стоит выйти за пределы застроенного района — видишь ещё зеленую, с небольшими вкраплениями золота, чуть выцветшую природу Двенадцатого. Ту самую, которая радостно встречала меня своим шелестом, легким ветреным гулом и животными голосами каждый раз, когда я бывала в этих краях. Полностью окутанная свежей, уже подросшей травой Луговина, больше не отделенная металлическим забором от нашего Дистрикта, буквально сияет в лучах уже опускающегося к горизонту солнца.       Мои глаза чуть прикрыты, когда легкий порыв ветра касается моей кожи. Когда я вдыхаю этот бодрящий воздух, чувствую, что он совершенно другой. Он приносит радостную свободу, дает новые силы и предвещает неспешную, долгую жизнь, которая будет полна счастливых моментов. Веки распахиваются, когда в глазах начинают скапливаться слезы, но не смеют скатиться к моим щекам. А солнце все продолжает медленно опускаться, обещая снова вернуться на следующий день. Такой же свободный день.       — Нам пора возвращаться, — чуть громче обычного говорю я, видя, как пятеро детей мигом останавливают игру и обращают на меня внимание.       — Хорошо, Китнисс, — с долей огорчения отвечают они практически хором и собирают все оставшиеся от обеда продукты в небольшие корзинки.       Я и сама поднимаюсь с мягкой травы и расправляю ладонями складки на своём льняном платье. Помогаю детям закончить сборы, беру свою потертую кожаную сумку в руки, и мы вместе возвращаемся в город, наблюдая за закатным небом, которое светом своих оранжевых, розовых, сиреневых, красных и голубых тонов освещает нам путь. Дети идут чуть впереди, немного усталые, но воодушевленные после нашей сегодняшней прогулки по лесу.       — Китнисс, — шустрый, но сейчас утомленный шестилетний мальчик осторожно трогает мою свободную руку, поравнявшись со мной, — а когда следующее занятие?       — В пятницу, Колин. Только в этот раз с нами пойдет ещё миссис Мэллой, — я мягко касаюсь его тёмных волос, отвечая улыбкой на его улыбку.       — Не могу дождаться, как вы снова будете рассказывать нам об опасных растениях, — в его глазах появляются искорки, пока он быстро проговаривает последние слова, смотрит на меня ещё секунду и, дождавшись моего легкого кивка, отбегает обратно к остальным ребятам.       Мы неспешно поднимаемся по тропинке к школе, где нас уже ожидают несколько родителей. С ними беседует школьная наставница детей миссис Мэллой, невысокая, стройная женщина средних лет, с крупными чертами лица, которые только оттеняют ее мягкий нрав и любовь к детям. Ее рыжие волосы, собранные сзади в пучок, и светлая, чуть загорелая кожа напоминают о том, что она родом из Дистрикта-4, но покинула его, став одним из добровольцев, помогающих развивать структуру отстроившегося из пепла Двенадцатого.       — А вот и они! — звучит ее звонкий голос, а ее тонкие руки всплескиваются в воздухе и быстро опускаются. — Добрый вечер!       — Добрый вечер, — отвечаю я, набрасывая кофту на плечи от вечернего холода, который с каждым днем становится все заметнее. — Сегодня они были очень спокойными, — я приветствую кивком родителей, который уже прижимают к себе своих детей, наперебой рассказывающих о том, как прошел день.       — Видимо, два урока перед вашим походом слегка утомили их, — говорит миссис опустив теплую ладонь на мое плечо. — Все прошло хорошо?       — Да, все было замечательно. Мы рассмотрели полевые и лесные растения поближе, я рассказала, какие из них безвредны и даже съедобны, а каких нужно опасаться. Теперь они даже знают, как распознать морник, и никогда его не сорвут. Правда? — дети активно закивали своими головками и начали описывать своим родителям ягоды, которые мы успели заметить во время нашей вылазки. — Мне уже пора, — чуть неловко произнесла я, переводя взгляд на миссис Мэллой.       — Конечно, конечно, иди, Китнисс, — незамедлительно ответила она, немного склонив голову.       — Спасибо, Китнисс, — услышала я уже позади себя и обернулась, чтобы легко улыбнуться родителям, но не сбавила шаг, желая поскорее встретиться с Питом.       Я совершенно не привыкла к новым домам, появляющимся вывескам и меняющимся улицам нашего городской части. Но есть одно до боли знакомое место — единственное здание, которое было построено по старым рисункам и по памяти Пита. Пекарня его родителей — наша пекарня. Когда он заговорил о том, чтобы вернуть прежнее название, я даже и не задумывалась, что он вкладывает в него в настоящее время. Но спустя некоторое время, увидя эту вывеску над главным входом и ясные глаза Пита, неуверенно глядящие на меня, я вдруг отчетливо поняла, что для него это значит. Конечно, его едва слышный шепот о любви и крепкие объятия дали мне понять, какую ценность несет название «Пекарня Мелларков».       В последнее время я часто оставалась в ней на целый день, чтобы помочь установить новые шкафы и капитолийскую технику, присланную поездом пару недель назад. А если я подрабатываю днем в школе или обрабатываю травы после их утреннего сбора, чтобы сделать настои для болеющих земляков, которые ждут открытия нового госпиталя и пока еще не доверяют столичным лекарствам, продающимся в аптеке, тогда я обязательно иду в пекарню после всех этих дел.       — Китнисс, так лучше? — отвлекает меня от мыслей Том, помогающий в установке светильников по периметру главного зала. — Мне кажется, теперь свет распределен правильно, — продолжает он, нажав включатель и осмотрев проделанную работу.       — Да, теперь замечательно, — я крепко сжимаю ручку строительной лестницы, держа равновесие, и снова возвращаюсь к своей работе, делая последние штрихи.       Теперь у настенных шкафчиков есть стеклянные дверцы, в которых будет храниться не только некоторая утварь, но и все памятные вещи семьи Пита. Я осторожно спускаюсь вниз, наблюдая, как мой муж одной рукой держит Уиллоу на своём бедре, а другой протирает витрины. Хеймитч, сидевший с ребенком до этого момента, прощается с нами едва заметной улыбкой и словами «до завтра». Она для него настоящая отдушина, и как бы он ни говорил, что у него нет особой связи с Уиллоу, — она есть. Для нее же Хеймитч — взрослый проводник в этот порой жестокий мир. И я этому только рада, потому что крошке нужен действительно знающий все острые углы наставник, а не только двое сломленных, но постепенно излечивающихся родителей, которым самим часто нужен кто-то взрослый.       Малышка хихикает и постоянно повторяет «папа», когда Пит двигается вдоль стеклянного ряда с тряпкой и дочкой в руках. Я быстро спускаюсь вниз, внимательно оглядываю проделанную мной работу и вижу, как Пит довольно кивает. Помыв свои руки, я перехватываю Уиллоу у мужа и, крепко прижав ее к себе, целую темную кудрявую головку. Мое обручальное кольцо сияет в лучах включенного света, что привлекает взгляд дочери, и она начинает теребить вещицу прямо на моем пальце, вслух восхищаясь и радуясь такому простому явлению, как блеск. Аккуратная жемчужина на розовом золоте ободка привлекает внимание малышки больше всего.       — Кайцо, — пытается она сказать мне, заглядывая прямо в мои глаза, и я ярко улыбаюсь крошке, кивая.       — Да, милая, это мое кольцо, — подтверждаю я ее мысли, внезапно уходя в собственные воспоминания.       — Я хочу совершить обряд.       Пита мои слова ошарашивают настолько, что он первые мгновения даже не смотрит на меня и не двигается. Но потом он поворачивается ко мне и смотрит удивленным взглядом, пытаясь найти в моих глазах правду. Ему пришлось ждать несколько месяцев, прежде чем я смогла совладать с собой и наконец решилась.       — Сейчас? То есть сегодня? — недоверчиво спрашивает он, продолжая нарезать овощи.       — Я думаю, сегодня — подходящее время, — я становлюсь рядом с ним, оперевшись о столешницу.       — Наверное, ты права, — просто отвечает он, перемешивая салат.       Я завариваю себе чай и, крепко сжав ладонями горячую кружку, возвращаюсь за стол. Теперь улыбка не сходит с моего лица, когда я поглаживаю своё кольцо с той самой жемчужиной на безымянном пальце.       — Китнисс, пожалуйста, закрой заднюю дверь. Я думаю, на сегодня мы закончили, — слышу я голос Пита и быстро хватаю ключи с ближайшего столика.       — Готов к завтрашнему открытию? — Том по-дружески хлопает Пита по плечу и улыбается, с гордостью глядя на моего мужа, пока я, закрыв заднюю дверь, возвращаюсь в главный зал вместе с лопочущей на своем детском языке Уиллоу.       — Уже завтра, — мечтательно произносит Пит, — время пролетело так быстро. Надеюсь, открытие пройдет хорошо, — он обнимает мою талию, улыбаясь.       — Даже не волнуйся, у тебя ведь много помощников, — подмигивает Том, — завтра нас ждет замечательный день.       Мы расходимся с Томом, предварительно закрыв пекарню. Пит забирает у меня засыпающую Уиллоу и крепко прижимает к себе, мягко поглаживая ее кудрявую головку. Она, словно котенок, жмется к нему совсем близко и утыкается своим носиком в шею Пита. У него на губах не перестаёт играть улыбка, когда он сначала смотрит на малышку, а затем переводит взгляд на меня.       Усталость проходится по всему телу, когда мы двигаемся по широкой дорожке прямо к нашему дому. Это был долгий день, кажется, даже бесконечный. Но из-за легкого волнения перед завтрашним днем наша усталость не может полностью взять верх, поэтому спать совершенно не хочется.       — Я уложу ее, — тихо, почти шепотом говорю я, сбросив обувь с ног на пороге дома, и аккуратно касаюсь ладонями спящей крошки, которая сразу жмется к Питу только сильнее.       — Не переживай, я все сделаю. Не хочу ее будить, — устало улыбается мне Пит и льнет чуть обветренными губами к моему виску.       Одна его ласковая рука обвивает мое плечо, в то время как другая — поддерживает Уиллоу. Мои пальцы сами приближаются к пухлой щечке девочки и мягко поглаживают ее. Пит осторожно проводит ладонью по моему позвоночнику, а затем, выдохнув, уходит в детскую, оставляя меня с фантомные ощущением касаний его нежной руки.       Перешагнув наконец порог ванной, я вдруг неожиданно ловлю изменившееся отражение в зеркале и не сразу узнаю в нем себя. Блестящие глаза, чуть подернутые дымкой, легкая усталость на лице, уголки губ чуть приподняты, совершенно другое тело, еще напряженное от загруженного дня. Я медленно ощупываю взглядом саму себя, пытаясь понять, как же за последние несколько месяцев я могла так измениться и не замечать этого до сих пор. Прим могла бы сказать, что я стала немного походить на маму обретенной женственной фигурой и легкой улыбкой, которую она дарила моему отцу. Я же, очевидно, улыбаюсь так Питу.       Я собираю свои волосы сзади и хочу уже прикрыть глаза, но лишь перевожу взгляд на раковину и пытаюсь собрать все мысли в единый поток. Замечаю, что здесь, в ванной, все по-прежнему напоминает истинно капитолийское убранство домов. Обвожу пальцами край мраморной раковины, дотрагиваюсь до множества полупустых и уже опустевших тюбиков с различными средствами для кожи. Я беру свою зубную щетку, которая держится в стаканчике, выдавливаю на неё пасту и начинаю размеренно чистить зубы, краем уха слыша, как Пит напевает колыбельную Уиллоу. Включаю кран, и теперь шум воды перекрывает все остальные звуки.       Мое голубое платье под лучами небольших ламп становится именно того цвета, каким были глаза Примроуз. Иногда мне кажется, что начинаю забывать черты ее юного лица, звук ее заливистого смеха, мягкий голос, а еще — сломленное лицо моей матери, которая слишком рано потеряла своего мужа, нашего отца, ее тихий голос, который в последние месяцы ее жизни успокаивал нас, уголки ее губ, которые иногда приподнимались, но потом вновь опускались по натиском тяжелых воспоминаний. И тогда я начинаю постепенно восстанавливать ее образ в своей памяти, кропотливо вспоминая каждую особенность ее внешности и поведения, чтобы успокоить свое сознание и доказать, что я не забыла и никогда не забуду их.       Во рту чувствуется привкус крови: видимо, я слишком сильно надавила щеткой на десны. Набираю в рот воды и прополаскиваю его, умываю лицо и, выключив воду, стираю влагу постепенно со лба, носа, щек, подбородка и шеи. Не могу поначалу открыть глаза, но, вдохнув побольше воздуха, снова начинаю видеть окружение. Все та же мраморная раковина, полупустые тюбики, стаканчик с щетками и зубной пастой. Мое отражение в зеркале напротив совсем изменилось. Разбитый взгляд серых глаз, который перекрывает все остальное на потускневшем лице. Я.       Это повторяется в последнее время совсем не часто, потому что жизнь постепенно налаживается и я медленно прихожу к осознанию того, что все должно было произойти именно так, как произошло, ведь у нас, нашего народа, несмотря на все потери, появился шанс жить по-настоящему. Пит как-то сказал, что после стольких лет имеет значение не только прошлое и настоящее, но и будущее. Сейчас еще полностью неизвестно, каким оно будет, но, скорее всего, все должно сложиться хорошо. По крайней мере, намного лучше, чем предвещало быть до войны.       — Китнисс, все хорошо? — слышу я чуть встревоженный голос Пита за дверью.       — Теперь да, — выдохнув твержу я, повторяя слова еще несколько раз, но намного тише.

***

      Запах свежей выпечки и различных начинок бьет прямо в легкие, он настолько сильный, что даже я, полностью пропахшая лесом и охотой, оказываюсь в плену сладости и сменяю свой собственный аромат именно на этот. Бывать в пекарне — одно удовольствие, особенно после того, как все утро я охотилась и отнесла все пойманное в мясную лавку на новом рынке к Сэй. Самый любимый аромат здесь — аромат вишневого джема, которым наполнены маленькие пирожки из слоеного теста. А еще — чуть расплавленный сыр, которым покрыты невероятно вкусные булочки. Их Пит очень часто готовит дома специально для меня и даже для Уиллоу, которой я иногда отламываю небольшие кусочки, чтобы слишком сильно не закормить ее одной только выпечкой.       Люди смиренно стоят в небольшой очереди, присматриваясь к прилавкам и выбирая, что можно взять, но многие из них все равно не могут решить и просят совета у Грейс, молодой девушки, улыбчивой, спокойной и всегда готовой дать нужный совет — она работает у Пита за прилавком с самого открытия, вот уже три недели, и всегда очень любезно относится ко всем покупателям и остальным ребятам, которые работают в пекарне. Эта работа для нее — практически единственная радость, которая помогает забыть о том горе, которое она испытала, когда потеряла при бомбежке всю семью: родителей, мужа и маленького сына. Ей очень тяжело переживать эту трагедию в одиночку, поэтому, как мы все уже успели заметить, она часто проводит время со всеми знакомыми, которые у нее есть в Дистрикте, и на работе, только чтобы не оставаться в своем пустом доме одной. И никто ее не может винить за это.       — Привет, Грейс. Все хорошо сегодня? — стараясь сильно не отвлекать ее от упаковки выпечки, интересуюсь я, не смея сдерживать улыбку рядом с этой лучезарной девушкой.       — Да, посетителей не так много, ребята работают над новой партией картофельных пирожков. Все замечательно, Китнисс, — отвечает она, отдавая бумажный пакет с булочками пожилому мужчине. — Пит скоро освободится, я предупрежу, что ты здесь.       — Нет, не нужно, я сама к нему загляну. А можешь сделать мне чай, пожалуйста? — проходя мимо стойки, прошу я, видя, что у прилавка остались всего три человека, но скоро очередь снова станет большой.       — Без проблем, — говорит она, включая бесшумный автомат, который подогревает чуть остывшую воду.       Я осторожно открываю дверь и заглядываю на кухню, видя, как Пит, в фартуке и с колпаком, растапливает шоколад в кастрюле. Он замечает меня и чуть улыбается, когда я, стараясь не отвлекать остальных кондитеров, показываю, что подожду в зале, и ухожу сначала по коридору направо, чтобы помыть руки, а затем направляюсь к немногочисленным столикам. Грейс, обслужив посетителей, которые уже были готовы что-то купить, отходит на минуту от прилавка, чтобы отдать мне чай и пару небольших сырных булочек, а я сразу отдаю деньги за свой заказ, говоря благодарность девушке.       Пока я наслаждаюсь выпечкой и горячим чаем, боковым зрением замечаю темную фигуру человека за столиком поодаль от меня, с другой стороны входной двери в пекарню. Он сидит в тени, прячась от яркого утреннего солнца, которое освещает помещением через два прозрачных больших окна. Будто знакомый силуэт не дает мне покоя, и я все-таки решаю повернуть голову, чтобы рассмотреть этого человека, когда он резко поднимается и начинает приближаться ко мне.       Мужская фигура, ставшая за последнее время чуть более широкой в плечах, охотничьим шагом пересекает расстояние между нами. Куртка с военными нашивками офицера бросается в глаза первой, а затем я обращаю внимание на серые, слегка измученные, но больше не такие грустные, какими в последний раз я их видела, глаза. Мое сердце с гулом опускается вниз, а булочка, которую я держала в руках, падает на тарелку. Неужели это он? Решил напомнить о себе, как только все так или иначе наладилось? Это не случайность. Но я не могу до конца поверить в происходящее. Заметив мой поражённый вид, он останавливается в шаге от меня, так и не решив, что сделать следом — обнять или пожать руку. Небольшая сумка, которую он до этого момента крепко держал в руках, опускается на соседний стул, и я различаю на ней ту же нашивку.       Гейл.       — Здравствуй, Китнисс, — слышу я низкий голос, не отрывая взгляда от его лица, которое практически поравнялось со мной, когда он сел напротив.       — Почему ты здесь? То есть… как… как ты здесь оказался? В смысле что ты делаешь в Двенадцатом? — пытаюсь я сформулировать вопрос, во все глаза глядя на него.       — Выдалась пара свободных недель, и я подумал, что было бы неплохо навестить вас. Прошло уже достаточно времени… — своим резким вздохом я не даю ему закончить.       — Чтобы забыть об их смерти, никогда не пройдёт достаточно времени, — мой грубый голос озвучивает всю мою скопившуюся злобу, и я замечаю, как остальные посетители оборачиваются, а потом начинают перешептываться.       — А ты думаешь, я был в восторге от того, что моей идеей воспользовались для убийства детей? Да, это были мои взрывчатки, но я не отдавал приказ. Я даже не знал, как именно Койн собирается использовать их! — он откидывается на спинку стула, когда его лицо краснеет от напряжения, а затем снижает голос, чтобы не пугать людей. — Черт, да я виню себя за то, что произошло с Прим и твоей матерью, каждую секунду! — имя моей сестры и упоминание мамы заставляют мое сердце сжаться. — Но я уже не могу ничего изменить. Так же, как и не могу заставить тебя забыть об этом, — с сожалением говорит он, снова наклоняясь ко мне.       — Ты даже не представляешь, какого мне было потерять их обеих… — я вдруг замолкаю и выдыхаю, чувствуя, что нет на самом деле никакой злобы на Гейла, есть лишь легкое разочарование. — Извини, — вдруг понимаю я, что лишь поддалась порыву, который копился во мне с нашей самой последней встрече. — Извини, я не хотела начинать эти разборки, — продолжаю я, почти спокойно, но голос мой все равно чуть срывается, потому что его очередное появление в моей жизни было неожиданным, как вновь вспыхнувшие в моей голове воспоминания.       — Я этого и ожидал, но думал, будет еще хуже, — он будто пытается разглядеть мою душу, чуть прищуриваясь, но затем оставляя попытки. — Прости меня, Китнисс. Я не в силах изменить произошедшее, но хочу, чтобы ты поняла, что сам я не спускал эти парашюты и никому не велел этого делать.       Его серые с поволокой глаза все еще смотрят на меня, надеясь на понимание с моей стороны, но я даже сама для себя решить не могу, как реагировать на все это. Слегка киваю, опускаю взгляд и беру кружку с чаем. Несколько глотков еще не остывшего напитка помогают прийти в себя и понять, что вся ситуация с Гейлом происходит в реальности и это не мои очередные галлюцинации.       — Больше в этом нет смысла, Гейл. Нет смысла обвинять тебя в чем-то. Я не держу зла, правда, — произношу я, взвешивая каждое слово.       Это действительно правда, которая сидела глубоко внутри меня и которую я боялась открыть. Я не обижаюсь. Он не виноват. Тогда пострадали не только мои близкие, но и другие дети, а сколько человек еще умерло во время обстрелов, боев. Так сложилась судьба. Каждый, кто остался жив, заплатил за это жизнями близких людей. Это цена нового мира и нашего существования в нем.       — Спасибо, — облегченно вздыхает он, словно хотел услышать эти слова уже очень долгое время.       — Как ты? — интересуюсь я, снова поднимая взгляд и смотря на то, как уголки его губ слегка приподнялись.       И он рассказывает. О том, что теперь живет во Втором вместе со своей семьей, что помог матери открыть ателье, а младшим — возобновить учебу. Малышка Пози теперь, в отличие от мальчишек Хоторнов, которые уже были в школе раньше, впервые переступила порог учебного заведения. Поначалу она вместе с детьми, примерно одного с ней возраста, играла и постепенно обучалась азам, которые понадобятся позже, а затем начала настоящую учебу. Самое главное, что малышка находится под присмотром, ведь теперь все Хоторн имеют определенную занятость, постепенно придя в себя после тяжелого военного времени. А ее старшие братья уже задумываются о будущей карьере после окончания школы и присматриваются к разным профессиям, проходя недолгие стажировки во внеучебное время, чтобы помочь себе определиться. В любом случае, у них еще несколько лет, чтобы определиться. А вот Гейл служит новому государству: сначала был офицером, а потом, как и писала Эффи, занял пост чиновника во Втором.       — Сейчас у меня небольшой отпуск, одну свободную неделю я провел там, а потом подумал, что можно и вас проведать. Мама и младшие уговорили меня взять билет на самое ближайшее время и поехать сюда. Они хорошо справляются без меня, поэтому я все же решился, — улыбаясь, говорит Гейл, который выглядит более расслабленным, нежели когда только подошел ко мне. — Расскажешь, как вы? — осторожно спрашивает друг, оканчивая свой рассказ и видя мою неторопливость в плане продолжения беседы.       — Принести еще чаю, Китнисс? — неожиданно возникает рядом со мной Грейс и мягко улыбается мне, а затем Гейлу. — Может быть, и вам, сэр? — кажется, ее щеки слегка краснеют не только от того, что она сразу не предложила напиток нам обоим.       — Да, было бы здорово, мисс, — он пытается скрыть свой интерес в молодой особе, но это у него не особенно выходит, но, возможно, это только я вижу, потому что хорошо его знаю. — Спасибо, — добавляет он, заставляя ее лишний раз обернуться во время возвращения к прилавку.       — Осторожнее, Гейл, — с легкой усмешкой говорю я, предупреждая его не смущать слишком сильно и не обижать девушку.       — А… Что ты сказала? — он вновь поворачивается ко мне и сам улыбается от того, как нелепо вдруг начал себя вести, словно мальчишка; и я вдруг понимаю, что он действительно всего лишь мальчишка, несмотря на те маленькие морщинки и лишние годы, которые остались как отпечаток после войны. — Она… красивая.       — Когда ты стал таким неуверенным? — спрашиваю я. — Позови ее куда-нибудь вечером. Тебе ли не знать, что жизнь всего одна и упускать шанс — плохая идея, — продолжаю я, глядя на сомнение в его глазах, сменяющееся пониманием. — Только будь с ней аккуратен, она тоже… война и у нее забрала близких, — почти шепчу я, а затем возвращаюсь к оставшейся сырной булочке, явно расслабившись в его обществе.       — Да? Да. Спасибо, Китнисс, — он выдыхает, поглядывая на девушку, но потом переводит взгляд на меня. — Так как вы тут живете? Уиллоу в порядке? — снова возвращает он нас в русло разговора.       — С Уиллоу все замечательно. Она часто бывает в это время с Хеймитчем, чтобы Пит мог спокойно заниматься делами в пекарне, а я — охотиться и проводить занятия у школьников, даже бывать с ними в лесу и на Луговине.       Я начинаю рассказывать, не забыв упомянуть, как именно проходят мои так называемые уроки, как мы с Питом пришли к тому, что необходимо снова построить пекарню, как происходило ее восстановление, как Хеймитч любит проводить время с нашей дочерью, хоть и скрывает это, как он завел себе гусей и теперь часто проводит с ними время на участке рядом со своим домом, как быстро растет Уиллоу и уже почти научилась говорить. Стараюсь поведать Гейлу обо всем, что случилось, пока мы не виделись. А Грейс тем временем приносит наш чай и оставляет на столике, вновь благодарно забирая деньги за напиток и чаевые.       — Гейл? — слышу я удивленный голос Пита, который уже вышел из кухни и своими слегка тяжелыми шагами начал подходить к нам. — Что привело в Двенадцатый? — сразу спрашивает, снимая фартук и присаживаясь на последний свободный стул за столиком рядом со мной.       — Отпуск, — легко отвечает он, показывая, что нет места той борьбы, которая была между ними из-за меня. — Решил проведать вас и извиниться хотел, чтобы конфликт окончить, — объясняет он, глядя на нас, пока я мягко кладу свою ладонь на руки Пита, лежащие на деревянной поверхности стола, и мое кольцо вдруг начинает сверкать из-за падающих лучей солнца.       — Вы женаты? — удивленно спрашивает Гейл, но в его голосе чувствуется радость за нас.       — Да, — отвечаем мы с Питом, обменявшись смущенными взглядами, потому что для старых знакомых это действительно большая новость, хотя для нас это — довольно очевидный и даже обычный факт, ведь мы пришли к этому не сразу, к тому же все случилось довольно логично.       Мы вместе укладываем тесто, посыпанное молотыми орехами, на круглую подставку и цепляем ее специально заготовленными щипцами. Мы вместе садимся напротив зажженного камина и начинаем поджаривать наш хлебец прямо на огне, как и принято в нашем Дистрикте. Мы вместе. Шелковое персиковое платье с длинными рукавами и вырезом — лучшее творение Цинны для данного случая, и оно даже не мнется, когда я усаживаюсь на ковер. Пит же облачен в светло-голубую рубашку, рукава которой он закатал, чтобы удобнее замешать тесто, и льняные светлые брюки.       Пока меня одолевают воспоминания, Пит рассказывает о нашем обряде, упуская некоторые интимные детали, и о походе в мэрию на следующий день после него, чтобы узаконить наш брак. Мы шли к этому не очень долго, но казалось, прошла целая вечность до того момента, как мы поженились. Я безмерно рада тому, что это случилось в нужное время, хотя и, возможно, не очень правильное для этого, ведь после войны на тот момент прошло не очень много времени. У меня все еще свежи воспоминания о том, как трогательно прошел обряд, и это действительно греет мою душу.       — Когда я только увидел тебя, я подумал, что это невозможно — так восхищаться чьей-то красотой. Хотя я и мало знал о настоящей красоте в пять лет, но уже тогда понимал, что именно ты являешься ее олицетворением. Но больше всего меня поразил твой волшебный голос, от которого даже птицы замолкали. Он окончательно пленил меня. Тогда я понял, что должен жениться на тебе, — он отламывает кусочек хлебца с хрустящей корочкой и делит его напополам. — Я помню, как каждый день тайно провожал тебя из школы, а дома снова и снова рисовал твои портреты. Помню, как впервые увидел страх и боль на твоём лице, когда ты стояла в толпе рядом с шахтой. Помню, как ты лежала под яблоней возле пекарни, изможденная, уставшая, готовая принять смерть. Я так хотел помочь тебе, что даже не почувствовал боли, когда мать ударила меня за подгорелый хлеб, который в итоге я отдал тебе, — после этих слов он замолкает, погрязнув в воспоминаниях.       Я не могу и слова связать, все смотрю на него. В голове все ещё звучит его взволнованный голос. И все это…       — А потом ты защищала меня на Играх. И даже тот факт, что ты притворялась, будто любишь меня, не так много значит, по сравнению с тем, что ты в итоге спасла меня…       — Ты лишился ноги из-за меня, — не могу смолчать я.       — Я остался живым — вот, что главное. И я благодарен тебе, — он протягивает мне кусочек хлебца и скармливает, пока сам съедает свой кусочек. — И я все равно продолжал любить тебя, даже когда ты меня совсем не любила. И согласился остаться твоим другом после того, как мы переспали. Просто потому, что это был единственный вариант быть с тобой рядом.       Моя рука тянется к бокалу, и я делаю лишь один единственный глоток, чтобы решиться заговорить с Питом начистоту.       — Ты всегда был дорог мне. Но я не знала, как это — любить кого-то еще, кроме моей сестры. Я и понятия не имела, что это вообще возможно, — прикрыв глаза, чувствую, как Пит касается ладонью моих распущенных волос.       — А знаешь, что было потом? Отчаяние. Потому что я узнал, что ты ждешь ребенка, и не мог ничего сделать, чтобы уберечь тебя от участия в бойне, — он зажмуривает глаза на секунду, и я сжимаю его руку.       — Забудем об этом, Пит. Я рядом. С Уиллоу все в порядке. Мы совершаем наш обряд, — пытаюсь вернуть Пита в себя. — Я так… дорожу тобой, — тихо говорю я, запинаясь.       Это намного тяжелее, чем мы думали. Вспоминать о не таком далеком прошлом так больно, словно из груди торчит кол, и его кто-то начинает крутить, не вытаскивая.       — Я, Пит Мелларк, клянусь любить тебя и беречь, что бы ни случилось, — вдруг начинает говорить Пит и прерывается на секунду, чтобы поцеловать мою ладонь. — Клянусь быть всегда рядом, поддерживать и уважать тебя и твое мнение. Клянусь быть тебе верным другом и влюбленным мужем. И пусть пылающий огонь и поджарый хлебец будут свидетелями моих клятв.       Я помню каждое его слово, а еще люблю перечитывать его клятву, которую он записал заранее на листе бумаге. Теперь этот лист немного истерся, чуть пожелтел, даже слегка размяк от того, как часто я достаю его из Книги памяти и перечитываю. Снова и снова.       — Я рад за вас, ребята, — так просто произносит Гейл, впервые за долгое время лучезарно улыбаясь и даже чуть прикрывая глаза, кивая несколько раз собственным мыслям, когда я вновь перевожу взгляд со своего старого друга на Пита, явно думающего о том же, о чем и я. — Они бы гордились вами обоими. Моя мама часто это говорит и, уверен, ваши родители сказали бы вам тоже самое, — он, словно взяв на себя обязательства старшего брата, делится с нами этими важными словами, и мы все чувствуем тоску по тому, чего никогда не вернуть. Сломленные дети, которым пришлось слишком быстро повзрослеть.

***

      Вечером мы все собираемся на кухне, за высоким столом, ужинаем и продолжаем разговаривать о самых обыкновенных вещах, стараясь если не избавиться от пропасти между мной и Гейлом, то хотя бы уменьшить ее. Пит старается беседовать с нами, но немного неуверенно держится рядом с моим старым другом, будто опасаясь такой резкой смены нашего отношения друг к другу. Но волноваться не о чем: мы оба пережили период, когда была злость и присутствовало полное непонимание. Скорее всего, дружбы, какая у нас была раньше, больше не будет никогда, но терять еще одного человека, когда погибло столько близких людей, очень тяжело, учитывая, что этот самый человек жив и готов к возобновлению общения. Наверное, это правильно. В нашем случае действительно нельзя так просто разрывать все связи, нам всем нужна поддержка, и даже Гейлу.       Хеймитч, держа на руках Уиллоу и ее любимую игрушку, когда-то принадлежавшую моей сестре, садится с нами за стол и достает из кармана своего потертого синего халата распечатанный конверт. Передает его Питу и предлагает прочесть.       — Это от Энни, — поясняет бывший ментор.       Пит достает из плотного конверта листок и, пробежавшись глазами по ровным строчкам, просвечивающим с другой стороны, начинает читать вслух. Гейл, помыв за собой тарелку, возвращается за стол и внимательно слушает, как и мы все, наблюдая за мягким выражением лица моего мужа.       «Китнисс, Пит и Хеймитч,       Пишу вам из далекого Четвёртого дистрикта, где теперь единственным волнением является волнение моря. Бирюзовые волны бьются друг о друга и накатывают на берег, откуда открывается прекрасный вид не только на морскую рябь, но и на горы, возвышающиеся на том берегу. Сейчас здесь хорошо, как никогда.       Мы с Финником-младшим любим бывать здесь после обеда, когда яркое солнце греет нас и приносит хорошее настроение».       Хеймитч достает из конверта фотокарточку и кладет ее на стол.       — Она назвала сына Финником-младшим… — шепчу я, рассматривая карточку.       На ней изображен пухлый малыш, удивительно похожий на своего отца. Его бирюзовые глаза смотрят прямо на меня и улыбаются. Наверное, Энни находит в нем свое успокоение и свое горе одновременно.       — Повезло мальчишке. На Одейра жутко похож, — по-доброму усмехается Хеймитч, крепко прижимая к себе заинтересованную малышку.       — Он и есть Одейр, — отвечает Пит, пожимая плечами.       — Надеюсь, у нее и вправду все хорошо, иначе — бедный ребенок, — вдруг задумчиво произносит Гейл и делает глоток чая, а затем просит продолжить чтение письма.       Я огибаю стол и встаю по левую сторону от Пита, внимательно вслушиваясь в его слова.       «Теперь спокойствие царит во всем Панеме. Благодаря вам. Мы больше можем не беспокоиться о своих близких. Сейчас время наладить свою жизнь и посвятить ее действительно важным вещам.       Я надеюсь, что вы все в порядке. Вы должны пережить это, справиться с горем, хоть это и бывает нелегко. Особенно сейчас. Но у вас должно все получиться.       Если вы вдруг захотите освежить свои мысли и немного отвлечься, мы с Финником-младшим ждем вас в Четвертом. Приезжайте в любое время, я буду очень рада!

Желаю вам счастья, Энни Одейр»

      Пит внимательно рассматривает карточку, отложив письмо в сторону, и поглаживает пальцами образ малыша. На лице моего мужа светлая грусть, которую ощущаю и я, видя эту маленькую копию Финника. Энни осталась с этой болью навсегда один на один, и с каждым годом боль будет только усиливаться, потому что Финник-младший все больше будет походить на своего отца. Энни странная. От ее письма веет лишь спокойствием и смирением. Наверное, с ней работают психиатры, иначе она бы сошла с ума уже давно.       Образ малыша Энни и Финника теперь найдет место в нашей с Питом Книге памяти.       — Славный малый. Жаль, мама его не совсем в себе, да и отца нет, — хмыкает Хеймитч, а я лишь закатываю глаза на его грубые слова и вижу такое же недоумение на лицах Гейла и Пита.       Ментор разламывает печенье на мелкие кусочки и кормит ими Уиллоу, сидящую у него на коленях. Она помогает ему своими ручками и тщательно разжевывает каждый частичку, радостно принимая следующий. Печенье Пита — ее любимая сладость. После того, как она их съест, даже спит лучше и сразу успокаивается, если капризничала до этого. А Хеймитч и рад постоянно баловать ее, лишь бы она улыбалась.       — О, мне уже пора, — вдруг произносит Гейл, глядя на циферблат наручных часов, и быстро допивает свой чай. — Я постараюсь не шуметь, если вернусь слишком поздно, знаю, ребенка укладывать тяжело, — произносит он, заправляя края своей рубашки снова в штаны и быстро перемещаясь в прихожую.       — Эй, куда это ты поскакал? — опережает нас Хеймитч, когда Пит забирает у него из рук Уиллоу.       — У меня… свидание? Что-то вроде свидания, — неуверенно говорит он, набрасывая свою куртку на плечи и обуваясь.       — Когда ты успел кого-то подцепить, Хоторн? — спрашивает ментор, но я не даю ему получить ответ, перебивая.       — Будь с ней осторожен. Я имею в виду, ласков, — предупреждаю я вновь, получая от немного покрасневшего парня кивок.       — Удачи, Гейл, — со смешком желает Пит и пожимает ему руку на прощанье.       Когда он уходит, Хеймитч все не утихает и продолжает спрашивать у нас, с кем он пошел и почему мы знаем это, а он нет. Я выдаю ему только имя девушки, но умалчиваю о том, как они познакомились и как тайком успели поцеловаться на заднем дворе пекарни, слишком быстро, но так отчаянно, будто они искали именно друг друга всю жизнь. Гейл заслуживает доли отвлеченности от насущных проблем и воспоминаний, к тому же сейчас, когда нашего конфликта больше не существует, но сложится ли все надолго или это будет лишь короткое утешение — никто не знает. Я знаю, что они оба поступают так, как велит им сердце, — и это для них сейчас хороший вариант.       — Папа, я хочу спать, — усталый голос нашей дочери, находящейся в объятиях Пита, отрывает нас от воспоминаний.       — Да и мне домой пора, ребятки, — говорит Хеймитч и обнимает нас по очереди, желая спокойной ночи, как он часто делает в последнее время. — Спасибо за ужин, Китнисс, — благодарит он перед уходом.       — До завтра, Хеймитч, — успеваю сказать ему перед тем, как он закрывает за собой дверь.       Дома снова становится удивительно тихо. Пит выглядит замученным после довольно тяжелого рабочего дня, да еще и полного неожиданными разговорами с нежданным гостем. Я аккуратно забираю Уиллоу из его рук, целуя ее в щеку, а затем мягко касаюсь губ Пит, предлагая ему лечь спать, пока я буду укладывать малышку. Еще не слишком поздно, но день из-за всех событий кажется очень длинным.       Мы расходимся на втором этаже по разным комнатам, и я оказываюсь в детской. Дочка, весь вечер не выпускавшая из рук любимого плюшевого медведя, опускает его в свою кроватку, и вдруг крепко обнимает меня.       — Я лю-лю тебя. И папочку я лю-лю, — ее нежный голос, такой сладкий и честный, окутывает пространство вокруг нас, когда мы стоим вдвоем в полутемной комнате, не желая разрывать объятия.       — Мы тоже любим тебя, крошка, — слышу я тихие слова Пита, который стоит в проходе и не решается нарушить наше с ней единение, но, замечая мой взгляд, все-таки оказывается рядом со мной.       — Да, мы любим тебя очень сильно. До луны и обратно, милая.       Усталый, но очень счастливый, Пит обвивает мою талию со спины одной рукой, а другую — кладет на спинку малышки, еще совсем маленькой, но уже имеющей в себе неизмеримую любовь к нам, ее родителям, и Хеймитчу, ее наставнику. Она еще не видела зла, но была свидетелем нашего горя, хотя и вряд ли вспомнит об этом в будущем, разве что будет ощущать это в себе. Она появилась в самое тяжелое время и стала спасением и двигателем для нас всех. Ради нее этот мир. Ради нее и других детей, которые теперь никогда не почувствуют тот животный страх во время выборки на Жатве или во время смерти ребенка из твоего Дистрикта на Голодных Играх. И никогда не окажутся на этих безжалостных боях.       Свободный мир стоил того, чтобы за него бороться.