In The Open Sea

      В дверь раздается стук, и я непроизвольно вздрагиваю, пугаясь. Пит касается своими губами моего виска и идёт открывать дверь, пока я продолжаю кормить Уиллоу. Он обменивается с незнакомцем парой слов, а затем возвращается ко мне, держа в руках конверт.       — Не прошло и недели, как Эффи решила снова нам написать, — удивляюсь я, когда Пит зачитывает имя отправителя на обороте и осторожно вскрывает конверт канцелярским ножичком, стараясь не повредить сложенный вдвое лист, лежащий внутри.       «Дорогие мои Победители,       Случилось столько всего, что было спрятано от ваших глаз. Я пишу вам для того, чтобы рассказать правду, которую вы ещё не слышали. Скорее всего, это уже совершенно неважно, но я хочу, чтобы вы узнали это».       Мы сидим на кухне за высоким столом, из небольших подвесных светильников льётся тёплый, приглушённый свет, а за окном мы наблюдаем закатное солнце, отправляющее свои последние лучи через окно в наш дом. Я покачиваю колыбель, в которой засыпает Уиллоу, а Пит, крепко сжав мою свободную руку, тихо читает послание Эффи, своим голосом убаюкивая нашу малышку.       «Пожалуй, начну я с того, кто был двойным агентом в этом восстании. Плутарх Хевенсби успешно выполнил свою главную миссию — избавился от Альмы Койн. С самого начала он задумывал это, зная, какой жестокой была эта женщина. Он всегда был намного умнее, чем казался на первый взгляд (ты, Китнисс, безусловно понимаешь, что я имею в виду). Плутарх долго и плодотворно вёл переговоры с Альмой ещё до начала восстания, а затем был её правой рукой. Он соглашался с каждым её предложением, будь то съемка агитролика или проведение 76-х Игр — он был всегда на её стороне. Но это и сыграло с женщиной злую шутку. Чем больше она чувствовала поддержку Плутарха, тем сильнее она чувствовала свою власть и превосходство над другими и тем изощреннее были её планы. Плутарх вёл её к этому не спеша, постепенно показывая всем её истинное лицо. Особенно тебе, Китнисс. Плутарх хотел, чтобы ты поняла, что со вступлением Альмы Койн на пост президента ничего не изменится. И ему это удалось. Он твоими руками свёл эту бесчувственную женщину в могилу.       Если говорить о самой Альме Койн, то после смерти своей семьи она стала жестокой женщиной, не способной сочувствовать. Предателей она рядом с собой не держала — все они всегда умирали (Плутарху повезло, что его планы остались нераскрытыми). Вы, Пит и Китнисс, были ей нужны только для того, чтобы народ начал ей верить. А когда все было сделано, то… Знаете, Плутарх говорил, она была расстроена тем, что от тебя, Китнисс, не удалось избавиться, как планировалось избавиться от Пита. Уиллоу спасла тебя от участия в войне и от смерти. К тому же ей совершенно было плевать и на беженцев Двенадцатого, и на капитолийских детей, которые получили бомбы на площади… В общем, Койн заслужила этот выстрел, да вы и сами, я уверена, это понимаете».       — Это по её вине умерли мои мать и сестра. Она не могла оставаться живой после этого, — такие слова даются мне с трудом, я никогда не свыкнусь со смертью своей семьи, поэтому сейчас еле сдерживаю слезы и вой, раздающийся внутри меня.       — Я с тобой, Китнисс, — он часто произносит эту фразу, и это помогает мне понять, что я теперь никогда не буду одна. — Иди ко мне.       Он раскрывает руки, и я, взглянув на уснувшую Уиллоу, отпускаю колыбель и поддаюсь вперёд, прямо в его объятия. Пит тянет меня ближе и усаживает к себе на колени, позволяя мне уткнуться лицом в его шею и полностью прижаться всем телом. Тем временем он продолжает зачитывать вслух письмо Эффи.       «Пару дней назад на срочном голосовании президентом избрали Пэйлор — ту женщину из Восьмого. Она уж точно не похожа ни на Сноу, ни на Койн, думаю, с Пэйлор Панем действительно должен начать процветать. Плутарх занял пост министра связи, а Гейл отправился во Второй, чтобы занять пост чиновника».       — Гейл теперь важная персона. После того, как вывел боевой отряд к площади, уж точно, — говорю я, понимая, что сказанное мной «прощай» помогло нашим путям разойтись; Пит заметно напрягается и сжимает свою ладонь на моей талии, я тут же ретируюсь. — Он остался в прошлом, Пит. Не знаю, удастся ли нам когда-нибудь ещё встретиться.       — Я сожалею, ты потеряла друга, — Пит поглаживает мою спину и касается губами моего плеча, действительно испытывая сочувствие по отношению ко мне.       — У меня есть ты, — я поглаживаю его шею, когда он удивлённо смотрит в мои глаза.       — Так, значит, я теперь твой друг? — в его голубых глазах мелькает сомнение и появляется печаль, когда я осознаю, что он неправильно меня понял.       — Ты — моя семья, Пит, — он все ещё недоверчиво смотрит на меня, но я готова вновь и вновь повторять эти слова, пока он не поверит мне. — Я хочу выйти за тебя замуж, — признаюсь я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.       — Когда власть установится, думаю, мы сможем сделать все по закону, — ещё ошеломлённый Пит отвечает мне, поглаживая меня через ткань кофты. — Сейчас мы можем совершить традиционный обряд, — предлагает он мне, но, кажется, сейчас не время для таких событий, и Пит мгновенно понимает это, вглядевшись в мои глаза. — Я имел в виду не прямо сейчас, скорее, в любой другой день или месяц… Или год, — он чуть улыбается мне, и я еле заметно киваю, снова прижимаясь к нему и радуясь его проницательности и глубоким чувствам ко мне.       — Продолжай, — кивнув на письмо в его руке, говорю я и слышу следом его голос.       «После пережитой нами всеми тирании Сноу больше нам бояться нечего. Сейчас власть находится в руках весьма достойных людей, которые к тому же справедливы и полны надежды на лучшее. Как и мы с вами, не правда ли?       Я надеюсь, что вы сможете пережить весь этот ужас. По крайней мере, вам есть, ради кого постараться справиться со всеми душевными переживаниями. Уиллоу — ваше будущее. И я обещаю, что ещё ни раз приеду к вам, чтобы повидаться с этой прелестной крошкой. А пока расцелуйте эту сладкую тыковку как следует за меня. И не позволяйте Хеймитчу выпивать слишком много, ему тоже нужны забота и поддержка.       Если вам будет нужно что-нибудь, то обязательно напишите мне или позвоните, когда связь в дистриктах наладят. Не забывайте меня, совсем скоро я постараюсь навестить вас.       

Целую и обнимаю, Эффи Тринкет»

      Ещё несколько минут мы сидим в тишине после окончания письма. Пит обнимает меня, отложив исписанный аккуратным почерком листок, и гладит по голове. Несколько слезинок все же выкатились из моих глаз, но Пит осторожно стёр их с моих щёк своей рукой.       — Думаю, теперь вопросов осталось меньше. Хотя все эти правительственные дела меня, если честно, мало волнуют, — признаётся Пит, не переставая обнимать меня, и его горячее дыхание касается моей шеи. — Как насчёт куропатки на ужин? — шепчет он мне на ухо, и я лишь согласно киваю.       — Нужно будет позвать Хеймитча, — и тогда соглашается уже Пит, выпуская меня из объятий.       Пит принимается за готовку мяса, а я тем временем очищаю несколько клубней картофеля, чтобы запечь его вместе с куропаткой. Мы вместе готовим наш ужин, и мне безумно это нравится. Так ведь и должно быть в семье? Не знаю даже, когда Пит научился так ловко управляться с мясом, но у него выходит очень даже неплохо, но я заканчиваю нарезать картофель на дольки быстрее, чем Пит заканчивает приправлять куропатку. Пока наше основное блюдо запекается в духовке, мы нарезаем свежий хлеб, ранее испечённый Питом, и кладём его в плетёную корзинку.       Меня настигают раздирающие мысли о том, что мы не можем так спокойно готовить еду, а потом наслаждаться ею, когда ещё теплы воспоминания о нашем бесконечном голоде. Тогда я оставляю дом и иду в сторону леса, практически сбегаю, слыша позади взволнованный голос Пита. Я не могу так. Не могу чувствовать себя хорошо, когда знаю, что раны в моей душе ещё не зажили. Слишком рано для того, чтобы жить нормальной жизнью.       Срываясь на бег, я устремляюсь вперёд и оказываюсь на Луговине. Я еле дышу, когда понимаю, что здесь больше не растёт трава, а в разрытых землях погребены тела тех, кто погиб при бомбежке Дистрикта. Братская могила. Я сижу рядом, касаясь дрожащими пальцами кусочков земли. Люди, присланные в Двенадцатый для восстановления города, первым делом перенесли все тела сюда и закопали. Это сделали задолго до того, как нас вернули на родину. Так рассказывал Хеймитч, услышавший это от Плутарха.       Моей спины касается что-то тёплое и мягкое, и я медленно поворачиваю голову. Весь в пыли и грязи до такой степени, что его рыжей шерсти почти и не видно, Лютик трется о мою спину и начинает мурлыкать.       — Ищешь Прим? — кажется, её имя, произнести которое далось мне с трудом, заставляет его мяукать и мурлыкать сильнее. — Её больше нет, уходи, — я поднимаюсь на ноги и иду обратно, но Лютик преследует меня. — Убирайся! Прочь отсюда! — кричу я, пытаясь отвязаться от этого глупого комка шерсти и утирая слезы.       Я часто дышу, но все же решаю взять себя в руки и вернуться домой. Пит наверняка волнуется за меня, он всегда переживает за меня. Теперь, проходя мимо разрушенных домов на самой окраине дистрикта, я вижу человеческие кости и черепа — спустя долгие минуты я понимаю, что это лишь видения. Но я отчётливо представляю их. Я видела, когда мы были здесь с Питом и съёмочной группой. Я все еще помню. Я будто вновь чувствую их хруст под своими ногами. Когда я закрываю глаза, то становится ещё хуже.       Смотрю только вперёд, содрогаясь всякий раз, когда вновь ощущаю под своими ногами кости, но это лишь мои выдумки. Их нет на самом деле. Людей в Дистрикте не так много, но если они попадаются на дороге, то обязательно останавливаются и смотрят на меня, говорят мне что-то вслед. Я слишком поглощена мыслями, чтобы ответить этим людям хоть что-нибудь, и мне становится легче, когда я оказываюсь в бывшей Деревне Победителей.       Когда я подхожу ближе к дому, то замечаю выглядывающего в окно Пита, который, завидев меня, выбегает на улицу. Он тут же заключает меня в объятия, а затем обхватывает мое лицо своими большими ладонями и внимательно смотрит в мои глаза.       — Уиллоу с Хеймитчем? — спрашиваю я, не двигаясь с места.       — Она спит, но Хеймитч сейчас приглядывает за ней, — отвечает он и прижимается своими тёплыми влажными губами к моим, одаривая меня успокаивающим поцелуем.       — Я была на… — шепчу я сквозь слезы, когда наш поцелуй прекращается, — на Луговине. Теперь там совсем нет травы, одна земля, под которой скрыты кости, — мои ладони сжимают его свитер, когда Пит буквально ловит каждое мое слово.       — Я знаю, я тоже успел побывать там, — грустно говорит он мне, наверняка думая сейчас о своей погибшей семье, которая тоже захоронена в братской могиле. — Пойдем в дом, ты продрогла, — он растирает мои плечи и затягивает внутрь. — Кажется, у тебя появился хвостик, — шепчет мне Пит, глядя куда-то позади меня.       У меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю, что он уже говорил мне это, и в голове сразу начинает возникать образ Руты. Пит, осознав, что допустил досадную оплошность, сразу же обнимает меня, заметив замешательство в моих глазах. Я глубоко вздыхаю, и мне становится лучше, тогда я чуть киваю Питу и, наконец, оборачиваюсь. Лютик проходит в дом и принимается тереться о ноги Пита, который мгновенно подхватывает его на руки.       — Он вернулся сам, — тихо говорю я, поражённая тем, сколько Лютику пришлось пережить, прежде чем он добрался до Двенадцатого.       — Пожалуй, я помою его, — Пит чуть улыбается мне.       — Ты предлагаешь оставить его у нас? — я свожу брови на переносице, и Пит удивлённо смотрит на меня.       — Конечно, не выбрасывать же его на улицу, — он чешет Лютика за ухом и утаскивает в ванную, оставляя меня стоять в прихожей.       Я слышу, как с кухни доносится низкий мягкий голос Хеймитча, что всегда бывает, когда он рассказывает сказки проснувшейся Уиллоу. Заворожённая смехом своей дочери, я не решаюсь разрушить эту атмосферу. Осторожно опускаюсь на кушетку и издали наблюдаю за тенью Хеймитча, мелькающую в проходе. Мои руки тянутся к выключателю, и свет мигом озаряет прихожую. Старые, потертые сапоги, в которых я убежала из дома, вновь вернулись на своё место рядом с обувью Пита и Хеймитча.       В воздухе витает невероятно приятный аромат запеченного мяса и соуса, которым Пит, видимо, полил картофель. Наверное, все уже успело приготовиться, но из духовки блюдо ещё не достали. Тень Хеймитча вдруг перемещается, и слышится, как бывший ментор ставит чайник на плиту и греет воду для чая.       Из ванной выбегает мокрый Лютик, мигом проносится по лестнице, ведущей на второй этаж, и скрывается во тьме коридора. Следом выходит Пит, раздосадованный тем, что кота не удалось вытереть и теперь по всему полу остались мокрые следы. Руки моего возлюбленного ещё влажные, а рукава свитера закатаны, лицо выражает грусть, когда его взгляд сталкивается с моим. Он подаёт мне руку и, когда я поднимаюсь с кушетки, приобнимает за талию, уводя меня в кухню.       — Дались Эффи эти письма, — возмущается Хеймитч, — будто нам действительно есть дело до этой правды, — он продолжает бормотать и трясти погремушку над Уиллоу, а затем отдаёт игрушку малышке, которая сама пытается удержать её в руке и греметь ею.       — Эффи просто нужно было кому-то рассказать это, поделиться, — говорит Пит и берет Уиллоу на руки, помогая малышке справиться с погремушкой.       Все внимание Пита теперь обращено к Уиллоу, которая размахивает своими ручками, занятыми игрушкой, и радуется, что оказалась в руках своего отца. Он прижимает её спинкой к себе и, чуть склонив голову, наблюдает за её счастливым лицом. «Все было сделано ради этого. Все ради неё», — проносится в моей голове, заставляя сердце забиться чаще, когда я наблюдаю за Уиллоу и Питом, заботливо держащим её в своих руках. Он еле заметно касается губами её головы всякий раз, когда слышит её смех.       Пока Пит слишком поглощён подобным общением с Уиллоу, я решаю, что неплохо было бы наполнить наши пустые тарелки едой и наконец поужинать. Хеймитч помогает мне расставить посуду и наполняет кружки горячим мятным чаем, запах которого, полагаю, теперь чувствуется во всем доме. Аромат приготовленного Питом блюда заставляет наши животы заурчать.       — Пит, садись за стол, — отвлекаю я его, и он нехотя возвращает малышку в колыбель, успевая запечатлеть поцелуй на её щеке.       Хеймитч, сложивший свои ноги на свободный соседний стул, включает телевизор, как обычно делает это в нашем доме. Проекция передаёт четкое изображение того, что сейчас происходит в кабинете нового президента. Улыбчивая женщина зачитывает новые положения закона о правах человека, а также перечень своих обязанностей и полномочий в качестве президента Панема. Хеймитч внимательно наблюдает за Пейлор, а затем хмыкает, словно начал понимать, что она действительно может сделать нас и нашу страну лучше.       Сидя напротив меня, Пит не сводит с меня глаз, пока поглощает пишу, и не отпускает моей руки, боясь вновь упустить, вновь потерять. То, как он гладит мою руку, Хеймитчу явно не нравится. Ментор морщится и закатывает глаза, но стоит мне посмотреть на него угрожающим взглядом, он отворачивается от нас. Наши ласки иногда раздражают его, слишком они ему пресытились. Но я больше не могу упустить возможность лишний раз обнять и поцеловать Пита, когда помню, что раньше такие объятия могли в любой момент стать последними. Теперь я ещё больше ценю это. Ценю то, что мы можем быть вместе и не бояться потерять друг друга.       Мы не торопимся с едой, наслаждаемся каждым кусочком. Оставшеюся часть блюда я накрываю крышкой и помещаю в холодильник, зная, что завтра у нас на обед будет куропатка с картофелем. Хеймитч ещё недолго следит за Уиллоу и позже даже качает её на руках, пока мы с Питом убираем со стола. Малышка — настоящая любимица бывшего ментора. Чего только стоит его частичный отказ от алкоголя ради того, чтобы видеться с моей дочерью! Когда она начинает капризничать, у него отлично выходит успокоить её. Уиллоу начинает дремать, и я перенимаю её у Хеймитча, чтобы отпустить его домой, иначе он может так и остаться с крохой до самого утра.       Я устраиваюсь на диване и закутываюсь в мягкий плед, стараясь не разбудить малышку. Из затопленного камина так и рвутся наружу языки пламени, не давая нашему дому растерять тепло. Огонь в камине успокаивает, и я ещё больше расслабляюсь, склоняя свою голову. Глаза слипаются, но я боюсь уснуть, зная, что меня снова ждёт ночь, полная кошмаров, особенно после посещения братской могилы.       — Она совсем устала, — шепчет Пит и осторожно поглаживает головку малышки, которая прижалась к моей груди и начала тихонько сопеть. — И ты тоже, — он завлекает меня в свои объятия и целует в висок.       — Я не устала, — я не могла устать, потому что сделала недостаточно для этого. — Когда нам станет легче? — спрашиваю я, заглядывая прямо в голубые глаза моего собеседника, который лишь грустно пожимает плечами.       — Что ты чувствуешь? — его пальцы еле заметно сжимают мою рубашку, когда он задаёт этот вопрос.       — Боль, — просто отвечаю я. — Ты тоже?       — Да, прямо вот здесь, — он касается ладонью своей груди, — будто все сдавило тисками.       Мы оба знаем, что все это время мы держимся ради Уиллоу. Мы пытаемся жить дальше, пытаемся бороться с душевными муками. Нам нельзя опускать руки, иначе мы потеряем не только самих себя, но и Уиллоу, которая совсем не заслужила быть одинокой и ненужной. Ребёнку нужна семья, нужна забота и любовь, которая, кажется, ещё сильнее причиняет боль, потому что заставляет бояться потерять того, кого любишь.       — Пойдем наверх, Китнисс, — он касается своими губами моих волос, оставляя поцелуй на макушке, и выпускает из объятий.

***

      От кошмара я просыпаюсь с очередными криками, которые поначалу не принимаю за свои. Питу еле удаётся успокоить меня и уложить обратно спать, но заснуть вновь так и не получается, потому что просыпается Уиллоу и заходится громким плачем. Пит поднимается сам и быстро пристёгивает свой протез, который ему с каждым днём все больше и больше натирает. Но он все равно оставляет меня в постели, чтобы не тревожить лишний раз, и сам меняет памперсы Уиллоу, сам укачивает её и вновь возвращает в кроватку.       Когда он вновь забирается под одеяло, я не даю ему заснуть до тех пор, пока он не смажет свою ногу мазью. Протез стал ему маленьким: крепление теперь узко, ведь Пит явно набрал мышечную массу, а длина теперь недостаточна, потому что Пит за все то время, что прошло после наших первых Игр, успел подрасти на целый дюйм, а может и больше. С каждым днём он все заметнее хромает. И меня беспокоит это. Но уже следующим поездом в одной из посылок ему должен прийти новый протез, подходящий по всем параметрам. Ещё будучи в Капитолии, Эффи помогла Питу найти человека, который смог бы изготовить «новую ногу», ничуть не отличающуюся по качеству от «старой».       — Я могла бы найти тебе трость, если ты… — предлагаю я, когда Пит снова устраивается на постели.       — Нет, Китнисс. Со мной все в порядке, — резко отвечает он мне, откатываясь на постели поближе к краю и подальше от меня и отворачиваясь в другую сторону.       — Я просто хочу, чтобы ты чувствовал себя комфортно, — я разворачиваюсь к нему лицом и прижимаюсь к его сильной спине.       — Калека не может чувствовать себя комфортно, Китнисс, — он грустно усмехается, никак не реагируя на мои настойчивые объятия.       — Что ты себе надумал? — слишком громко спрашиваю я и приподнимаюсь, чтобы посмотреть, не проснулась ли Уиллоу. — Пит, ты же знаешь, что я люблю тебя, несмотря ни на что, — я нечасто говорю ему эти слова, но сейчас они крайне необходимы, чтобы он понял, что я ни за что его не покину и всегда буду стараться заботиться о нем, как и он обо мне.       — Я боюсь, что могу стать ненужным. Слишком часто это случалось. И я не могу усложнять жизнь тебе или Хеймитчу… — я крепче обнимаю его, не давая договорить.       — Глупости, Пит. После всего того, что мы пережили вместе, ты не имеешь права думать, что можешь стать ненужным мне, — говорю я, весьма поражённая своим же жестким голосом.       Не могу представить, почему он вдруг заговорил о том, что может усложнить мне жизнь и стать никчемным. Этого никогда не будет. Полагаю, Пит просто опасается, ведь в его семье было все не так гладко, как могло показаться сперва тем, кто не знал Мелларков. А ещё я сама давала ему множество поводов для сомнений. Что же творится в его душе? Столько раз он пережил предательство, столько раз он терпел враньё, даже мое, и при всём этом он ещё не растерял доверия к людям. Но теперь сомневается в самом себе.       — Извини, если я заставила тебя испытывать неуверенность в себе, — шепчу я, покрывая поцелуями его напряжённую спину. — Ты никогда не должен сомневаться в том, что нужен другим.       Пит, наконец, вновь поворачивается ко мне и позволяет мне положить голову на его грудь. Он гладит мою талию и поясницу, прижимая к своему горячему телу. От него исходит слишком много тепла, поэтому мне трудно заснуть, зная, что он тоже явно не спит.       — Ты любишь меня. Правда или неправда? — все ещё подпитываемый сомнением, спрашивает Пит.       — Правда, — приподнимаюсь, чтобы видеть его горящие голубые глаза, и касаюсь своими губами его мягких губ, готовых к поцелуям, и я бы продолжала целовать его и дальше, если бы Уиллоу не напомнила о себе. — Она, наверное, проголодалась, — краснея до корней волос, говорю я и выползаю из его объятий. — Тише, милая, — нежно воркую я, когда Уиллоу, ещё плачущая, оказывается в моих руках.       Как я и предполагала, малышка просто хотела получить свою ночную порцию грудного молока. Она начала успокаиваться, лишь когда я приспустила бретель своей майки. Уиллоу обхватила мою наполненную грудь своими маленькими ладошками и нашла ротиком сосок. Я опустилась в кресло, почувствовав, что моя спина вновь затекает, и продолжила осторожно поглаживать причмокивающую малышку, стараясь не отвлекать её.       Мой взгляд упал на часы, стоящие на тумбе, и я даже не удивилась, когда увидела время. Половина четвёртого. Именно в это время чаще всего и просыпается Уиллоу, чтобы насытиться молоком. Я чувствую себя немного подавлено из-за того, что мой сон никогда теперь не будет нормальным, в отличие от малышки Уиллоу, которая не увидит ужаснейших кошмаров, наполненных смертями.       Я оглядываюсь на Пита, надеясь заметить его участливый взгляд, но он уже успел задремать, обхватив руками свою подушку. Поэтому, как только Уиллоу полностью насыщается молоком, я аккуратно возвращаю её в кроватку, не забыв поцеловать, а сама укладываюсь рядом с Питом, поправляю на нем одеяло и обнимаю. Если он чувствует меня рядом, то спит намного спокойнее, только лишь иногда открывает глаза, чтобы увидеть меня, но тут же засыпает, понимая, что со мной все в порядке. Мне он необходим не меньше. Иногда одного его прикосновения достаточно, чтобы кошмары закончились, а иногда помогает его мягкий голос и крепкие объятия, которые буквально вытягивают меня из лап смерти.       Мы постараемся справиться со всем, что произошло в нашей жизни. Действительно постараемся, потому что все это будет не напрасно. Все, что мы делаем теперь, только ради Уиллоу. Потому что, как написала нам Эффи, Уиллоу — наше будущее. И мы должны позаботиться, чтобы это будущее было светлым. Лишь бы Пит всегда был рядом, тогда я смогу жить.       Спокойно проведённая ночь вдруг даёт мне глоток свежего воздуха, и я понимаю, как много я хочу сделать в ближайшее время. Кажется, пришла пора постепенно выбираться из нашей раковины. С самого утра из моей головы не выходят идеи о том, как бы мы могли помочь восстановиться Дистрикту. Поэтому в моих руках быстро оказываются блокнот, ручка и телефонная трубка. Несколько минут на то, чтобы все изложить на бумагу, — и вот я слышу долгие гудки, которые заставляют моей сердце забиться чаще.       Пит, смотря на меня полным удивления взглядом, нарезает свежий хлеб для нашего завтрака и следит за малышкой Уиллоу, которая сидит прямо на столе со своей любимой игрушкой и что-то лопочет. В голове проносится тысяча мыслей, когда я слышу мужской голос на другом проводе.       — Плутарх Хэвенсби, — представляется он, и в его голосе я не слышу прежней напыщенности. — Чем я могу помочь?       — Это Китнисс, Китнисс Эвердин, — прокашлявшись, говорю я.       — О, моя дорогая Сойка! Я и не надеялся в ближайшее время услышать тебя, — он не даёт мне возможности говорить о том, о чем я бы хотела, лишь расспрашивает о моем состоянии, о Пите, Хеймитче и моей дочке, о том, чем мы теперь заняты и что планируем делать — только тогда я, больше не сбитая с толку, начинаю говорить о целе своего звонка.       — Я хочу помочь в восстановлении Дистрикта-12, — заявляю я, слыша добрый смех по ту сторону провода.       — Снова добровольцем? — формально спрашивает он, и я киваю, но уже позже понимаю, что видеть он меня не может. — Я знал, что ты позвонишь, Китнисс. У нас уже утвердилась кандидатура на пост вашего мэра, он прибудет через пару дней в Двенадцатый. Я сообщу ему о твоём желании помочь, и, думаю, вы уже вместе решите все вопросы. Но в данный момент в перестройке дистриктов заняты только профессионалы, которые подготавливают почву, так сказать, строят фундамент, чтобы остальные работы шли легче и к ним подключались добровольцы, — на другом конце провода слышится шелест бумаг. — Это очень хорошо, что ты позвонила, милая. Если вы за то время, пока у вас нет мэра, организуете у себя группу добровольцев, будет замечательно, — говорит он мне, поглощённый собственными словами и впечатлений мои стремлением непосредственно поучаствовать в восстановлении.       — Мы постараемся что-нибудь придумать, Плутарх. И ещё кое-что… — я осторожно оглядываюсь на Пита, заметив его внимательный взгляд в мою сторону, и понимаю, что он ловит каждое сказанное мной слова, поэтому моя просьба к Плутарху от него не ускользнёт. — Пит хочет восстановить пекарню своих родителей и ему важно знать, имеет ли он право на прежнее место, потому что никаких документов не сохранилось, — с трудом говорю я, чувствуя жар на своей коже, словно языки пламени из недалекого прошлого коснулись меня. — Он хотел бы сделать все по закону, — говорю я, слыша вздох Плутарха.       — С этим будет посложнее, но я постараюсь найти все документы и переоформить прежнее место пекарни на Пита, чтобы никаких вопросов ни у кого уже не возникало, — я слышу, как его зовут, но он говорит подождать ещё минуту. — Я думаю, это будет подготовлено через месяц. Возможно, раньше, но я не могу определить точные сроки.       — Нас все устраивает, правда. Не важно, сколько потребуется на это времени, главное — результат, — не узнаю свой голос, который стал в один миг уверенным. — Спасибо, — напоследок говорю я.       — Звони по любому вопросу, Китнисс. Как только мэр будет в вашем дистрикте, я обязательно сообщу тебе. На связи, — последнее, что я от него слышу, а дальше — короткие гудки.       Я тяжело выдыхаю, понимая, что снова ввязываюсь в авантюру, но, по крайней мере, теперь я точно знаю, что это будет на благо.       — Пекарня, да? — шепчет Пит прямо рядом с моим ухом, и я вздрагиваю от того, как неожиданно он появился рядом. Я стала рассеянной.       — Мне кажется, ты хотел этого, Пит. А я хочу, чтобы ты был счастлив, — Пит подхватывает меня на руки, поднимая с пуфика, а затем садится на него и опускает меня на свои колени. — Если я сделала что-то не так, только скажи, — сомневаясь в своём решении, говорю я.       — Солнышко, ты знаешь меня даже лучше, чем я сам, — прикрыв глаза, я чувствую, как его большой палец поглаживает мою щеку.       Мысленно я уже представляю наши бесконечные дни, посвящённые восстановлению пекарни и ее обустройству. По крайней мере, это шаг к тому, чтобы не только успокоить все ещё ноющее от стольких потерь сердце, но и отдать честь тем, кого с нами больше нет, а именно: семье Пита. Я лишь хочу, чтобы ему больше никогда не пришлось испытывать столько горя, и постараюсь подарить спокойствие и любовь, которые так необходимы моему мальчику с хлебом, так крепко сжимающему меня в своих надежных руках.