Вместо пролога
10 февраля 2016 г., 08:11
Год 52-х Голодных Игр
Сегодня непонятно какой год непонятно какого летоисчисления. Я еду на самом быстром поезде в мире в какой-то непонятный Дистрикт. Хотя нет. Дистрикт я всё же знаю – это Двенадцатый, который ненужным пластом остался в багаже моих воспоминаний. По сути, он (багаж) не представляет собой ничего интересного, потому что там лишь тьма да пара-тройка убийств в придачу. Опять же, не совсем пара, но всё же убийств. Их, по меньшей мере, сорок семь, и в каждом из них виноват я. Думаете, я кровожадный маньяк и убийца? Отнюдь. Всего лишь ментор, Победитель, который по счастливой случайности выжил на Второй Квартальной Бойне и стал первым угольщиком, который вообще дожил до конца этого ада. По-другому Голодные Игры я назвать не могу. Чего только Жатва стоит. Вы когда-нибудь бывали на ней? А я бывал. Семнадцать раз как минимум, а как максимум – всю жизнь. Мать всегда приводила меня посмотреть, каково оно – стоять посреди кучки подростков и ждать, пока тебя заберут на самый быстрый поезд в мире. Признаю, поначалу мне было весело. А что? Сидишь себе на руках у матери и смотришь, как разукрашенные сопроводители вытягивают имена – сначала девочек, потом мальчиков, и никогда наоборот. «Это желание Президента, — говорила мать, – сначала распорядиться женскими душами, а потом уже переходить и к мужским». Сноу отличается этим – чрезмерной жестокостью и исключительно злыми помыслами в мозгах. Но вот сейчас я еду на свои третьи Голодные Игры, в которых первый раз мне предстоит быть ментором. Ха! В настоящий первый раз мне сделать этого не удалось – блеванул посреди Жатвы, потому что вспомнил, как год назад выбирали меня. Тогда пухлый сопровождающий вытянул моё имя и таким мерзким голосом, сладким, будто ему сахарный сироп в глотку подлили, сказал: «Хеймитч Эбернети!» Естественно, у матери случился шок. Она даже маленького Клема выпустила из рук, и тот, от неимения здравых мыслей (три года ему было), побежал за мной по всей площадке. Он-то подумал, что я ухожу от него навсегда, но я-то уходил на время и дал ему это понять, когда капитолийская стража преградила Клему путь. Он был такой славный! С немым вопросом на губах и торчавшими волосами. Мать в тот день так сильно опаздывала, что забыла его причесать. По природе семья Эбернети никогда не отличалась опрятностью, поэтому никто и не удивился даже, когда растрёпанный ребёнок побежал по коридору из сотни перепуганных детей. Тьфу! Была бы моя воля, я бы с удовольствием запретил размножение в дальних Дистриктах. К чему оно было, если каждый раз из года в год в возрасте двенадцати лет ты становился пешкой в руках Сноу и обязан был подчиняться всем его правилам? Правда, мне удалось их нарушить два года назад, но я жестоко поплатился за это. Так что… Какая-нибудь кастрация или стерилизация… Хотя это слишком жестоко. Какой-нибудь укол и всё! Прощайте, Голодные Игры, потому что участвовать будет некому. Конечно, останется вероятность того, что Дистрикты попросту вымрут, но тогда и Сноу придёт конец. А что? Это мысль. Надо бы предложить её на очередном заседании менторов. Поезд постепенно приближается. Горы Двенадцатого возрастают перед глазами, и я усиленно всматриваюсь в пейзаж – не могу поверить, что возвращаюсь сюда. Целый год я провёл в Капитолии. Ха! Целый грёбаный год, если быть точней. Мне поручили разработать какой-то там план по подготовке трибутов – что-то вроде методики обучения – но я начхал на этот приказ и тупо проторчал целый год в комнате гостиницы. Конечно, я выходил из неё, но не чаще, чем новый сопровождающий пытался постучать в мою дверь. Так уж сложилось, что работать таким человеком, который детей на смерть ведёт, собиралась не хилая толпа. И все кто не попадя пытались вломиться ко мне и спросить, не желаю ли я работать именно с ним. Или с ней, неважно. Ха-ха! Им этого не удавалось сделать даже ночью, потому что спал я с ножом под подушкой, и всякий раз, как кто-то врывался в моё помещение, вскакивал с кровати и грозился убить. Нехило, да? Я тоже так думаю. Цинично даже, потому два года назад я поклялся себе больше никого не убивать. И через год сам же не сдержал своего слова. Но я же хозяин ему? Значит, могу и забрать… Но этот год прошёл. И теперь, когда я отказался от всех кандидатов, Сноу ввёл новое правило: сопровождающие назначаются жеребьёвкой. Если раньше ты мог заворотить носом, мол, не хочу работать с этим мудаком, потому что у него на лице пудра, то сейчас ты просто обязан работать с тем, кого распорядитель игр выберет на так называемой «Жатве сопровождающих». Глупо, конечно. В том году, например, Восьмому достался какой-то лихач. Прямо со сцены он выдал неуместное «па» и теперь сидит в инвалидном кресле. А всё потому, что захотел понравиться публике. У капитолийцев это в крови – веселить народ всеми известными способами. Даже пускай тупыми, но способами. В этом году мне досталась капитолийка. Девушка! Представляете? Шестнадцатилетняя молодая особа, которая, как она думает, превыше всего. Наверняка она ужасна, раз будучи ребёнком, решилась на такое дело – вести детей на смерть. Ха! Я бы врезал ей где-нибудь, будь она моим сопровождающим, и удрал далеко бы в леса, пока Сноу не опомнился. Встречи с ней у меня ещё не было. Я поклялся, что увижу эту зазнобу не раньше, чем на Жатве, чтобы сполна оценить всё бедствие крушения – краха, который непременно произойдёт, когда она осознает всю плачевность ситуации. Смешно, но мне кажется, что это не произойдёт никогда. Капитолийцы, по моему собственному убеждению, вообще не чувствуют сострадания или вины. Они могут лишь в телевизор впериваться и смотреть, как гибнет очередная кучка неподготовленных детей. Я в десять лет хоть отжиматься начал, чтобы к двенадцати годам быть способным день простоять на этих чёртовых Играх. И я точно знаю, случись так, что выбрали бы Клема (хотя это априори невозможно), я бы не пошёл за него добровольцем. Только не сейчас. Только не сейчас, когда понимаю всю жестокость Игр. Трус? Возможно. Но не более трус, чем все остальные, у которых маленьких сестёр забирали, а они стояли как истуканы и смотрели им вслед. Бьюсь об заклад, они попрощаться с ними даже не ходили – совесть всё-таки штука серьёзная. Поезд постепенно тормозит. Знакомый пейзаж врезается в глаза. Я отхожу от окна и сажусь в глубокое кресло – пытаюсь настроиться на чёртову Жатву. «Хоть бы не девочки, – крутится в мыслях. – Хоть бы не маленькие, щупленькие двенадцатилетние девочки». И что вы думаете? Моей ежегодной мантре мешает стук в дверь. Купейная створка открывается, и в комнату вламывается красивая девушка. Она сияет, как начищенный сикель, и улыбается так, словно мы едем не на Жатву, а на праздник по случаю отмены Игр. Может, я чего-то не знаю? Может, Игры и впрямь отменили? Я поднимаюсь с кресла и подхожу ближе к ней. — Эффи Тринкет*, — выдаёт она. И в моей голове всё чётко складывается. Она – тот самый сопровождающий, что распорядитель вытянул на жеребьёвке. — Вы Мистер Эберети? Очень рада с Вами познакомиться! Я смотрела Игры с Вашим участием и мечтала с Вами работать! — Ага. Я мрачно киваю в знак приветствия (будь прокляты эти манеры) и всматриваюсь в окно. За ним пейзаж набирает новые краски и рисует первые очертания города. — А я всё про Вас знаю! — девушка не прекращает улыбаться и сверлить меня взглядом. Он у неё уникальный – с искринкой и весёлым запалом. На сером цвете возле зрачка я замечаю тёмную точку. Знаете, будто родинка или пятно, которое говорит, что она особенная. Королевских кровей. Или Президентских. А может… Может, она дочка Сноу? — Как, говоришь, тебя зовут? — Эффи Тринкет! — чеканит она. — Мне шестнадцать лет, и я полностью готова к работе! Она говорит это так, словно готова прыгнуть со скалы, лишь бы понравиться зрителям. Только вот наряд её не очень подходит к этому случаю. Волосы у неё цвета жжёной карамели. Ириски, я бы даже сказал. Кожа – медная, накрашенная, в смысле, потому что с таким природным цветом я бы поставил ей диагноз цирроз. Скулы неестественно высокие – опять же подчёркнутые пудрой. Глаза подведены белой подводкой, а маленький носик вздёрнут. И если на него нацепить маленькую коронку, то покажется, будто её нос – это голова, только лысая и не такая накрахмаленная и лоснящаяся от блеска солнца. Парик у неё на голове есть, а вот короны – нет. Но я не удивлюсь, если в скором времени она появится. У такой бессердечной зазнобы она обязательно должна быть. — И что ты знаешь обо мне? — мне становится любопытно. — Расскажи. Девушка вся зарделась. Она садится на краешек стула и ноги ставит под прямым углом. Руки кладёт на колени и вдумчиво, отчётливо так, начинает говорить: — Хеймитч Эбернети. Восемнадцать лет. Победитель 50-х Голодных Игр, ментор Двенадцатого Дистрикта. Выиграл Квартальную бойню, потому что отвернулся от удара топора, который отрикошетил от силового поля… — Достаточно. — Но я ещё про семью знаю! — Достаточно. Девушка заметно тускнеет. Даже парик перестаёт переливаться яркими красками, а может, это случается потому, что мы подъезжаем. А вовсе не потому, что я нагрубил ей. И ни черта она не знает. Ничего, что я пережил. — Мистер Эбернети… — Крошка! К чему эти фамильярности? Зови меня Хеймитч. Мне не сорок лет. Эффи достаёт из кармана блокнотик и что-то записывает туда. Смешно. — Ты мемуары ведёшь? — Составляю расписание и записываю необходимые сведения. — Типа пометки делаешь на полях? — Вроде того. И опять её лицо посещает улыбка. Эх, если бы не весь этот макияж, я бы мог поспорить, что она симпатичная. Но так… Так, как я уже сказал, у неё будто цирроз печени. — Хеймитч, — похоже, она собирается вернуться к незаконченной мысли, — я тут речь набросала для церемонии. Предлагаю тебе прочитать для начала, а то с листка на Жатве… — она морщит носик. — Как-то не очень красиво. Я смеюсь. — Речь? — Да, — даже сквозь пудру видно, как её щёки краснеют. — Каждый ментор произносит речь перед Жатвой. — Ну, если ты всё про меня знаешь, то могла бы заметить, что никаких речей я не произношу. — Поэтому и приготовила её специально. Сейчас, — Эффи настаивает. Слышно, как в её голосе появляются стальные нотки, и я усмехаюсь – настолько сильно очевидна перемена в её настроении. Не уж-то она собирается расплакаться, если я откажу ей? — Ладно, — хватаю карточку из рук. — Только не рыдай. — Дамы не плачут в приличном обществе. И я опять смеюсь. Забавная она (сарказм, дети, это всего лишь сарказм). — Можешь считать, что я – неприличное общество. То самое, в котором можно сморкаться и не использовать при этом платок. Реакции не следует. Хотя я замечаю, как дёргается носик у неё на лице. Определённо, если на нём бы болталась корона, она непременно поднялась бы ещё выше и залезла на лоб. Или на голову. Я точно не знаю. — Принцесса, я не буду это читать, — злость маленькими пылинками ходит по желвакам. Думаю, она замечает это. — Но приказы Сноу не обсуждаются! — Я. Не буду. Это. Читать, — отчётливей некуда. — Ты хоть понимаешь, что всё тут враньё? Как Голодные Игры могут быть спасением для общества?! — Они помогают осознать, что бунт – это плохо, что после кровопролитной войны… — Не надо цитировать учебник, — я комкаю бумажку. — Просто убейся головой об стену… Хотя у тебя и этого не получится. Парик смягчит все старания. Удивительно, но она даже не плачет. А эта Эффи крепкий орешек. Не каждый капитолиец готов вытерпеть моё общество. — Ладно, — я прячу бумажку в карман. — А теперь выйди. Мне надо переодеться. На самом деле, мне хочется побыть одному, но Эффи не понимает этого. Готов поспорить, что все эти пару минут у неё так и зудели руки, чтоб переодеть мой костюм – он весь перепачкан и уж точно не соответствует её наряду с иголочки. Но я прочитаю это, Сноу. Я сделаю всё, лишь бы ещё один человек не погиб из-за меня. __________________________________________________________________ * Euphemia — греческое имя, означает «благожелательная». Trinket — в переводе с английского — безделушка. Эффи Тринкет — доброжелательная безделушка.
