1. Глава «Х»
15 февраля 2016 г., 12:10
Год 50-х Голодных Игр
Выворачивает. Внутренности скручивает так, что хочется блевануть. Кишка кишку бьёт по башке, и уже кажется, что на этой Жатве мне не выжить. Какое-то дурное предчувствие закрадывается в душу, но Купер уверенно берёт меня за руку. Она подводит нас ближе к помосту и заставляет взглянуть на микрофон. На сцене, самодельной и очень пыльной, стоят два бокала, и в каждом из них по сотне листочков. Я знаю, что имя Элиас Купер* написано больше двадцати раз, но всё равно надеюсь, что её не вытащат и в этом году. Я сжимаю её руку до такого состояния, что костяшки начинают белеть, но девушка не сопротивляется, только морщится от доставляемого мной дискомфорта. На улице жарко. В первый раз в моей жизни на улице жарко во время Жатвы. Обычно светит солнышко и дует ветерок, принося с Луговины приятные запахи, но сегодня мы встали рядом с Брендоном Аберфортом – сыном фермера – который, по всей видимости, не мылся со времён основания Дистрикта. О какой Луговине может идти речь, если рядом с тобой стоит отребье общества? Я вдыхаю поглубже и вижу, как на помост взбирается мужчина. Он очень упитан и весит, по меньшей мере, сто фунтов, а из-за его дутого костюма в клеточку кажется, что и все двести. Он толстыми круглыми пальцами подтягивает микрофон к себе, и сладкий, неимоверно приторный голос начинает разноситься из динамиков: — Добро пожаловать на пятидесятую Жатву! Аплодисментов не следует. Мужчина лишь криво улыбается и продолжает речь. — Сегодня, как вам известно, Жатва будет не простая! Будет выбрано в два раза больше народу, а это значит, что и трибутов станет больше! Да ладно! А то мы сами не могли сложить два плюс два. Мужчина говорит что-то ещё, но я не слушаю его. Полностью погружаюсь в воспоминания полугодичной давности, а через минуту слышу: — Мейсли Доннер! Рут** разрывается криком. Она сжимает локоть лучшей подруги и пытается удержать её возле себя. Та, конечно же, вырывается, и под пристальным вниманием смотрителей отправляется на сцену. Встаёт рядом с чашей девушек. Сколько раз было написано её имя на бумажках? Потом вызывают пацана. По-другому я сказать не могу, потому что на помост забирается маленький мальчик в протёртых штанах, и я вспоминаю, что знаю его. Это Алекс Вестсай – маленький сорванец, который постоянно тырит у матери овощи. Вегетарианец, блин. Лучше бы мясо жрал, чтобы потом иметь возможность устоять на Играх. — Элисон Мэг! — разносится голос, и к мальчишке с девчонкой присоединяется семнадцатилетняя девушка. Я не знаю её, но готов поспорить на всё, что она проиграет. — Опасность позади, — шепчу я Купер. — Ты в безопасности. — Хеймитч Эбернети! Что? Я не двигаюсь с места. — Хеймитч Эбернети! — повторяет капитолиец, и кровь стынет в жилах. Купер не отпускает мою руку. Она так отчаянно цепляется за пальцы, что их готова свести судорога, но я вырываюсь из её хватки и смотрю в полные ужаса глаза. В её глаза, которые цветом похожи на утренний рассвет, который мне больше не предстоит увидеть. — Охрана! — порывается мужчина. — Разыщите нам Хеймитча… — И новую одежду для капитолийца! — выкрикиваю я на всю толпу. Купер плачет. — Я вернусь, — улыбаюсь красивой улыбкой, а потом со спокойной душой поднимаюсь на сцену…***
Год 52-х Голодных Игр
Эффи стоит в парадной. Её накрахмаленный парик переливается на солнце, и девушка довольно крутит головой перед зеркалом. Она улыбается от уха до уха и как мантру повторяет слова. Какие? А хрен её знает. Наверное, ту часть речи, что заготовила для себя. Она периодически делает пометки в блокноте и посматривает сквозь окно. Бьюсь об заклад, что раньше дальше Первого Дистрикта она никуда не выезжала. Если выезжала вообще. Для капитолийцев Капитолий – это и так целый мир, так что им дела нет, что творится в остальном Панеме. Да пусть хоть ядерную бомбу на Двенадцатый сбросят – никто ничего не заметит. — Принцесса! — я окликаю её. Прозвище ей нравится. Знала бы она только, что зову я её так не из-за уважения, а из-за маленькой коронки на носу. — Да, Хеймитч? — Этот парик тебе не идёт. И она злится. Я же гогочу во весь голос – так проще справиться с паникой, потому через минуту начнётся Жатва. Двери перед нами открываются. Я, как «истинный джентльмен», пропускаю даму вперёд. Эффи чуть ли не лоснится под блеском обеденного солнца и продолжает улыбаться во все тридцать два, даже когда камеры направляются на меня. Я выхожу на сцену. Лёгкий ветерок, приносящий приятные запахи с Луговины, обдаёт мне лицо, и я морщусь, вспоминая собственную Жатву. Интересно, Брендон Аберфорт так и не мылся с того раза? Я открываю глаза, когда солнце перестаёт слепить их, и замечаю перед собой всё ту же толпу. Нет, она изменилась, конечно – прибавились новые двенадцатилетки, такие же щуплые, как и моя жизнь, – но, в основном, лица всё те же: знакомые и до боли невыносимые. Как только я задумываюсь о том, что мне предстоит в очередной раз вести их на смерть, невольно к горлу подступает рвотный рефлекс, которого после прошлого года (я уверен в этом) ждут все с нетерпением. В Капитолии, я имею в виду, потому что глупым зевакам необходимо хоть какое-то зрелище, раз в Двенадцатом его нет. А откуда ему, собственно, взяться? Дети до ужаса напуганы возможной близкой кончиной, так что не вижу ни одного повода для веселья. Надеюсь, Эффи понимает это и заготовила хорошую речь. Получше той, что произносил из года в год прежний сопровождающий. Я оборачиваюсь на неё и вижу, как ярко светятся её глаза. Каждое лицо, каждый взгляд, каждая частичка души направлена на молодую Эффи Тринкет, потому что каждый ребёнок хочет услышать, что его не берут на Игры. Что их отменили, а Сноу подох. Что сейчас Эффи споёт забавную песню, но через мгновение, когда она открывает рот, подобные мысли улетучиваются и из моей головы тоже. Я рыщу взглядом по серой толпе и натыкаюсь на взгляд, полный холода. Она как всегда стоит за руку с Рут и не выражает никаких эмоций. Раньше, когда на месте Рут был я, она меня так крепко держала, но когда я отвернулся от неё, она даже улыбкой меня не наградила. Даже взглядом не удостоила, потому что я её не достоин. Так думаю я, по крайней мере. Не знаю, что творится у неё в голове, но по глазам вижу – она презирает меня и желает, чтобы эта жатва поскорее закончилась. — Добрый день, Двенадцатый Дистрикт! — Эффи вещает. — Дистрикт шахтёров, угольщиков и пекарей! Боже… Я отвлекаюсь от собственных мыслей и перевожу недоумённый взгляд на капитолийку. Она точно не в своём уме. — Сегодня, прямо на этом месте, произойдёт величайшее событие! Маленьких, хрупких, невинных детишек... Я закрываю рукой глаза. — …выберут почётными трибутами на Игры! Вздыхаю. — Маленьким крошкам придётся воевать и показывать себя во всей красе перед всей страной! Всемогущий, заставь её заткнуться! — И мне, как сопровождающему, предстоит сделать свой выбор! Выбор, от которого изменится жизнь двоих человек, и один из которых, возможно, станет Победителем! Я слышу, как какую-то девочку выворачивает наизнанку, а потом трясёт так, что стук её зубов разносится по округе. Усмехаюсь. А что ещё делать? Не с полным же восторгом стоять и смотреть, как всех без исключения детей потрясывает от речи капитолийки. — По традиции, дамы вперёд! Эффи подходит к неглубокой чаше и тонкими пальцами тянется за бумажкой с именем. А в моих мыслях крутится только одно: «Сделай неправильный выбор. Сделай неправильный выбор!» Длинным ногтём Эффи подцепляет бумажку, и она раскрывается прямо в бокале. Вот неумеха! Я злюсь, что в напарники мне назначили именно её, потому что от всех её неловких манипуляций половина детишек готовы грохнуться в обморок. Пусть мой сопровождающий был и не такой красивый, зато делал всё чётко, хоть и со сластинкой в голосе. — Кхм-кхм… О! — Эффи наконец-то достаёт треклятую из чаши. — Посмотрим, кто тут у нас? И воспоминания уносят меня на два года назад…***
Год 50-х Голодных Игр
Коридор из людей длинный. Кажется, что он тянется целую вечность. Хоть я и иду спокойно, пальцы на ногах всё равно подкашиваются. Меня кренит в бок оттого, что конечности сводит судорога, но я продолжаю идти дальше и не показываю никому, насколько не хочется мне туда выходить. Я прохожу мимо знакомых лиц, и все они смотрят на меня с состраданием. Кое-кто даже пытается приобнять, но без исключения во всех глазах я вижу облегчение. Такое очевидное, сладкое и неимоверно прекрасное облегчение, что хочется в бровь дать, потому что они не могут посочувствовать человеку в лицо. Но, как ни странно, я не виню их за это. Сам когда-то год и два года назад чувствовал себя так же, будто заново родился. Быть не избранным на Жатве – это лучшая музыка для ушей, потому что когда на помосте тихо и ты не слышишь своего имени, даже планета замирает, чтобы насладиться этой минутой. У меня, по крайней мере, всегда так было. И у Купер, наверное, тоже. Но… Вдруг, словно гром посреди ясного неба, я слышу маленькие шаги. Они такие бодрые и звонкие, что мне кажется, будто под ногами расстелили специальную подстилку под чечётку, а на малыше надеты специальные ботинки. Он бежит за мной, словно я его круг спасения. Словно если я сейчас уйду, ему незачем будет жить, потому что его старший брат не вернётся. И мне не надо даже оборачиваться, чтобы понять, что бежит за мной Клем***. Его неуклюжую походку я не могу спутать ни с чем другим. Он хватает меня за штанину, когда приближается, а когда я не оборачиваюсь на него, чтобы он не увидел мою слезу, задаётся вопросом: «Почему я больше не люблю его?» Клем весь в этом. Маленькому сорванцу непременно нужно знать, куда девается всякий, кто покидает его. Если папа объясняет это тем, что: «Я на работу, а потом вернусь», то у мамы выходит это гораздо хуже, потому что она не работает и чаще всего сидит дома – у неё собственный огородик, поэтому скучать ей не приходится. Но когда ухожу я… У Клема случается взрыв эмоций, и пока он не узнаёт, куда я ухожу и когда вернусь, не отпускает ни на секунду, так что мне приходится объяснять всё в подробностях. Иногда такое чувство возникает, будто Клем зависимый или аутист, у которого если что-то отобрать, он замкнётся в себе. Но в этот раз я не способен объяснить ничего. Даже того, что я «не обращаю» на него внимание… — Клем! — слышу очухавшийся голос матери. — Клем, не ходи за ним! О, да. Она как всегда в своём репертуаре. Нет, чтобы сказать: «Сынок, я люблю тебя!», она закатит истерику и обвинит во всём Клема. Определённо, замашки болезни Альцгеймера у неё есть. Я взбираюсь на помост, а Клем остаётся внизу. Он смотрит своими ясными глазками на меня, а я не могу произнести и слова. Да и не положено, пока этого слова не дадут. Клем задаётся немым вопросом: «Куда же ты уходишь?», и я не могу не улыбнуться. Глупо, да? Ты стоишь на сцене и понимаешь, что больше никогда его не увидишь, но не можешь ничего поделать с собой, потому что этот малыш прекрасен. Ты просто смотришь, как он не до конца понимает суть происходящего, и ждёшь, пока толстый капитолиец разрешит тебе заговорить. — Клем! — не унимается мать. — Итак! — перебивает её голос капитолийца. — Новые трибуты выбраны! И да прибудет с ними удача! — он так ярко сверкает зубами в ухмылке, что маленькие блики попадают мне на глаза. Я щурюсь, но даже сквозь прикрытые веки замечаю, как мать всё-таки хватает Клема на руки...***
Год 52-х Голодных Игр
— Элиас Купер! — выкрикивает Эффи громче, чем надо, и у меня подкашиваются колени. — О, нет, простите… — Облегчение настигает разом. — Должно быть, это ошибка! — Эффи неловко улыбается. — В чаше с девочками оказалось имя мальчика… — Это не ошибка, — раздаётся подавленный голос. Тупости Эффи не занимать. Белокурая, словно рассвет, Купер выходит из толпы и медленным, очень медленным шагом, двигается к сцене. Мы встречаемся взглядом. Я вижу, как её безумно-красивый цвет глаз тускнеет в один миг. Как щёки впадают в лицо. Как всегда лёгкая улыбка, присутствовавшая на губах, куда-то испаряется, а их уголки опускаются вниз. Я смотрю, как весьма округлившиеся ножки плавно выстукивают шаг, и не сдерживаюсь – произношу одними губами: «Купер!» Она поднимается на помост, и вот, подойдя к месту девочек, даже не смотрит на меня. Она глядит куда-то вдаль, и я понимаю, что мысленно она прощается с бабушкой… Будьте прокляты, Голодные Игры! Эффи смеряет меня строгим взглядом. Похоже, я один замер как истукан на сцене и стою в ожидании ответной реакции. Я жадно пытаюсь достучаться до Купер, мыслями посылаю сигнал, чтобы она тоже на меня посмотрела, но все усилия тщетны. Купер только на горизонт глядит и пытается не зарыдать. Но она девочка сильная. Она девочка храбрая. Она не допустит, чтобы какая-то кучка капитолийцев с экранов телевизоров заметила её уныние. Скорбь никогда не была в её правилах. Даже по внезапно ушёдшей жизни. Я сжимаю кулаки с усилием и вспоминаю, что чувствовал то же самое, когда два года назад стоял на помосте и ждал ответного слова. Тогда её глаза смотрели чётко на меня, а я предательски отводил свои в сторону – было что-то невыносимое в том, чтобы осознавать, что видишь утренний рассвет в последний раз… — Хеймитч! — Эффи чуть ли не шипит. — Хеймитч! Мистер Эбернети, — произносит уже в микрофон, — Вы не хотели бы сказать речь? Чёрт возьми… Речь! Хотя какая, к собакам, речь? Что вообще полагается говорить в таких случаях? «Дорогая, я подобрал тебе лучшее место на кладбище?» или «Ты не бойся, умирать не так больно. По крайней мере, не больней, чем разрыв сердца от вида того, как тебя убивают. Или закусывают до смерти. Или скидывают со скалы. Или превращают в переродка. Или оставляют дохнуть в сточной канаве. Или…» и таких «или» у меня на языке крутится бесконечное множество. И все они правдивы, и все они запротоколированы распорядителями Игр, и все они, чёрт возьми, по отдельности и вместе, приносят забаву в дом капитолийца, пока тот нескончаемым потоком жрёт еду перед телевизором и давится шипучкой после долгого смеха. — Кхм… Что ж… — всё же я неловко прикасаюсь губами к микрофону и гляжу на сотню облегчённых лиц. Каждый, кто не услышал сегодня своего имени, может прожить ещё год в спокойствии. А те, кому завтра, я имею в виду, после Жатвы, исполнится восемнадцать, и вовсе улыбаются во все тридцать два и не желают слушать «пламенной» речи ментора. Меня то есть. Ведь я в их глазах теперь ментор. А когда-то был даже другом… — Я… Эффи одобряюще кивает. — Я очень рад, что выбрали именно эту пару, — пытаюсь вспомнить имя мальчика, но кроме глаз Купер ничего перед собой не вижу. — Пару, — пытаюсь выкрутиться, — которая непременно принесёт Двенадцатому победу! — мой голос срывается. — Я с радостью могу заявить, что я сделаю всё возможное, всё, что в моих силах, чтобы эти… Эта девушка, — отхожу от плана, намеченного Эффи, отчего ловлю её недовольный взгляд, — победила, — больше я не в состоянии произнести и слова. Я отлетаю от микрофона, словно он нагрет до миллионов градусов по Цельсию, и отхожу в дальний конец сцены, замечая, как на горизонте маячит мой дом… Я больше не смотрю на Элиас Купер. Я даже не хочу смотреть на неё, потому что за год существования в Капитолии я попросту успел забыть образ подруги. И мне кажется, что если сейчас я опять его вспомню – не просто увижу в напуганном свете, а именно вспомню, – то мои нервы не выдержат, и я вновь укачусь в тартарары. А Эффи тем временем прощается со зрителями. Она говорит какую-то белиберду в камеру и интенсивно улыбается. Видно, как скулы её устали от такого занятия, но в первый же день на работе она не хочет ударить в грязь лицом перед Сноу. И в этом я её понимаю (хоть в чём-то я с ней согласен!) – у него каждый на протяжении всей жизни находится на испытательном сроке. Даже его семья, но не он сам – Президент по своей натуре монарх. И этим всё сказано. — Как я справилась? — сияет Эффи, когда мы заходим в коридор. — Отвратительно, — я сбрасываю с себя пиджак и кидаю его в дальний угол. Эффи же на грани обиды. — А по-моему, всё было превосходно! — она дует розовые губы. — Публика полюбила меня! — Так полюбила, что тринадцатилетка блеванула посреди твоей речи. И я не сомневаюсь в том, что Эффи заметила это. Хотя бы запах – уж он точно не скрылся из вида её носа. — Хеймитч, — она хочет что-то возразить, но я не слушаю её. Просто иду в сторону комнаты девочек и уверенно стучу в деревянную дверь – металлических в бедном Дистрикте днём с огнём не сыщешь. И сразу же слышу её голос: — Глупо было предполагать, что ты – бабушка. А вместо ответа перед глазами опять всплывают воспоминания…***
Год 50-х Голодных Игр
— Клем! — маленький сорванец врывается в комнату для посетителей и тянет меня за рукав. Он отчаянно хнычет и не хочет, чтобы я уходил. — Эй, малыш, — я поднимаю его на руки, — всё не так плохо. Смотри, ты остаёшься дома с мамой. И с папой, конечно, а я обязательно вернусь! — Ты так в этом уверен. Моя мать заходит в комнату. Она вся белеет от одной мысли о моей кончине и ещё больше начинает походить на призрака. Из-за её рассеянности и неряшливости она часто напоминает мне домовёнка, но раньше это была милая рассеянность, а сейчас больше смахивает на болячку Альцгеймера – мама словно забыла, что я её сын. — Уверен, — я ставлю Клема на пол. — Глазом моргнуть не успеешь, как я вернусь. Она порывисто и неуклюже обнимает меня, а я не сдерживаюсь и обнимаю в ответ. Сказать нам больше нечего. Отец как всегда на работе, а мать никогда в жизни не давала мне дельных советов. — Постарайся выжить, — вдруг шепчет она на ухо. — Клему без тебя не жить. Она отпускает меня и, не дождавшись окончания положенного часа, уводит брата домой. «Постарайся выжить?» Определённо, это лучшее, что я когда-либо слышал…***
Год 52-х Голодных Игр
— Ну? — произносит Купер, когда я вхожу. Она вся дрожит, как осиновый лист, а руки так сильно сцепляет в замок, что теперь не чьи-то костяшки белеют от её чрезмерных усилий, а её собственные. Она так отчаянно вкалывает ногти в кожу, что, мне кажется, ещё минута, и от её рук не останется ничего – только прах, в который она разлетится, если не перестанет сейчас же нагнетать обстановку. Хотя, как я думаю, этот час Сноу и задумал для того, чтобы эту самую обстановку накалить до предела. — Ну! — требует Купер. — Говори же! Я подхожу ближе, но не вижу уже того блеска в глазах, который был два года назад. Мой любимый рассвет угас, и с ним угасла надежда. Если даже она не верит в спасение собственной жизни, то что уж говорить обо мне? Я ведь угольщик, всего лишь угольщик, который нарушил правила Игр, а вовсе не небесный спаситель. — Как там бабушка? — вместо тысячи слов, и она понимает это. Купер срывается с места, а когда настигает меня, обнимает со всех сил, и я не могу не отметить, что хватка её окрепла. Если два года назад она была просто цепкой, то сейчас стала неимоверно сильной и уж точно не девчачьей. Купер стала серьёзной девушкой, чего не могу сказать о новой сопровождающей. — Плохо, — это всё, что она говорит мне, но большего я и не требую. Из этого «плохо» и так всё понятно: ясно, что её бабушка еле жива; ясно, что она не встаёт с кровати и который день справляет нужду под себя; ясно, что видя, как Купер выходит из дома на Жатву, разрывается плачем, а потом оседает на подушку и пытается не закричать. Ясно, что Купер понимает, что больше не увидит её, а от этого ясно, что бабушке больше не жить. Но она дождётся её. Хотя бы из вредности, но дождётся. Я точно знаю это, потому что когда уходил я на чёртову Жатву, бабушка Купер слегла от бессилия и не пожелала принимать лекарства. — Только не отпускай, — шепчет она на ухо. — Только не отпускай, пока эти минуты не кончатся. — Купер, никогда в жизни, слышишь? Никогда!.. Знал бы я на тот момент, как страшно поплачусь за эти слова, но даже при таком раскладе не произнёс бы другого. «Никогда в жизни» – это мой девиз. И это чистая правда. ____________________________________________________________________________________ * Elias — английское мужское имя (в некоторых источниках греческое или древнеиндийское), означает «мой Бог». Также встречала такие значения, как «откровенный», «эрудированный», «объективный». Cooper — с англ. «бондарь», тот кто делает ёмкости, формы из дерева. Элиас «Сердце Элиас полно любви и сострадания к ближним. В основе душевных устремлений – желание оградить от неприятностей всех, для кого Элиас можете это сделать. Даже в ущерб собственным интересам». (взято с просторов интернета) ** Ruth — еврейское имя, означает «подруга». *** Clemens (сокращённо — Clem) — латинское имя, означает «милостивый», «снисходительный», «мягкий», «тихий», «мирный». Клем «Клем — это человек с идеалистическими наклонностями, носитель таких качеств, как привязчивость, влюбчивость, стремление видеть "эталон" во всем, что попадается на глаза». (взято с просторов интернета)
