4. Глава «М»
8 апреля 2016 г., 08:45
Год 52-х Голодных Игр
Никогда не думал, что могу быть таким злым. Это же надо! «Оладьи, мама!» Присниться именно в тот день, когда я меньше всего хочу думать о семье, мог только мой сон. Конечно же, ведь родственников не выбирают – они должны помогать в трудных ситуациях, утешать, если настигает горе. Вот только в моём случае никаких родственников не существует, а всё приснившиеся – не более чем дурное воспоминание. Оно только старые раны бередит и напоминает, что отец ушёл из семьи. Не буквально, конечно, ушёл, а фигурально – стал целыми сутками пропадать на работе – но именно из-за того, что я стал видеть его раз в неделю, создалось впечатление, будто я вообще живу без него. Нет, ладить мы с ним не перестали – по-прежнему обучали друг друга терпению: он – когда рассказывал мне, как правильно выстругать фигурки из дерева; я – когда приходил с не очень хорошей отметкой из школы. Но. Именно в тот день, когда мать получила «алмаз», отец закрылся в сарайчике, и я больше никогда не видел его в отличном расположении духа. Он даже с матерью перестал толком общаться. Стал поощрять её выходки, и в один прекрасный день накричал на меня за то, что я не должен был злиться на мать, раз узнал, что она забеременела. «Хеймитч, так получилось! Мы не планировали заводить второго ребёнка». «Но он планирует появиться на свет! Папа, какого пони тут происходит?!» И, как не трудно догадаться, ничего хорошего из этого разговора не вышло – помню, как в тот день чуть не ушёл из дома. Хорошо, что увидел, как мать плачет в уголочке, поэтому, держа удар от пристальных взглядов отца, решил остаться и сделать всё, что возможно, чтобы этот ребёнок вырос в нормальной семье. «Давай, помогу. На алмазе! Митчелл Эбернети. Ты взял выходной?» Дурные воспоминания… Как он вообще посмел мне присниться? Он, человек, который восемь лет игнорировал существование собственного сына. «Восемь, <i>отец! Неужели ты думаешь, что сейчас, с того света, тебе удастся продолжить наши уроки терпения? Не выйдет! Как бы не так!» Я разучился этому фокусу, когда меня выбрали на чёртовой Жатве. Я разучился этому, когда Купер пошла в тренировочный зал! «И ты не посмеешь… Ты не посмеешь сейчас возражать, что паниковать мне не стоит». «Выполняй работу чинно, размеренно, – сказал бы ты мне, если бы был тем самым мужчиной из сна: отцом с невероятной силой убеждения. – Не суетись и не чурайся возможности поднатореть. Работа не любит, когда мир спешит. Работа любит ритмичность». Да на Играх я. На Играх, отец! Я на чёртовых Играх, где тихий ход ментора равносилен гибели подопечного. На мне лежит масса ответственности! Куча! Жизни трибутов на мне – ни в чём не виновных детей. Я не могу вспоминать сейчас то, после чего хочется сброситься. И я не хочу потакать твоим прихотям. Даже с того света тебе не удастся меня заманить в свои сети спокойствия – я потерял его, когда мне было шестнадцать. И знаешь, что? Я ненавижу вспоминать то, что сломало мне жизнь. Я ненавижу тебя. Я ненавижу всё, что с тобой связано. Митчелл Эбернети, ты не сделал ничего, чтобы я захотел поверить в семью. Так что пошёл вон. Я не нуждаюсь в твоих нравоучениях. Спустя пару минут я спускаюсь на праздник по случаю начала Игр. Тут душно. В зале, где, по меньшей мере, собрались пара тысяч капитолийцев и, быть может, несколько менторов, душно. Я дышу через раз, пытаясь не запоминать лёгкими привкус, что образовывается от приторного аромата духов, и стараюсь стереть из головы образ отца, который мерещится мне при каждом взгляде на тёмноволосого клоуна. Я вижу его, даже проходя мимо зеркала! Хоть мы и не похожи с ним. Мы вообще никогда не были копиями. Я – с вечно недовольным лицом, он – с сияющей улыбкой от работы. И никогда нельзя было сказать, что мы родственники. За исключением оливкового цвета кожи и тёмных волос нас больше ничего друг с другом не связывало. Разве что голос, который стал меняться у меня с тринадцати лет, и если человек не видел, с кем разговаривает, был полностью уверен, что разговаривает он с Митчеллом Эбернети. «Паршиво», – думаю я про себя. Как же это паршиво – осознавать, что пару минут назад ты ещё был здравомыслящим человеком. Не упрекающим себя сыном, который ненавидит отца и желает не вспоминать о нём больше, а вполне жизнеспособным ментором, который собирался найти спонсоров и спасти жизнь одному из трибутов. Уродство… Родители всегда появляются «вовремя». Я не знаю, сколько времени нахожусь на этом празднике смерти – зал тренировок и зал ежегодного пиршества находятся друг напротив друга – но в прошлом году мне посчастливилось избежать это мероприятие, и если бы не Купер, не её ценная жизнь, я бы ни за что и ни за какие деньги не отправился бы сюда и в этом году. Капитолийцы совсем распоясались – трибуты, выходившие с поезда, стали для них «настолько уродливыми, что в этом году даже не на кого поставить!» Да они даже собственных детей не жалеют. Пока сами курят элитного сорта табак, их драгоценные отпрыски бегают рядом и кашляют, то и дело прося у родителей платок. Даже впечатление создаётся, будто детям нравится вдыхать аромат дорогих сигарет. Как по мне, это просто кощунство. И если бы мой отец курил в доме (хотя в Двенадцатом табак днём с огнём не сыщешь), я бы надавал ему в глаз, а потом подопнул бы за это и больше никогда не впускал в дом с сигаретой. Чёрт бы побрал эти перья… Когда я прохожу мимо увесистой капитолийки, её блевотного цвета парик врезается мне прямо в лицо, и гадкие волосы длиной до пола распушаются мне на одежду. Они электризуются так, словно рядом стоит житель из Третьего и усиленно трёт эбонитовую палочку, которая от чрезмерных экспериментов готова протереться до дыр, лишь бы парик капитолийки намагничивался ещё больше. «В задницу его запихни», – думаю я про себя. Её парик чуть скатывается набок, и дама поправляет его тяжёлой рукой. «Вы украли мои перчатки!», – слышу где-то над ухом. И правда. Когда проделывал манипуляции по обезвреживанию лица от перьев, случайно прихватил локтём недоразумение без пальчиков, и капитолийка осталась без «важной» детали ужасного образа. «Хам!», – слышу от этой же девушки-клоуна. «От дуры и слышу!», – так и хочу, было, сморозить, но когда бросаю перчатки на пол, ремарку о её умственных способностях вслух не произношу. А вдруг эта недалёкая особа решит заключить с Двенадцатым договор? Тогда все усилия по задабриванию высшего общества полетят к чертям – прямиком к самому Сноу. «Миссис Эбернети, Ваш сын гравировку закончил!» Да что это такое?! Я опять прохожу мимо высокого зеркала и опять вижу образ отца. — Митчеллом, дорогая. Митчеллом. Они решили назвать капитолийского ребёнка Митчеллом! Именем, которым шахтёров называют или пекарей в Одиннадцатом. Но уж точно не капитолийского мальчика. Да пошли вы все к чёрту! Отец так ясно всплывает в голове, что кажется, протяни я руку, и его грубые пальцы непременно схватят меня за ладонь. Рука, натренированная работой на шахте, притянет ближе к крепкому телу, а басовитый голос произнесёт: «Ну что, Хеймитч? Долго ещё вредничать будешь?» «Эй, ты! – ещё мгновение, и я закричу именно так. – Ты, капитолийка безмозглая. Чем тебя не устраивает имя моего отца?» — Тэтиуса не видел? Чья-то рука ложится мне на плечо. Я вздрагиваю. А это ещё кто к нам пожаловал? Оборачиваюсь не спеша, потому что на лице читается ярость – ведь я хотел вмазать напомаженной дамочке – и вмиг понимаю, что передо мной стоит Цецера. В золотых одеяниях с короной на голове она смотрит на меня пристальным взглядом, и невозможно понять, злится она или желает проявить добродушие. — Нет, мэм, — даже теряюсь поначалу. — Уверен? — она сжимает плечо сильней. — Разве ты не его творение? Творение? О чём это она? О тех проектах, которых у стилистов пруд пруди? — Нет, мэм. Цецера осматривает меня с ног до головы. — Жаль, — косится на одежду. — Тогда похвала достанется не ему. Густав! Кто у меня следующий в списке стилистов? — Виктор из Первого, мэм! — Замечательно! Он тоже в этом году хорошо поработал. — Стилиста Двенадцатого вычёркиваем, мэм? — Да. — Я его ментор! — выпаливаю, когда понимаю, о чём они говорят. — Точнее, — вижу, как Цецера хмыкает, — я ментор того трибута, чей наряд сшил Тэтиус. Хеймитч Эбернети, — протягиваю руку, но спонсор тут же отдёргивает свою. — Ах, да, — морщится, словно вспоминает 50-е Игры. — Тот самый Хеймитч, — прячет за спину руку. — Припоминаю… Ты победил не очень красиво. Кишками наружу… Нет-нет. Это никуда не годится. И перед глазами опять всплывает образ отца: «Спокойствие, Хеймитч. Только спокойствие. Разве у тебя плохо выходит?» — Знаете, — вздыхаю с усилием, — как-то времени не было размышлять: умирать тебе или нет? Цецера вскидывает бровь. Ей явно не нравится то, как я ей ответил, поэтому она ещё больше кривится, а потом цепляется взглядом за мои руки, которые прикрывают живот. — Там ведь шрамы… «И не один!» — Капитолийские врачи сумели меня подлатать, так что я вполне жизнеспособен. — Ну, да. Ну, да… В любом случае, — она встряхивает головой, — твоя победа не принесла мне эстетического удовольствия. Но я рада, что Двенадцатый хоть как-то отметился в истории Панема. И я представляю, как её закусывают переродки. — Госпожа Таптиклис, — выдаю с усилием, — мне очень лестно, что Вы обратили на моих трибутов внимание. Буду очень… признателен, если и впредь Вы не будете упускать их из виду. Капитолийка снисходительно улыбается. Она приоткрывает рот в белоснежном оскале, и я замечаю на её резце камушек – бриллиантик размером с пылинку – и ещё больше поражаюсь, насколько капитолийцы любят украшать себя всяким дерьмом. Дорогим и бесконечно бесполезным дерьмом. — Я постараюсь, чтобы мой трибут выиграл достойно, — прибавляю и на всякий случай улыбаюсь в ответ. Может, у них так принято – улыбаться, когда считаешь человека ничтожеством, чтобы хоть как-то скрасить его нелёгкую участь. — Постарайся, Хеймитч, — кажется, мой ответ устраивает её, — постарайся. Я люблю, когда менторы идут на всё, чтобы их трибут победил, — Цецера хмыкает напоследок и, ещё раз поморщившись от взгляда на моё изуродованное тело (будто у неё рентгеновское зрение), уходит восвояси – надеюсь, на поиски Тэтиуса. Он-то уж точно приложит усилия по задабриванию этой хамоватой «дамы». А вот тебе и первая встреча со спонсором. Интересно, скольким трибутам она помогла? Неужели кто-то из Двенадцатого способен выглядеть изящно, когда трое профи несутся на него с оружием на перевес? Так и представляю себе: «Тебе лучше в спину или в живот?» – спросил бы трибут из Первого. «О, прошу только ухо отрезать, – ответил бы трибут из Двенадцатого. – Мне Цецера за это живительную мазь обещала». «Всенепременно!» И потом, как в лучшем кулинарном шоу, трибут из Первого отрезает трибуту из Двенадцатого ухо и вручает часть тела победителю. «Надеюсь, было не больно?» «Что Вы! Я даже кайф получил». Тьфу! При таком раскладе смерть Мейсли наверняка считается эстетичной. Ведь её закусала стая диких колибри, а не дурная трибутка разрезала живот самурайским мечом. Хотя, как по мне, лучше бы всех этим мечом разрезали. Изобретения распорядителей никуда не годятся. Ведь что обезьяны, что осы-убийцы – исход всегда будет один: смерть, которая будет красивой в кадре, и дикая вонь, потому что я помню, как пахло от Мейсли в тот день. И если бы мне предложили сразу сделать себе харакири, а не дожидаться конца, пока это харакири трибутка из Первого сама мне не сделает, я бы непременно согласился. Ведь это лучше, чем лежать на красивом лугу и думать, когда смерть окончательно заберёт тебя в свои лапы. Поэтому Цецера не смеет говорить об эстетике. Она не была там и не знает, что чувствует человек, когда теряет союзника. Мейсли Доннер умерла мучительной смертью, а я – отделался эстетическими шрамами. И моё понятие эстетики верное. А понятие эстетики Цецеры Таптиклис – нет. «Надеюсь, ты не забыл, как выстругать фигурки из дерева? Зимой, помнишь, я показывал тебе». Господи! Очередное зеркало! Я шарахаюсь от него, словно отца вживую увидел, и возвращаюсь на двенадцатый этаж. На сегодня со спонсорами хватит. Уже завтра выставят оценки, так что мне больше не придётся унижать себя перед этим сборищем пьяных капитолийцев. — Закончили приём пищи и слушаем меня, — говорю с порога, как только оказываюсь в зале. "Оживлённая" беседа, отражающаяся звенящей тишиной от стен, тут же останавливается, и все взгляды детей, включая Эффи, обращаются на меня. — Что-то случилось? — Купер спрашивает без эмоций в голосе. А вот об этом мне догадаться бы следовало – Купер опять всё отрицает. Она не хочет признавать, что уже завтра ей выставят главную оценку, а послезавтра – отправят на арену, как свинью на убой. — У вас тренировка через полчаса, а вы ещё жрёте. — Хеймитч, но ребята везде успевают, — возражает Эффи. — Это ты врываешься на завтрак в помятой рубашке и с засаленной головой. Ты сегодня был в душе? Или про манеры вконец забыл? — Принцесса, с тобой мы позже поговорим, — язвительно улыбаюсь. — А вот с вами, — киваю на подопечных, — придётся поговорить прямо сейчас. Эффи, ты не могла бы оставить нас? — И добавляю с усилием: — Пожалуйста. С трибутами я предпочитаю говорить с глазу на глаз. Эффи смотрит с вопросом: «С тобой всё в порядке?» Но не получая ответа на него, выходит из зала, и я слышу, как тихие всхлипы заполняют коридоры Тренировочного Центра. — Ты нашёл лазейку с арены? — хмыкает пацан. — Если бы нашёл, выбрался бы без этих шрамов, — кладу руку на живот; Купер сглатывает. Что находится у меня под рубашкой, она так и не знает – я не посмел ей показать, когда вернулся в Двенадцатый. Замысловатые узоры не должны становиться предметом воспоминаний красивой девушки. — Тогда вещай, — пацан откидывается на спинку стула. Где тот запуганный мальчик, чьё имя Эффи вытащила на Жатве, а потом завела в комнату для посетителей? В тот день он был растерянней, чем моя мать, когда узнала, что вновь беременна. — Мне нужно, чтобы вы смотрелись изящно. Купер хмыкает. От пацана реакции ноль. — Мне нужно, чтобы на индивидуальном показе вы смотрелись изящно, — повторяю с наигранной радостью. Купер смотрит с непониманием. Она вскидывает бровь, складывая руки в замок, и отодвигается от стола, чтобы я смог заметить её синяки на ногах. — И как ты себе представляешь это? Как можно выглядеть изящно, когда на тебя глазеет пара десятков распорядителей, а ты не в зуб ногой, как надо правильно метать ножи? — Не прибедняйся, — пытаюсь выглядеть непринуждённо. — Я знаю, что ты умеешь быть милой. Иначе стал бы я бежать за тобой на Луговину? А что ещё можно ответить? Удар ниже пояса, да, но в стрессовой ситуации это полезно. В конце концов, она знала, кого за собой тащит и чем это может обернуться для нас. А ещё она прекрасно понимает, что на Играх "пытки" будут гораздо сильней. Купер соглашается: — Я постараюсь. — А ты, парень? — киваю на пацана. — Сможешь пообещать мне, что не будешь строить из себя недотрогу и постараешься не ударить в грязь лицом перед распорядителями? Нам нужны хорошие оценки. Но парень не отвечает. — Ладно, можешь оставаться немногословным. Может, это подкупит спонсоров и вытащит тебя с арены живым. Что? Передумал? Открывает рот, но Купер его опережает: — Что сегодня будет в тренировочном зале? — Сегодня будет несколько секций, — раздаю бумажки, исписанные почерком Эффи. — Как и вчера: сначала секции, посвящённые навыкам выживания, потом – навыкам ведения боя. И не вздумайте полезть перед Играми в драку! Инструкторы для того и нужны, чтобы надрать вам задницу, если вы этого так сильно хотите. — Тут нет точного времени, — малец изучает бумажку. — Да… Мы как-то забыли с принцессой, что вы сами не можете рассчитать свои силы. — Просто это удобно: час на то, час на это… Вчера, например, я успел пройти всё, что вы с Эффи тут расписали. Даже секции… — Я помню, пацан. Не надо повторять о своих достижениях дважды. — А с Купер ты более сговорчив… — Хеймитч, — она прерывает моё желание ответить мальцу, — ты написал: «секция плавания, ныряния и спасения утопающих». Ты не думаешь, что это уже перебор? — Ну, если ты считаешь перебором то, что я хочу спасти тебе жизнь, то можно сказать и так. — Я помню, что плавать она не умеет. — Эм… — пацан отвлекается от "увлекательного" чтива. — Секция метания копья. Ты уверен, что я не покалечу инструктора? У меня меткости – ноль, а ещё я дико вымотался за эти два дня. Маскировка? Хеймитч, у меня руки из другого места растут – совсем не из того, чтобы быть приспособленными к кисточкам. И бег с препятствиями. По-твоему, у меня длинные ноги? И я вспоминаю Клема, который пообступал мои единственные ботинки, а мне надо было отправляться в школу, и краска с них так и не слезла от натирания дешёвой резины Уайт-спиритом. — Ладно, меня всё устраивает, — Купер видит, что я на грани. — Мы сделаем всё, что тут написано. Правда, Альберт? Но пацан отвечает лишь: — Я попрошу Эффи составить расписание по часам. Не хочу, чтобы остальные трибуты опять видели мой позор на перекладинах с брусьями, — и снова, как это всегда и бывает с ним, он встаёт и молча уходит за дверь. А Клем бы канючил до последнего, выпрашивая сладкую конфету… Поблажку в данном случае, но поблажек от меня пацан может не ждать. Не тот случай. Купер тоже встаёт и тоже подходит к двери. — Скажи, если я не права… Ты ведь не хочешь, чтобы он победил? Я молчу. — Хеймитч, — она берётся за ручку, — ему тринадцать. Спасать его надо, а не меня. Бабушка совсем отчаялась выздороветь, а у Альберта – мать… повитуха, если я не ошибаюсь. Ему есть к кому возвращаться. Понимаешь? У меня такой роскоши нет. — Даже отвечать не буду на этот глупый вопрос. Вы оба мои подопечные, и ответственность за вас я несу равную. Если он сам не намерен выживать на арене, ничем не могу помочь в таком случае. — А если не захочу выживать я? Ты тоже будешь так рассуждать? — Секции меняются каждый год, — вместо грубого ответа выдаю сухую информацию. — Основные, которые распорядители Игр утвердили ещё много лет назад, я указал в списке. Если ты решишь пропустить хоть одну, я лично позабочусь о том, чтобы на индивидуальном показе инструктор надрал тебе задницу и сделал из неё желе. Надеюсь, такой ответ тебя устраивает? — я смеряю Купер заботливым взглядом, правда, его невозможно заметить из-за злости, опять скопившейся внутри. Она отражается на лице, и я понимаю, что в данный момент похож не на чуткого ментора, желающего добра своим подопечным, а на спятившего наставника, который уже не знает, куда податься, чтобы его трибуты победили. Выжили и любыми способами выбрались с арены не покалеченными, как это произошло, например, с Рубакой или со мной. Кстати, он уже там, в зале? — Мне больше нечего посоветовать, — пожимаю плечами. — После сегодняшней тренировки отчитаешься мне. Если услышу про изъяны в работе, накажу. — К столбу привяжешь? Как я Агнесс когда-то. — Если надо будет, и это сделаю тоже. Ты прекрасна, когда перестаёшь упрямиться, как та самая коза, и выполняешь все мои просьбы. Тем более, если от них зависит вся твоя жизнь. — Хеймитч, — Купер вздыхает, — я поняла тебя с первого раза. Ты можешь переживать за меня, но вот в истерике биться не надо. Лучше… — Я сам решу, что делать мне, а что – нет, — обрубаю на корню её попытку показаться независимой. — Купер, мы погрязли в этом болоте вдвоём, так что если ты проявишь рассудительность, то и выйти из этого болота нам удастся тоже вдвоём. Или ты предпочитаешь оставить меня, а сама – утонуть? — Я хочу, чтобы Голодных Игр не было, а ты сейчас сидел дома и помогал завязывать Клему шнурки. — Вон иди, — указываю пальцем на дверь. Без всяких криков, просто указываю и безнадёжно вздыхаю: — Иди вон. Эффи с мальцом заждались тебя. Десять. И в зал вы придёте последними. А воспоминания неизбежным потоком поглощают голову очень звонким дребезжанием в ушах…***
Год 49-х Голодных Игр
— Клем! — мать орёт на весь дом. — Клем, гадёныш такой, а ну иди сюда! Мой брат разбросал на земле все мамины крупы, теперь сидит в них и перемешивает кучки с грязью от дождя. Сам он похож на чумазоида – на то самое существо, в которое превращаются дети, когда мараются грязью по самые уши, – и его пальчики, как маленькие гусеницы, забираются в горстку риса и прорывают там ровный тоннель. — Клем! — мать носится по кухне. — Ты даже пшена не оставил! Из чего я кашу буду делать отцу? Но Клему плевать. Его забавляет вся эта ситуация, потому что мать в кои-то веки обращает внимание на него, а не на собственную забывчивость и рассеянность. Собственно, в поступке Клема та самая рассеянность и виновата. Мать забыла, что усадила его на кухонный стол, а сама ушла в погреб за каким-то там соусом, потому что папа попросил на ужин пшено, а без этого соуса оно просто не будет вкусным. Меня же она усадила на веранду и поручила выстругать доску – старая, на которой мама овощи резала, сломалась, когда папа разрубил её топором в порыве злости на… Работу, наверное, и теперь мне приходится обдирать руки о старую прогнившую доску и пытаться сделать из неё нормальную, красивую, главное, кухонную утварь. — Клем, отец будет в ярости! — не успокаивается мать. — Теперь же на рынок придётся идти. А мне ещё пол надо помыть, посуду перемыть. — Мам, я схожу, — подаю голос с веранды. — Как только закончу, так сразу схожу. В доме повисает гробовая тишина. Даже Клем и тот перестаёт глумливо смеяться. Он вытаскивает пальчик из крупы и переносит его в грязь. Теперь его мизинчик напоминает кедровую шишку, только что поспевшую и с яркими, крупными семенами. Мне смеяться хочется, если честно, от великолепия сей картины, но мать сегодня не в духе. Конечно, я отругал Клема за его неаккуратный проступок – он запнулся о собственный шнурок, когда пытался слезть со стола. А он (стол) высокий у матери, поэтому мальцу пришлось зацепиться ногой за полку, а там, как это бывает в самых страшных кошмарах хозяйки, крупы хранятся, которые Клем уронил, когда опирался пальчиками на шаткую поверхность. Мама давно говорила отцу, чтобы тот починил чёртову полочку, но отец же на работе и всегда занят, а я в школе учусь да к Жатвам готовлюсь, так что полочка эта так и стоит не прикрученная толком к шкафу. И когда Клем запнулся об неё, потащил за собой все мешки, и те, в свою очередь, рассыпались от кухни до крыльца и укатились прямиком в грязь, где сам Клем оказался после падения. Он не захныкал даже, когда испугался. Только спросил, куда я ушёл. Но потом бодро присел на задницу и начал свою абракадабру с пальчиками. Смешно ведь, правда? — К еде нельзя относиться расточительно! — кричит мать. — У нас не так много денег, чтобы позволять себе вольности с пшеном. Хорошо, что ещё масло не разлил, а то Хеймитчу пришлось бы тессер брать на обеспечение горе-брата. Но даже эти слова матери не задевают меня. Я смотрю, как маленький Клем счастливо глумится над собственным падением, и отмечаю про себя, что на Играх он бы обязательно выжил – я бы готовил его с десяти лет. — Мама, я в школе на ярмарке кой-чего заработал, так что не переживай. Этих денег хватит, чтобы восстановить запасы пшена и накормить папу сегодня за ужином. — Лучше бы ты брата шнурки научил завязывать, а не на ярмарках к Играм готовился, — мать выплёвывает мне это в лицо и забирает из рук дощечку. — Завтра доделаешь. А сейчас марш на рынок! И моли Бога, чтобы отец не разгневался, — она отвешивает мне подзатыльник, а потом подхватывает Клема на руки и уносит обратно в дом. Мне пятнадцать, а Клему два года. И я ненавижу Голодные Игры, потому что из-за них мать становится раздражительной. Жатва завтра. И она не знает, заберут меня на ней или нет.***
Год 52-х Голодных Игр
Я поднимаюсь на верхний этаж. Регистрационная комната находится сразу под Комнатой управления, поэтому смотрителям даже не надо далеко ходить. Они просто спускаются по винтовой лестнице и оказываются в окошках обслуживаемых дистриктов. Естественно, окошек ровно двенадцать. Каждое обрамлено камерами слежения – их ровно четыре, и всякий ментор, присаживающийся на стул, попадает под пристальные взгляды распорядителей. Клоунам-стратегам важно, чтобы мы не упускали ни единой детали, поэтому в случае допущения оплошности у смотрителя загорается красная лампочка на панели управления пневматической почтой, и он имеет полное право выписать ментору штраф. Но меня сейчас это мало волнует. Выполнит ли Купер мои указания с секциями? Пока дети спали после Парада, мы с Эффи целую ночь просидели в зале обедов и расписали всё, что знаем о тренировках. Я вспомнил свои – все секции, которые запомнил, и в которых мне удалось хоть как-то отметиться. Эффи – свои, в которых она ни разу не участвовала, но знала из рассказов сопровождающих. В итоге, ближе к утру, получился неплохой список, и трибуты, когда увидели его за столом, были несказанно поражены. Я знаю, что малец даже не думал, что я стану его обучать, а вот Купер… Вспоминая нашу последнюю встречу – перед тем как я уехал жить в Капитолий – я был уверен на сто процентов, что солнышко не позволит мне лезть в её подготовку к арене. Ведь я наплевал на неё, когда покинул Двенадцатый… Но она, как ни странно, даже воодушевилась. Только к концу первого дня этот весёлый запал пропал. И я понимаю её. Когда видишь всех этих профи в тренировочном зале, невольно начинаешь задумываться, а не сброситься ли тебе с крыши? — Я думаю, Альберта надо нагрузить чуточку больше, – сказала принцесса, когда я предоставил ей свой вариант тренировок. – Пусть подольше пробудет на силовых упражнениях. Он ведь такой… — Хилый, да? Я знаю. Но оттого, что он измотает себя, мы не получим супер-бойца на арене. Тогда Эффи вычеркнула лишний час на перекладинах: — Пожалуй, ты прав. А что насчёт Элиас? Помнится, ты был с ней знаком. Что она умела до Игр? — Ну, умела она то же самое, что и я когда-то… — вспомнил её силу убеждения с козой. — Но она изменилась. Всё, что я указал в списке секций для неё, – это всё, что я помню. Эффи прочитала вслух: — Секция ведения ближнего боя, травы, первая медицинская помощь, маскировка, выжигание узоров на дереве (не пойму, к чему эта секция?) и прочее, прочее, прочее. Похоже, ты решил нагрузить Элиас по полной. Не боишься, что она сдуется? — Она сильная, — я лишь плечами пожал. — Я знаю, что она справится. — Ты так уверенно говоришь… — Не забыла? Я помню её. — А потом добавил чуть тише, но Эффи, похоже, смогла расслышать меня: — Иногда слишком отчётливо… В любом случае, трибуты могут и отклониться от заданного мной вместе с принцессой графика. Если они не захотят отжиматься от степа или тягать гири весом в несколько килограмм, то мы уже точно не сможем им помешать совершить "преступление". По-другому назвать такую оплошность я никогда не смогу. Сам два года назад поленился и не попробовал себя в качестве "груши" в секции обучения навыкам грамотного падения. От этого неудачно приземлился на задницу, когда улепётывал от трибута из Пятого, и чуть, было, не вывернул ногу, когда спрыгивал с высокого камня. Поэтому я очень надеюсь, что Купер не станет пренебрегать расписанием и в последний день тренировок. Ведь судя по её рассказам, которые даже клещами не приходится вытягивать, Купер посещает всё, что я указал в списке, и делает в секциях неплохие успехи. — Ой, что сейчас будет… — Рубака протискивается передо мной. За всеми этими размышления я не заметил даже, что уже битый час Акцепт что-то вещает, а менторы, недовольные услышанным, стараются его перекричать. Рост Рубаки заслоняет мне половину обзора, поэтому мне приходится встать на носочки, чтобы рассмотреть происходящее в центре регистрационной. А там стоит Акцепт. Ровно посередине, но раз я не услышал вступление его пламенной речи, то пытаюсь сейчас вникнуть с последнего слова. — …и все знают, что мы обязаны заполнять «Личное дело», — он продолжает мысль. — Секции, навыки, успехи трибутов. Но вчера мне пришёл новый приказ: теперь мы обязаны вписывать в бланки ещё и то, с кем трибуты заключили союз. Понимаю! — он перебивает выкрики менторов. — Что никто не доволен этим нововведением, но! Господин президент старается во благо Панема, так что давайте не будем размусоливать тему до бесконечности. Вопросы есть? Помимо тех, на которые я уже битый час отвечаю. А который, собственно, час? Похоже, у меня расписание сбилось… — Мы можем это оспорить? — голос подаёт Итон Хагсли. — Не мели чепуху, — отвечает вместо Акцепта Брут. — Но… в правилах сказано… — Собрание окончено! — глава менторов смеряет парочку взглядом. — Спасибо, что выслушали! — и по его тону понятно, что он не согласен с нововведением. — Ну и вляпались же мы… — Рубака пинает стул, который стоит возле его окошка. — Как думаешь, Хеймитч, мы сможем выбраться из этой параши? — Боюсь, только через труп президента. — Могу подсобить, — Бити подмигивает. — Ага. И я тоже, — Мэгз подаёт бумажки смотрителю. — И тогда нас всех упекут за решётку, а потом выпустят на арену в смирительных рубашках и запустят туда ос-убийц вперемешку с колибри, и никто уже не сможет выйти оттуда живым, — заключает Рубака, и мы все дружно смеёмся. — Хеймитч, ты согласен со мной? — А то! Раз от этого дерьма с вытекающими из него фекалиями нам не отделаться, так давайте хоть кайф получим: заткнёмся в тряпочку и будем следовать голосу президента, раз он настолько старается во благо Панема, что все в "восторге" от его ужасных нововведений. Менторы подхватывают мои рассуждения, а я подаю папку смотрителю. Надеюсь, Купер не успела заключить с кем-то союз… Я не особо вдавался в подробности, когда расспрашивал у неё про тренировки, потому что друзья – это всегда добровольное дело, но теперь, когда ввели новое правило, мне придётся всё указать. Ведь если я не сделаю этого, Сноу поймёт, что я опять нарушаю правила Игр, и тогда трибутам точно несдобровать – каждый из них должен пройти процедуру обязательной регистрации.* Это мозгоблудство придумали очень давно, и я рад бы не заполнять эти чёртовы бланки, но на практике, когда приземляешься в увесистый стул и тебе говорят: «Система отлажена!», смотритель подает кучу бумажек и велит их собственноручно заполнить. И начинается всё это дерьмо с анкет. В день Парада тебе вручают картонку диагональю шесть дюймов, чёрного цвета. Белыми чернилами ты аккуратно вписываешь туда имя, пол, возраст, Дистрикт трибута, берёшь подпись сопровождающего под этими данными и вручаешь картонку Акцепту. Он по пневматической почте отправляет анкету в Комнату управления, и там её оформляют: ламинируют, ставят печать Капитолия, присваивают уникальный штрих-код, который связан со следящим устройством, и вручают Цезарю Фликерману, чтобы тот на Параде мог с анкеты читать, а не вспоминать имена трибутов по памяти. Впоследствии анкеты становятся "визитными карточками". Они передаются на хранение в Архив, и в секции «Голодные Игры» их ровно 1260. Информация по ним строго конфиденциальна, а помимо Распорядителей может предоставляться лишь менторам и Победителям, которые менторами быть "отказались". На следующий день тебе вручают «Личное дело». Это та самая папка, что я отдал смотрителю, – с гербом Панема, печатью Капитолия и номером Дистрикта на обложке. Она белого цвета, и бумага тоже в ней белая, а чернила исключительно чёрные. На протяжении трёх дней менторы должны фиксировать в ней всё, что происходит с трибутами в тренировочном зале: и какие навыки они успели развить, и какими обладали до этого, и какие секции посетили, а вот теперь ещё – с кем заключили союз. Хитрые клоуны догадались, что они формируются ещё до арены, поэтому решили просчитать каждый дюйм, каждый вздох, из-за которого трибут может погибнуть. «Безусловно, мы работаем над ареной год, – представляю рассуждения распорядителей, – но именно по тем сведениям, которые менторы нам предоставят, мы и составим ловушки». Тьфу! «Не надо бояться этого правила, – наверняка они сказали бы так. – Мы действуем только во благо». Будь проклята эта арена… «Правила и чёткий распорядок дня – это то, что поддерживает жизнь в обществе, – слова Эффи вспоминаются тут же. – Если этих самых правил не будет, весь мир пойдёт крахом». Капитолийский мир, финтифлюшка ты этакая. Ты хотела сказать капитолийский мир... Мир Дистриктов только выиграет от этого – менторы расцветут и хоть как-то поверят в победу трибута. Но в любом случае, если «Лично дело» ты не заполнишь, тебе выпишут штраф. Он в денежном эквиваленте, но в прошлых годах разрешалось брать ментора в "рабство" – использовать его по назначению безгласого. Ходят слухи, что так Вуфа Казино – ментора Восьмого – наказали. После этого он стал рассеянным и превратился из ментора в размазню, которую Клем разводил, когда дождь превращал землю в грязь. Помимо успехов в «Личное дело» можно записать биографию. Это поле не обязательно и подлежит заполнению, если трибут согласен на разглашение тайн. Обычно эти сведения совпадают с ответами на интервью, но иногда попадаются уникумы, которые вдаются в подробности и рассказывают секреты "угольной" жизни. Если они из Шлака, конечно. Если из района торговцев, то жизнь их, скорее, "продажная" – не оттого, что они душу Дьяволу, Богу, любому другому существу продают, а потому, что целую жизнь торгуют и получают за это приличные деньги. Также в «Личное дело» собираются все договоры. В любой день ментор может сделать запрос и узнать, какой спонсор сотрудничал с Дистриктом. Было бы больше их у Двенадцатого, я бы провернул это дело, а так… Узнал разве что от Рубаки, что встречаться с Аврелием не вариант. Только на Играх и только по делу, потому что этот индюк спать ложиться, когда на дворе ещё день, а встаёт за пару часов до того, как обратно ложиться. Баран… И в этот короткий промежуток времени он ест. Всякую лабуду в виде спаржи, брокколи, моркови, капусты цветной – у него аллергия на мясо – но ест… Эффи, конечно же, договорилась о совместном обеде с ним, но не думаю, что он пройдёт гладко: старикашка не любит гостей, если эти гости не остаются с ним ночевать. В конце процедуры регистрации "визитная карточка" привязывается к «Личному делу» – информация из рукописных бумаг переносится в уникальный штрих-код, и при помощи нажатия считывателя данные отображаются на голографическом изображении. Если честно, полезная штука, потому что не приходится разбираться в каракулях менторов. Другим, естественно. До меня все бумаги велись сопровождающими, так что мне "повезло", что смерти трибутов записаны каллиграфическим почерком. Я ведь люблю почитать на досуге, как бедные дети тренировались сами, без советов. Насколько я знаю, в том году Мэгз делала обширный запрос. Она изучала карточки Победителей и периодически что-то записывала – я видел, как она сидела в Архиве, пока жил в Капитолии. Не думаю, что она находила забавные сведения, ведь судя по её взгляду она нашла компромат на Первый Дистрикт. Какой-то профи незаконно убил "малыша"? Или нарушил правила Игр, а ему даже штраф за это не выписали? Не знаю, прав я или нет, но, думаю, именно поэтому – по тому, что она отыскала, – Мэгз и захотела свергнуть Акцепта с поста. — Журавля схватила старушка, — посмеялся Рубака на мои рассуждения. — Не засоряй себе голову. Не наши проблемы. Что ж… Может, он прав. Менторство вообще паршивая штука – ты только с бумажками возишься да детей к смерти готовить. И если второе занятие ещё как-то можно исправить – начать готовить к победе, к примеру, – то первое никакими граблями не выкорчуешь. Правила, распорядок дня, этикет – это всё у капитолийцев в крови. И если ты хочешь выжить, не утонуть в этом дерьме, то тебе приходится следовать им. Следовать беспрекословно и бесповоротно, потому что малейшая провинность равноценна смерти: твоей, мамы, папы, Клема, других людей, что Сноу убил за нарушение правил. Может, кому-то и везёт в этой жизни, и они выходят с арены живыми – не тронувшимися умом, в смысле, – но среди них для меня точно нет места… — Подпись. Я малюю напротив галочки закорючку. — Что-то ещё? — Свободен! — смотритель неодобрительно рявкает. Я пинаю его вместо кивка на прощание, и он озлобленно трёт ушибленную ногу. — Рубака! — кричу. — Закончил? В ответ прилетает ругательство. Значит, закончил. Иначе заржал бы погромче смотрителя, который Первый обслуживает. — К хренам собачьим эти бумажки… — ментор бормочет под нос. — Удавил бы нафиг того, кто придумал всю эту мозготню. Вдруг слышу негромкое: «Пс-с!» и оборачиваюсь. Смотритель, которого я только что пнул, опасливо озаряется, а когда понимает, что я заметил его, шёпотом говорит: — Как ты оцениваешь успехи трибутов? Что? — В папке указано всё. — Нет, ментор, — смотритель наклоняется ниже, настолько ниже, будто в стол впечататься хочет. — Ты уверен, что трибутка победит? — он кивает на пневматическую почту, а потом так хитро улыбается, что мне сразу становится ясно: он хочет поставить на Купер. — Победит, — сверкаю глазами, — если поможешь со спонсорством. Ты ведь можешь это устроить? Смотритель улыбается шире: — Могу. А ты гарантию дашь? — Обеспечение трибутов подарками – это и есть наилучшая гарантия. Сначала капитолиец не выражает никаких эмоций, кроме всё той же улыбки, но потом… Потом, когда подходит Рубака, заливается хохотом, и маленькое окошко, которое обрамляет его рабочее место, из оправы выскочить норовит, потому что гогот его будет погромче взрыва пушки на Играх. — Ты слышал это, ментор Одиннадцатого? Слышал?! Меня Эбернети на понт хочет взять! Спонсором стать предлагает, трибутам помочь. А не густо ли будет? — С жиру бесишься, Бейзл, — Рубака кривится. — Деньги лопатой гребёшь, а парашюты жалеешь. Хоть бы разок поделился. Глядишь, и повысили бы. — Иди ты к чёрту! — смотритель ставит табличку «завтрак». — Или ищи дурака! С Двенадцатым связываться – всё равно что деньги на ветер бросать. У угольных мальчиков побед не бывает. Ну, кроме тебя, Эбернети. Ты у нас уникум. — Зачем тогда спрашивал? — Трибутка нынче красивая. Не мог отказать себе в удовольствии и не спросить про неё. — Ну, — стараюсь остаться в полном спокойствии, — у трибутки не только внешность красивая. Ты же видел её «Личное дело» – в секциях она отличилась: фехтование, вязание узлов, конструирование ловушек. Даже Комбат отметил, что навыки рукопашного боя у неё развиты не хуже, чем у трибутов Четвёртого. Плюс она травы все знает, насекомых, умеет оказывать первую медицинскую помощь. Чем не кандидат на победу? Да ты и не спрашивал бы, если бы считал по-другому. Бейзл заметно осаживается. Он выходит с рабочего места и дожидается, пока распорядители выключат камеры. «Ещё не закончили?», – спрашивает один из клоунов-стратегов, и Бейзл говорит: «Эбернети с Рубакой перепутали папки. Будем с Филиусом исправлять». «Тогда я ушёл есть. Если кто спросит, почему камеры выключены, скажи, что под мою ответственность». Бейзл кивает, а потом обращает внимание на нас. Я не понимаю, что хочет сделать этот смотритель, но Рубака, кажется, готов ударить его в нос. — Хочу её, Эбернети, — Бейзл произносит со сладкой улыбкой. — Хочу её с первого взгляда. Красивая сучка, а грудь… Спасибо, что показал её на перроне. И сердце пропускает удар. Мгновение, и нож из кармана вылетает наружу. Рубака перехватывает меня. Он выбивает перочинный из рук, хватает за куртку, швыряет Бейзла к стене, а я только слышу, как смотритель смеётся: — Оно так и будет! Будет так, если она победит! Сноу пустит её по рукам! — Ублюдок… — пытаюсь вырваться. — Ублюдок, молчи. Ты не получишь её! Никто не получит! — С таким-то ментором – никогда в жизни! Хлопок!.. И смотритель выходит за дверь. Я же ору. Даю Рубаке в живот и на всех парах лечу на обидчика. Бегу сломя голову, но падаю, так и не добравшись до выхода – Рубака ставит подножку и даёт рукой подзатыльник. Я плюхаюсь на пол, пытаюсь убежать от него, но ментор так крепко сцепляет запястья, что кажется, будто у него вместо пальцев наручники, а вместо ногтей – шпильки. — Какого хрена ты делаешь?! Я хочу его укокошить! Он Купер посмел оскорбить! — Я тебе больше скажу, — Рубака… спокоен? — Он мысленно трахнул её, а потом ещё и ещё раз. Он трахал её, пока фантазия на изощрённые позы не кончилась, а руки не перестали копошиться в трусах. Он имел её, Хеймитч. Имел жёстко, жестоко. Имел так, как хотел, и тебе неприятно. Но ты в Капитолии. Тут можно всё, что нельзя, и в том числе трахать трибутов. И я говорю именно трахать, а не спать или пихаться. Именно трахать, потому что от мальчиков-спонсоров на Играх ты больше услышишь, ведь она, правда, красивая. И если ты не готов слышать это сейчас, от меня, от того, кто зла тебе не желает, то лучше вали. Слабонервным в Штаб Игр ход воспрещён. — Хреновы Игры, — сплёвываю на пол. — Какой чёрт их придумал?! — Архилаос Бэклопт**, чокнутый владелец людей, неизвестно какой по счёту президент Панема, жуткий садист и наставник Кориолана Сноу. Родился в непонятно каком году в семье успешного капитолийца и установил диктатуру как единственно верную форму управления государством. Я могу до бесконечности перечислять список его "добрых" дел, Хеймитч, если ты вконец забыл историю Панема. Я хохочу: — Ты серьёзно? Вопрос был риторический. — Я понял тебя. Но, смотри. Вроде тебе полегчало. Я выдыхаю. Смотрю, как на идеально ровном полу отражается моё перекошенное лицо, и постепенно прихожу в нормальное состояние. Когда чувствую, что хватка Рубаки ослабевает, поднимаюсь с корячек и вытираю со лба пот. Мой плевок и горячее дыхание так нехило испачкали пол, что если бы были включены камеры, то безгласые по указу распорядителей немедленно бы прибежали на уборку грязного кошмара. Ну, и меня бы заодно упекли за решётку. Может, ещё и смотрителя. Рубаку привлекли бы в качестве свидетеля и, думаю, вторую руку отрезали бы точно. — А кто он такой? — Кто? — Рубака проверяет, не разбилась ли фляжка. — Этот Бейзл. Кто он такой? Распорядитель разрешил ему побеседовать с нами при выключенных камерах. — Если честно, я сам не поминаю, почему ему это позволили… Ведь Бейзл – Фалсус Бейзл*** – распорядитель низшего уровня. Он вроде маленькой сошки, которая по первому зову главного бежит к нему на ковёр. — Фалсус Бейзл… Что-то знакомое. — Ты мог о нём слышать по еженедельным новостям. Он частенько гремит на весь Панем: погряз в "грязном белье" своей жёнушки, в проблемах сына, был уличён на ставках… На самом деле, у него большой список смертных грехов согласно кодексу Панема****, но, похоже, у него великая "крыша", раз до сих пор его не упекли за решётку. — Скверный типчик. — Да, поэтому не смей ему мстить. Он из тех типов людей, которые на дно за собой потянут. Если уж надумаешь ему насолить, лучше с его женой переспи. Она в последние годы так растолстела, что, в случае чего, у тебя хоть "подушка безопасности" будет поблизости, если Бейзл вздумает тебя укокошить. И я хохочу: — Похоже, у тебя на все вопросы найдутся ответы. — А то! Я же ментор! — А потом Рубака наклоняется ниже и в самое ухо добавляет: — У меня ещё парочка советов припасена для тебя, но уже не сегодня. С твоей головы хватит информации за столь короткий промежуток времени. Я толкаю ментора в плечо, и он выпускает меня из регистрационной. Рубака – неплохой человек. Но я хотел бы я иметь в качестве спонсора одного из смотрителей…***
Купер влетает в зал, будто её оса-убийца ужалила. Она пыхтит так, словно она чайник, и если не снять этот чайник с плиты, то он лопнет от разрывающего его пара. Я смотрю, как она носится по комнате, и думаю, что голова – это крышечка, а согнутые руки в локтях – ручки. Вместо длинного носика – дырочки, а вместо электропитания – шило в заднице. Я улыбаюсь, представляя, что из ушей её идёт пар, а когда она садится напротив, смеюсь, потому что этот самый пар идёт из её носа. Купер что-то рассказывает, но я особо не слушаю. Всё равно это всё не по делу, а так… Пустые сплетни, распускаемые другими трибутами. Интересно, ей удалось подружиться хоть с кем-нибудь? Ведь судя по её виду, она там всех переубивала. Эффи смотрит на неё, как будто она из ада вернулась, и периодически морщится, потому что из прекрасного ротика долетают нехилые ругательства, которым даже Рубака позавидовать может. Определённо, Купер – чайник. И я не против этот чайник вскипятить. — Ещё один день, и я свихнусь! — она кричит. — Хеймитч, я не понимаю, как можно оставаться изящной, когда тебя топят, колют и привязывают верёвкой к столбу? Я смеюсь. Когда она произносит это, розовые щёчки вмиг багровеют, а я думаю, что ещё минута, и чайник придётся снимать. Выключать и ставить предохранитель в состояние "выкл.", иначе лампочки перегорят и не понятно будет, дошла вода до кипения или испарилась совсем. — Солнышко, — улыбаюсь, — ты на 52-е Голодные Игры попала, а не на передачу «Очумелые ручки»*****. Или думала, будет чуточку легче? — Я вообще ничего не думала, пока моё имя мисс Тринкет на Жатве не вытянула. — Но я не виновата в этом! — возмущается капитолийка. — А она и не винит тебя. — Нет, виню! Виню потому, что целых пять лет мне везло, а теперь приходится слушать тех, кто никогда в жизни не поймёт, что значит страх! Инструкторы эти – сущие машины для убийств! Их только на поле боя посылай да смотри, как бы не переубивали добрую половину страны. — Да они не желают вам зла… — Плевать я хотела, чего они там желают! Они в бочку меня сажали да нос затыкали, чтобы я не имела возможность дышать! — Тем самым они плавать тебя научили, дурёха! — А может, я утонуть хочу?! — Купер! — кричу. — Сядь! — встаю с места и прикладываю ладошку к её лбу. — А теперь послушай. Два года назад я справлялся как-то, так что будь добра, справляйся и ты. Мне тоже было на тренировках хреново, но я не показывал виду, что у меня коленки дрожат. Да, мне хотелось кричать, вопить, убивать всех вокруг, но я понимал почему-то, что делать этого не стоит. Другие трибуты не догадывались даже, что я думал, когда на показательные выступления шёл. Понимаешь? Они не должны видеть твой страх. Они не должны чуять запах тревоги. Купер, если хоть словом обмолвишься, что ты не можешь здесь находиться, тебя укокошат в первый же день! Слабаков не любят на Играх. От них избавляются в первую очередь. Ты ведь не хочешь уехать домой в красивой обивке и с колёсиками под дощечкой? — Не прилично так говорить! — капитолийка встревает. — А мы в неприличном обществе, принцесса! Забыла, что ли? Так что? — киваю на Купер. — Ты победить ещё хочешь? — Да пошёл ты к чёрту! — она пихает меня. — Пошли вы все к чёрту! Это не Игры, Хеймитч! Это какая-то пытка! Я не желаю здесь находиться! Капитолий не для меня, и не смей ходить за мной, ментор паршивый, иначе увидишь лепёшку в форме меня под окном, — она рьяно кидает кружку в стену, что та разлетается вдребезги. Я не успеваю даже сообразить, что она убегает, поэтому, когда вижу закрытую дверь и ошарашенный взгляд Эффи, бросаю стул в стену и ломаю другой пополам. — Ничего страшного, — капитолийка поднимается с места, — ничего страшного. Мы купим новые… — А ну заткнись. Эффи останавливается. На полпути к переломанному стулу она замирает в неестественной позе, а я продолжаю стоять. Понимаю, что напряжён до предела, взвинчен, но ничего не могу с этим поделать. Этот рассвет уколол меня так, что никакие бинты не спасут. Если с утра мне было паршиво, то сейчас просто невыносимо! Видел ведь, что Купер сдала под конец, так нет же, послал её вон, вместо того чтобы выслушать. А в итоге что? В итоге у Двенадцатого два трибута, один из которых малец неспособный, а вторая – язва, кровоточащая на уровне сердца. Да если бы она хоть постаралась, подумала, поинтересовалась, как я себя чувствую, то ни за что бы не накричала сейчас. Она эгоистка! Настоящая себялюбка, потому что, как и два года назад, не может перестать отрицать. Отрицать очевидное! Что сейчас ей не сладко, что сейчас все подавлены, что сейчас – уже завтра – её выкинут на арену, а ей придётся бежать, потому что я так ей посоветую. Что от её нытья никакой пользы, а от её срывов – добра. Своими криками она только хуже делает, а мне ещё и больней. Себе она по голове стучит в первую очередь, потому что её «ментор паршивый» – самое сложное и дурное ругательство, что я слышал от неё в свой адрес. А если она говорит так, то это значит только одно: она боится до одури. Она не желает признавать это, но эмоции льются наружу. Да, быть может, я слишком резок с ней, но по-другому никак. Нельзя перед Играми расслабляться, иначе на них же самих умрёшь. Два года назад я тренировался, как проклятый, так пусть же она поймёт наконец-то, что я хочу быть с ней, а не с воспоминаниями, которых становится слишком много, нежели живых и любимых людей… — Что слышно о новой арене? — говорю я тихонько. Эффи молчит. — Брось, принцесса, если и ты начнёшь меня игнорировать, то я вовсе свихнусь. — Ничего, — она отвечает. — Совсем ничего. — А узнать как-нибудь можно? — Если ты в элиту не вхож, то никак. — А ты не могла бы?.. — Нет. — Почему? Эффи передаёт сломанный стул официанту. — Потому что вы оба дурные шахтёры, которые в конец помешались. Нам интервью отрабатывать надо, а вы ссоритесь. Как мне теперь её успокаивать? Хмыкаю: — Сама успокоится. — Когда на арену взойдёт? Нет уж, Хеймитч, так не пойдёт. Либо мы работаем вместе и пытаемся усмирить трибутов, соответственно, вместе, либо мы ссоримся, и крошки тренируются сами по себе. Мне тоже не хочется питать ложных надежд насчёт Элиас, но она, между прочим, начала свой отчёт, пусть и в грубой форме, а ты даже не удосужился направить разговор в нужное русло. Теперь только завтра узнаем, что было в тех секциях, и мне из-за этого расписание придётся перекраивать. Ты вообще головой не думаешь, Хеймитч. Совсем от любви спятил. Что? — И не смотри на меня так. Я не слепая и всё замечаю, — она фыркает, будто непристойность сказала, а потом подаёт второй поломанный стул официанту и удаляется, не сказав больше ни слова. Паршивый день. Я не рассказал даже, что встречался с Таптиклис… А это куда важней глупых ссор. Эффи наверняка знает, чем умаслить этого спонсора, но теперь придётся терпеть и извиняться, потому что капитолийка не будет общаться с зазнайкой. Дурная она, хоть и говорит верные вещи. Но, чёрт возьми, это так больно, когда Купер страдает, а ты не можешь помочь ей в исцелении! Совсем как тогда, на 50-х Играх. С Мейсли. Когда я не мог ей помочь… Может, 52-е свеч-то и стоят, только сжечь их придётся не мало, чтобы было потом о чём вспоминать… Но надо отдать Эффи должное. За целый день общений с шестнадцатилетней сопровождающей я забыл об отце. _______________________________________________________________________ * Процедура обязательной регистрации — как бы мой "обоснуй" того, что происходит на Играх, пока трибуты готовятся в тренировочном зале. ** Архилаос — греческое имя, означает "владелец людей". Бэклопт — (от нем. bekloppt) — чокнутый. *** Фалсус — в переводе с латинского (falsus) — "ложный", "неверный". **** Кодекс Панема — выдуманный мной закон, который придумали ещё при основании государства. Впоследствии в кодекс вносились значительные поправки, в том числе, Сноу. Если удастся, то распишу подробнее, что это за закон. ***** "Очумелые ручки" — отсылка к той самой передаче детства ;)
