3. Глава «Й»
29 февраля 2016 г., 12:41
Год 52-х Голодных Игр
Цезарь Фликерман – это ещё один клоун, который берёт интервью у новоиспечённых трибутов. Каждый год он придумывает диковинный цвет и обязательно красит в него свои волосы. И не только на голове, но и брови тоже. Губы, как это делают большинство мужчин в телеящике, подкрашивает ярким блеском, отчего с плоских экранов они выглядят намного объёмней. Что ж, если бы я встретил такого уникума на Голодных Играх, обязательно взял бы его за эти самые губы и утащил подальше в лес, заставляя убиться головой об дерево. Ненавижу, когда нормальные мужики, а по телосложению Цезарь весьма неплох и нормален, превращаются в подобие Эффи Тринкет и несут полную чушь в капитолийские массы. Даже не знаю, сможет ли Купер себя удержать, чтобы не съязвить в его присутствии что-нибудь этакое? Ведь если он «случайно» надавит не в ту сторону, про её имя, например, то непременно жди беды – Купер не потерпит, чтобы какой-то там павлин лез ей под кожу с глупыми вопросами. А от этого и вся кампания по задабриванию спонсоров может потерпеть крах. Кстати, о них. Пока Эффи, Тэтиус и его помощница – Нерида* – а по совместительству ещё и жена, придумывали платье для Купер, я носился по всему Капитолию и высматривал тех самых спонсоров, что Эффи нацарапала красивым почерком на бумажке. Их оказалось не так много – всего лишь два: Аврелий Афим и Цецера Таптиклис. И если первый ещё показался мне сговорчивым, то вторая – сущей бестией. В жёлтых одеждах она напомнила мне солнце, но не тёплое, какое обычно бывает на Луговине в закат, а самое что ни на есть настоящее пекло, которое настигло меня на пятидесятой Жатве. На голове у этой Цецеры болтается корона в виде звезды, и все в округе, окружении, в смысле, потому что свитой она обеспечена по самое ни хочу, чуть ли не боготворят каждый её вздох и приглаживают складки платья, которое мнётся от каждого приседания дамы на стул. Как работать с такими людьми, я не представляю… Но помню, что у меня есть Эффи. Если она выделила этих двоих, то, возможно, знает, как найти к ним подход? По крайней мере, знает, как именно нужно их задобрить, чтобы в случае чего спонсоры выслали необходимые медикаменты или еду трибутам. — Аврелий уже стар, так что будь с ним повежливей, — сообщила Эффи, когда вручила мне список. — Не шепчи ничего, не язви, но умасливай тем, что девчонка живёт без родителей, а парнишка совсем молодой. Аврелий не любит, когда на арене дети из богатых семей. «Дурной толстосум», – подумал я, когда Эффи сообщила мне это. Дети из богатых семей и выигрывают чаще всего, потому что у их родителей есть возможность подсобить менторам и договориться со спонсорами. Хоть это и запрещено, к слову. Но у этого Аврелия, похоже, маленький пунктик – чем детёныш выглядит оборванней, тем интересней смотреть шоу, раз ему никто не может помочь. Готов поспорить, что с его стороны это выглядит более благородно, потому что в случае выигрыша он или она будут обязаны лишь себе, потому что пришли к победе без чьей-либо помощи. Только такие дети чаще всего погибают в первый же день или умирают от жажды на второй или третий, потому что не могут рюкзак достать, в котором имеется фляга, в которую можно воды запасти. Но, как заметила Эффи, если его сильно разжалобит какой-нибудь трибут, он обязательно поможет ему чем-нибудь – тем, что он сочтёт необходимым для участника в данный момент. Думаю, с ним возникнут определённые трудности, но я всеми силами постараюсь его умаслить. Главное, чтобы Купер не запорола своё первое интервью. Но до него ещё пару дней, а пока мы готовим её, ну, и пацана, естественно, к их проезду на колеснице. Самый быстрый в мире поезд неожиданно раньше срока довёз нас до Капитолия, поэтому трибуты успели поспать и отведать капитолийской пищи на завтрак. Скажу, кормят тут неплохо, до отвала даже, но видно, как желудок пацана протестует, требуя пирожки с щавелем в исполнении его матери. Не думаю, что парень продержится долго на Играх. Максимум день, в лучшем случае – два. Воду, полагаю, добыть он не сможет, а тесто с имбирём не растёт на деревьях… Разве что толстосума удастся уговорить на маленькую посылку… Надо бы уже разрабатывать план, как бы это провернуть. — Вам повезло, что мы приехали раньше, чем в прошлые года, — вещает Эффи, когда все собираются за столом на обед. Не то что бы она и раньше ездила до Двенадцатого Дистрикта и обратно, но, похоже, читала или смотрела много, с какой скоростью должен ехать поезд и с какой скоростью приехал в итоге. — Я поражена навыками машиниста! Разогнать такую махину до… — Она всегда болтает без умолку? — Купер наклоняется ко мне. — С самого утра красивый ротик не закрывается. — Поверь, знаком с ней не дольше, чем ты. Так что… Да, думаю, болтать – это её призвание. «А ещё полезные списки составлять», – думаю, но оставляю сведения при себе. Купер ни к чему знать, во что обходится мне её обязательная победа на Играх. — Но я не удивлюсь, если машиниста уволят за это, — продолжает Эффи тем временем. — Почему? — подаёт голос пацан. — Да правила он нарушил, парень, — говорю я. — Сноу не любит, когда кто-нибудь действует не по его указке. Эффи фыркает: — Правила и чёткий распорядок дня – это то, что поддерживает жизнь в обществе. Если этих самых правил не будет, весь мир пойдёт крахом. Вы разве не знали, скольких трудов стоит придумать их? — И знать не хотим, принцесса, — я стараюсь мило улыбнуться. — Ты лучше скажи, что у нас дальше по плану? Эффи смеряет меня, Купер и пацана презрительным взглядом, но потом достаёт аккуратную бумажку, не то что у меня – смятую и сжёванную от частых просматриваний – и говорит: — Элиас уходит к Тэтиусу, Альберт – к Нериде. Стилисты с вами работают, а потом приводят ко мне, и уже я репетирую с вами манеру поведения на колеснице. — И всё это будет длиться?.. — спрашивает Купер. — О, ровно до ужина! — и Эффи убирает листок обратно в карман, а потом, словно обиженная на что-то, добавляет: — Не такая уж и бесполезная вещь это расписание, да? Вот же язвочка капитолийская! Она наманикюренными пальцами тянется за сладким, а Купер раздосадовано вздыхает рядом с ухом. — Что мы будем делать? — тычу то в себя, то в Эффи вилкой; она багровеет от одного взгляда на этот жест. Странно, но когда Тэтиус вчера то же самое проделывал, она не возмущалась до покраснения ушей. Наверное, дело в том, что на тыканье вилкой в людей имеют право только капитолийцы. Я бы посмотрел на них, если бы они оказались на арене с полным запасом трезубцев… — Собрание менторов, ты разве забыл? — кажется, ещё вот-вот и пар повалит из её ушей. — Для кого я полдня корпела над расписанием? Для самой себя? Я наизусть его знаю, а ты даже прочитать его не удосужился! Между прочим, там жирным шрифтом выделено: «Хеймитч, не забудь про собрание менторов!». Нет же, ты и эту важную информацию пропустил мимо ушей. Купер почти смеётся. Ой, не советую лезть сейчас на рожон… Похоже, капитолийка разнервничалась. Того и гляди финтифлюшки с её платья от гнева посыплются. — Принцесса, ты не волнуйся, главное. Дыши, — беру её за руку. — Мы успеем на это собрание. Ещё же есть время? Купер краснеет от распирающей её смешинки. Пацан же, наоборот, целиком и полностью принимает сторону Эффи. А у него нет чувства юмора. — Не забывай про договор, Хеймитч, — капитолийка выдёргивает руку. — Если я не отказала тебе, это ещё не значит, что ты можешь вести себя, как раздолбай. Не пудрить мозги, помнишь? Так давай следовать правилам, которые, к слову, ты сам и придумал. — Правилам? — переспрашивает Купер. — Хорошо, — игнорирую её, но Эффи отвечаю. — Только и ты вспоминай почаще, что на Играх я их нарушил. — Хеймитч, — Эффи вздыхает; она раздосадовано машет головой, а багровый оттенок постепенно сменяется обычным – напудрено-медным и с блестящими нотками вокруг глаз, — я не понимаю тебя. Ты хочешь проиграть? Или всё-таки выиграть? — Я хочу, чтобы Купер… или Альберт, конечно, вышли с арены живыми. — Тогда будь добр, — сверкает она глазами, — не заставляй меня нервничать из-за пустяков. Бумагу с расписанием ты можешь прочитать и сам. А если тебе почерк мой непонятен, спрашивай, я всегда готова помочь, — с этими словами Эффи поднимается из-за стола и, закинув в рот виноградинку, выходит из зала. — Я буду ждать твоих извинений после собрания, — говорит напоследок. — И не вздумай опаздывать. Массивная дверь захлопывается за ней, а пацан выдаёт неожиданную речь, настолько неожиданную, что Купер вздрагивает от его слов. А может, это происходит потому, что двери захлопываются слишком громко. В любом случае тихий, но уверенный голос долетает до наших сознаний: — Думаю, Эффи права. Следовать расписанию – это всё, что нам остаётся...***
Собрание менторов проходит в комнате, полной убранств: тут и богатые картины, и резные рамы на окнах, на столах расставлены корзины с фруктами, а прямо посередине восседает Сноу собственной персоной на золотом троне. Не сам человек, конечно, но точная его копия из статуи. Я гляжу на это «произведение искусства» и диву даюсь – как так можно себя восхвалять? За что, главное? За всю боль и страдания, что он людям приносит? Или за то, что отправляет невинных детей на смерть? Я прохожу мимо этого жалкого зрелища и занимаю пустующий стул за круглым столом. Для кого ещё пару таких же поставлено, я понятия не имею, но смею предположить, что это на случай, если менторы передерутся и уже между ними придётся устраивать Голодные Игры. А что? Удобно – разделились на две кучки, и давай лупасить друг друга. Вот капитолийцам потеха будет! Но я оставляю злобные мысли при себе. Вряд ли кому-то хочется слышать, как я отношусь ко всему этому делу. В прошлом году на собрании менторов я был белой вороной, потому что не мог и слова сказать от распирающей меня злости. Менторы обсуждали, как лучше подготавливать трибутов к Игре. Некоторые предлагали ввести усиленные тренировки, некоторые, наоборот, были за то, чтобы трибуты справлялись со всем сами. Наверное, они относятся к тому типу людей, каким является Аврелий Афим – пусть лучше нищеброды красиво умирают от мук, а капитолийцы жалеют их из последних сил. Противно. Даже думать противно на эту тему ещё раз. А ведь они сами через всё это прошли. Ладно менторы из Первого, Второго, Четвёртого – они всю жизнь стремятся к такому статусу и не жалеют никого, даже себя, – но вот остальные… Неужели им не хочется быть ближе к трибутам и честнее с самими собой? Ведь объединяя усилия при подготовке, у них возрастает шанс победить. Хотя бы из целей повышения снисходительности к детям. Так нет же… Всё бестолку… — Смотрю, все уже собрались, — вещает ментор из Первого – Акцепт**. Ему уже за шестьдесят, и вряд ли он будет продолжать карьеру дальше. Вообще удивительно, что он так долго продержался в этом статусе – молодые так и не сумели его пододвинуть. — Думаю, можно начинать. По традиции все встают со стульев, и в комнате повисает гробовая тишина, нарушаемая лишь речью Акцепта: — Добро пожаловать на 52-е Голодные Игры! — он разводит руки в стороны; его голос громкий, грозный, с ноткой хрипотца и заметно уставший. Акцепт, конечно, пытается быть бодрей, но, думаю, все замечают, что самому ему не очень хочется быть главой менторов. — Для начала хочу поприветствовать всех и сообщить, что у нас новенький – Итон Хагсли, — жидкие аплодисменты раздаются по комнате. — Итон победил в прошлогодние Голодные Игры, а его ментор с радостью уступил своё место. «Как же, – думаю я, – уступил, конечно. Выгнал, скорее, потому что кто-то из Капитолия не пожелал видеть предателя из Восьмого. Знаю я, как такие делишки проворачиваются. По крайней мере, предполагаю». — На повестке дня сегодня важный вопрос – оставлять правило «Любимчиков быть не должно» или же избавляться от этого дела? Наверняка каждый из вас хоть раз за время службы прикипал только к одному трибуту? По комнате пробегает тихий шёпоток. Кто-то кивает даже, но, в основном, все пытаются быть сдержанными, потому что Сноу или его ребята подслушивают всё собрание, а как всем известно, неповиновение, пусть даже негласным, но всё же правилам карается штрафом, и в каждом конкретном случае он разный: от лишения пожизненного обеспечения до казни. И если бы не моё положение с Купер, я бы посчитал этот разговор пустым бредом, никак не отражающим результат Игр, но… Когда у меня есть возможность помогать только ей, не отвлекаясь на пацана, шансы на её спасение возрастают. Убил бы сам себя за подобные мысли, но ничего не могу поделать с давящим чувством в груди. Обо всех прелестях муках совести буду думать потом… — Разве мы имеем право его отменять? — подаёт голос ментор из Второго – Брут. И правильно делает – пусть лучше боится наказания Сноу, чем тренирует очередную машину для убийств. — Думаю, да, потому что с утра пришла официальная бумага за подписью Президента. Он официально поручил мне провести голосование среди менторов. Я воодушевляюсь. Может, Сноу не так плох, как кажется? — В обсуждения будем вдаваться? Или сразу перейдём к голосованию? — скучающим голосом произносит ментор Одиннадцатого. Рубака***, кажется? — Я «за» обсуждение, — молвит Брут. — Кто ещё «за»? — спрашивает Акцепт; большинство поднимают руки. — Что ж, — он улыбается, — тогда перейдём к обсуждению. И тут я начинаю понимать, зачем в комнате нужны ещё два стола – менторы делятся на неравные группки. Они рассаживаются согласно «купленным билетам» – местам под солнцем, потому что чужие стулья никто занять не спешит, и в полголоса, а кто-то в полную силу, начинают обсуждать поставленный перед ними вопрос. Я хмыкаю. Смотрю, как новичок не знает, куда податься. Он бегает от одного стола к другому и пытается накидывать аргументы, но никто его и слушать не желает. Большинство менторов высказывают собственную точку зрения, а Акцепт покорно восседает на стуле и ждёт, пока этот бедлам кончится. Хорошо, что ему особо плевать на то, кто участвует в обсуждении, а кто – нет, поэтому у меня появляется возможность понаблюдать за процессией со стороны – мой голос в любом случае не окажется решающим. И ментор из Одиннадцатого, похоже, считает точно так же. Он остаётся сидеть за общим столом и со скучающим видом пожирает виноград. Может, он единственный адекватный человек тут? Не спятивший от блеска картин и пожизненного обеспечения. Ментор замечает, что я откровенно пялюсь на него, и пододвигает ко мне увесистый стул да и тарелку с виноградом не забывает прихватить. — А ты как считаешь? — он закидывает ягоду в рот. — Стоит отменять дурацкое правило? — Я бы отменил, — пожимаю плечами. — На кой чёрт оно сдалось? Ментор смеётся. От него разит спиртным за километр, но я замечаю, что у него белоснежные зубы, а кожа чёрная, как шоколад. Он один из всех, кто одет по-простому, и один из всех, кому, в общем-то, плевать на правила Капитолия. Если мне удастся вести себя не как индюку, то, возможно, мы найдём с ним общий язык. — Ну, а ты, — спрашиваю я, — ты сам как считаешь? — Считаю, что это собрание – дерьмо, а все вопросы, что тут обсуждаются – срань господня, потому что никакого отношения к делу они не имеют. Думаешь, если мы решим отменить дурацкое правило, Сноу послушает нас? Ха! У него заранее всё решено, а мы лишь вид создаём, чтобы потом в газете напечатали, что менторы опять перелопатили внутренний распорядок дня трибутов и теперь бедняжкам приходится самим выпутываться из передряг. — Хеймитч, — незамедлительно протягиваю руку. — Рубака, — он пожимает ладонь в ответ. Только не той же самой рукой, что принято в обществе, а противоположной, потому что правой конечности, начиная от запястья, у него нет. Ну, конечно! Он тот самый Победитель 45-х Голодных Игр, который отказался заменять дыру вместо пальцев на протез! — Не холодно? — киваю на его изъян. — Зимой в рукава не поддувает? И он смеётся опять. — А у тебя? Кишки не сводит при одной мысли о том, что они потеряли метр товарища? — О, да! — передразниваю капитолийцев. — Каждый Божий день! — Да ты наш человек! — Рубака закидывает в рот ещё одну виноградинку, а остальные менторы тем временем начинают ещё громче галдеть. — Трепачи… — фыркает он. — Смотреть тошно. Ты же ретировался с прошлогоднего собрания? Я киваю. — И правильно сделал. Тут такое было! Видишь, старушка сидит? — Рубака кивает на женщину с угасающей рыжей шевелюрой, и, по-моему, ей чуть больше пятидесяти, так что старушкой я назвать её не могу. — Это Мэгз Флэнэгэн, Победительница 11-х Голодных Игр, ментор Четвёртого Дистрикта. Та ещё штучка, я скажу. Заявила, что Акцепту пора сваливать на пенсию, а ей, соответственно, восходить на его трон. — А это плохо? — Это превосходно! — он хлопает меня по плечу. — Мэгз, пожалуй, единственная, кто ещё не до конца помешался на Играх, и единственная, кто не видит прелестей в менторстве. Я даже выпросил у сопровождающего кассету с её участием. В пятнадцать лет победить! Это вам не правила сочинять. Я приглядываюсь лучше к намеченной «старушке» и замечаю, как уверенно она держится. Спина точно стрункой натянута, а рыжие кудри собраны в конский хвост. Она говорит какие-то вещи, но с этого ракурса мне не доносится смысл её слов. — Раз она такая прекрасная, почему не заняла место Акцепта? Рубака смеётся опять. Он, что, постоянно навеселе? — Акцепт из Первого, Мэгз из Четвёртого. Капитолий неровно дышит к роскоши, так что ответ, как мне кажется, очевиден. Мэгз – не их тип, хоть и самый юный Победитель Игр. Сноу недолюбливает тех, кто выделяется из общей массы, как мы с тобой, например, так что сразу после собрания Мэгз увели в какую-то комнату, и с тех пор её голос начал угасать. — В смысле? Она… Превращается в безгласную? — по-моему, это одно из худших наказаний, когда не можешь объяснить трибуту, что нужно делать, а что – нет. — Что-то вроде того, — Рубака неопределённо машет рукой. — Переходить Сноу дорогу опасно, — прибавляет шёпотом. — И ты, как я вижу, сам испытал на себе его гнев. Мне кажется, или Рубака в курсе моего положения с семьёй? — Что на счёт остальных? — хочу перевести тему; Мэгз, может быть, и крутая, но я не хочу, чтобы первый встречный лез ко мне в душу, тем более там такие потёмки, что я сам частенько блуждаю в них. — Ну, — он вздыхает, — если ты ищешь союзников, то у тебя есть уже я. Во-вторых, присмотрись к Бити Литье. Он ментор Третьего, и ему где-то за тридцать, — Рубака загибает пальцы, — тридцать три, точней. Возраст перерождения, всё такое… Он неплохо смыслит в технике, а пять лет назад победила его трибутка, сотворившая абракадабру с силовым полем. Правда, её быстро убили, как и всю её семью, после Победы, но Бити после этого случая боятся. Он добродушный малый, но фокус с электричеством провернуть может. — Хорошо, — я соглашаюсь с ним. — Кто-то ещё? — Возможно, Брут. — Брут? — Да, он только с виду кажется таким крутым. На самом деле жутко боится Сноу и всего, что с ним связано. В союзники его вербовать не стоит, но и списывать со счетов тоже. Он вызвался добровольцем на 48-х Играх, так что страх ему ни почём. И своих трибутов он готовит так же – убить всех, а самому остаться жить. В принципе, я так и предполагал, что этот Брут не прост, как кажется. За внешностью бугая, оказывается, скрывается трусливая натура. — А про меня что скажешь? — улыбаюсь самодовольно. Хорошо, если Рубака сейчас искренен, а не выдаёт секреты, чтобы ввести в заблуждение. Иначе, если это так, мне придётся его придушить. — Победитель Квартальной Бойни, счастливый случайнец, засранец, которых ещё свет не видывал, обиженный на весь мир ментор-сирота, — без капли сомнения выдаёт Рубака. — А ещё, я предполагаю, влюблён в свою трибутку, потому что, судя по выходке на перроне, грудь ты её рассматривал на каплю дольше журналистов. Я чуть со стула не падаю. Мои догадки оказались верны. Он в курсе! — И откуда ты знаешь это? Про семью, Купер… — Сальная Сей. — Сальная Сей?! Торговка с чёрного рынка? — Именно! — он щёлкает пальцами. — С того самого чёрного рынка. Думаю, тебе не нужно объяснять всё цепочку связей, которыми обладает эта женщина. Вот те раз! Слухами земля полнится! И, я надеюсь, правдивыми, а не теми, что навыдумывали мои соседи-дистриктчане. — И много ты слышал? — Достаточно, чтобы убедиться, что Сноу – козёл. И мне достаточно этого, чтобы пожать ему руку ещё раз. — Совет хочешь? — Рубака закидывает последнюю виноградинку в рот с полностью обглоданной веточки. — Закрой глаза на происходящее и не терзай себя демонами. В нашей профессии это занятие ни к чему. И ещё, — наклоняется к самому уху, — не спи со своей трибуткой, пока та не выиграет. Иначе… Думаю, ты сам понимаешь последствия: душевные муки, нравственные страдания и тому подобное. — По собственному опыту знаешь? — хмыкаю, а сам понимаю, что даже не собирался этого делать. — Слава Одиннадцатому, нет. Но попадались такие экземпляры, которые плохо заканчивали после дикой любви к погибшей трибутке. Не повторяй их ошибок, Хеймитч. Только дурак учится на своих. — Рубака, — опять решаю сменить тему, — а протез ты не ставишь, потому… — Что этой мой маленький пунктик, которым я нарушаю правила здорового образа жизни Капитолия. Это мой протест, — он смеётся, а я уже угораю от запаха его спиртной бочки и стараюсь заесть это нехилой порцией бекона. — Наверное, надо подвести итог нашему знакомству, — он разводит руки в стороны, точно так же, как Акцепт, — ты – мой союзник, я тебе друг, так что в любое время дня и ночи можешь спрашивать совет. Новичкам помочь я всегда готов. Тем более таким, как ты. — А таким, как Итон Хагсли? — А таким, как Итон Хагсли лучше убиться головой об стену и не мешать другим людям жить. Мы смеёмся в голос, а Акцепт объявляет об окончании обсуждения вопроса.***
— Божественно! Божественно! — летает Эффи вокруг Элиас Купер — Твоё платье… Оно прекрасно! Тэтиус, оно даже лучше, чем то, что ты сшил для меня! — Надеюсь, ты не в обиде, — хмыкает стилист. — Что ты! Когда твой трибут выглядит лучше тебя – это здорово! Это праздник! Это значит, что у него есть шанс на победу! — Ты, правда, так думаешь? — Купер неуверенно перебирает волосы, завитые в кудри. — Элиас, детка, ты превосходно выглядишь! Спонсоры с ума от тебя сойдут! Что? Я не ослышался? Эти двое сумели поладить? Поладить так, что Купер у Эффи одобрения просит? Быть этого не может. На собрании менторов мне сопровождающую подменили или в Купер какой-нибудь чип вживили, который заставляет её думать иначе? Моя бывшая девушка не может питать слабости к красивым нарядам. Она вообще не может питать слабости к чему-либо, что сделано капитолийскими стилистами! Купер всегда была против столичных вещей, не говоря уже о манерах поведения. Да, она умеет находить общий язык с людьми, но не с Эффи! Вчера Купер готова была послать куда подальше мою новоиспечённую напарницу, а сегодня уже одобрение в её глазах ищет… Боже, что с людьми Капитолий творит? Надеюсь, это явление временное и Купер одумается. Ни к чему мне наблюдать, как угольная девушка превращается в ряженного клоуна. — По-моему, обычное чёрное платье, — я пытаюсь сдержать негодование. — Не вижу ничего сверхъестественного в нём. — Хеймитч! — Эффи шипит. — Побоялся бы присутствующего стилиста! — Всё в порядке, дорогая, — хмыкает Тэтиус. — Хеймитч просто спину не видел. — Ой! Там очередная россыпь бриллиантов или шахтёрские узоры нарисованы? Так видел их я и не раз! Забыли, что сам из Двенадцатого… Святые угодники… Купер поворачивается ко мне спиной, и я вижу, что от шеи до мягкого места раскрывается большой вырез. Он тянется ровной полоской и заканчивается ровно там, где начинается округлость Купер. Я даже на позвоночнике замечаю маленькую родинку, которую не видел раньше, отчего моё дыхание спирает так, что я прокашливаюсь, а когда возвращаюсь в реальность, замечаю, что Тэтиус смотрит на меня с победным видом. — Я помню, что ты хотел больше открытости в трибутах, — начинает он заговорщически, — так что я учёл это пожелание, но решил не оголять грудь. Купер пока ещё только семнадцать, и я не хочу, чтобы Капитолий счёл её вульгарной особой. — В девушке должна оставаться загадка! — Эффи поднимает пальчик к потолку. — И Тэтиус понимает это, как никто другой. — Я… — пытаюсь выдавить хоть что-нибудь. — Я… Кхм… Боже мой! — Тебе, правда, нравится? — теперь Купер спрашивает меня, а не Эффи. Беру свои слова обратно – она просто потеряна и ищет поддержки от любого из нас. — Солнышко, — весь мир пропадает вокруг нас, — солнышко, ты прекрасна… — Хеймитч, ты меня смущаешь. — Никакой лести, Купер! Ты обворожительна! — Хеймитч, я тебе оплеух сейчас надаю. — Купер, ты можешь сделать со мной всё, что захочешь, но своего мнения я не изменю! Ты… Но не успеваю я закончить, как мир опять возвращается на круги своя, и Цезарь Фликерман объявляет о начале парада. — Пора! — Эффи подпрыгивает на месте; она подхватывает Купер под руку и передаёт счастливому Тэтиусу. — Помни, — выдаёт напутствие, — не бойся, не спотыкайся, держи спину ровно, подбородок чуть задери, ноздри не расширяй, если испугаешься, и держись так, словно на каблуках целую жизнь ходила. — Да, Элиас, — вмешивается Тэтиус, — не забывай и то, что у тебя напарник имеется. Альберта Нерида одела в тон твоему платью, так что вместе вы будете смотреться гармонично. — Спасибо, — Купер обнимает его. — Это тебе спасибо за терпение. — Боже мой! — Эффи почти плачет. — С первым трибутом меня, — а потом добавляет шёпотом: — Теперь официально… — она обнимает парочку в ответ и со спокойной душой отпускает на арену. — Кажется, всё удалось… — Эффи всхлипывает. — Более чем. Я не слушаю наставления напарницы на счёт завтрашнего дня, потому что мой взгляд, моё внимание, мой слуховой аппарат полностью направлены на Купер. На то, как она движется; на то, как себя подаёт. Как забирается на колесницу и как смотрит на зрителей испуганным взглядом. Да, определённо, её рассвет не угас. Наоборот, заискрился ещё ярче в свете искусственных фотовспышек и яростных выкриков толпы. Солнышко… Теперь она яркое солнышко для всего Панема… Как маленький алмаз, спрятанный под оболочкой грязного угля. По крайней мере, так для меня всегда было и будет неизменно во веки веков… — Принцесса… — шепчу. — Принцесса, — громче. — Эффи! — Да, Хеймитч? Не знаю, что на меня нашло, но я неожиданно посчитал неплохой мыслью извиниться перед капитолийкой. После собрания мне сделать этого не удалось, а завтра будет уже поздно, потому что начнётся новый день и ссора как бы останется в прошлом, поэтому я вздыхаю поглубже и прошу капитолийку выслушать меня. — Принцесса, твой список… пригодился мне очень. Я рассмотрел потенциальных спонсоров и уже завтра начну с ними работу. Над ними, точнее. Попытаюсь задобрить их до начала Игр, чтобы в процессе они не гадали, а сразу помогали нашим трибутам. И ещё… — О, Хеймитч! — плотину Эффи прорывает. — Я так счастлива! — Эффи бросается мне на шею, и я кое-как отцепляю её от себя. Капитолийская пудра остаётся на моём пиджаке, но, кажется, Эффи абсолютно плевать. Она вытирает слёзы с лица и просит прощения за излишнюю чувствительность, ведь… — …это мой первый опыт, и он настолько удачен! — Ну, мы ещё не победили, — возражаю я. — А для меня победили. Хеймитч, смотри, как Элиас сияет! Из чудной замарашки она превратилась в настоящую леди, а Альберт из угольного мальчика – в джентльмена. Если бы не их разница в возрасте, я бы уже попросила их разыграть чувства между ними. Хеймитч, они мой первый проект, который уже удался! Слово «проект» меня задевает, конечно, но я не смею портить Эффи праздник. Если она считает, что мы уже победили, то это неплохой старт для нашего напарнического тандема. — О, что-то я совсем расклеилась, — она промокает глазки салфеткой. — Расскажи лучше, как прошло собрание менторов? — Неплохо, — я пожимаю плечами. — Заключил союз с Рубакой. — Этим вульгарным мужланом и беспробудным пьяницей? Поразительно, как быстро меняется её настроение! Ещё минуту назад Эффи сияла, как начищенный сикель, а сейчас фыркает так, будто чёрная кошка дорогу ей перебежала. — Рубака неплох! — пытаюсь не засмеяться. — У нас много общего, да и с выбором других союзников он помог мне. — Вот как? И кого же он посоветовал? Брута, небось? — И его в том числе. А ещё Бити, Мэгз... Эффи поджимает красные губы: — Конечно, старушка в годах может нам пригодиться. — У этой старушки, как вы все выражаетесь, неплохой опыт работы, так что с выбором спонсоров, если удастся договориться с ней, может и подсобить. — Не знаю, — Эффи хмурится. — Я скептически к ней настроена… Но, ладно. Не будем вдаваться в подробности, пока идёт церемония. Наши детки не должны видеть разногласий между наставниками. А, ну да. Вчера и сегодня – это был сплошной фарс, а не разногласия между напарниками. — Ещё что-то полезного почерпнул из собрания? — Правило «Любимчиков быть не должно» отменили. — Серьёзно? — Эффи ахает. — И как же теперь быть? — Плыть по течению, принцесса. И стараться вытащить с арены двоих. И это мой первый совет в качестве ментора. И этот совет, полагаю, ещё принесёт немало хлопот как мне самому, так и бедняжке-напарнице… — Но выбирать всё же придётся. Нельзя нарушать правила Игр. Да и не получится. Кого-нибудь одного, да убьют. Мне кажется, или я слышу страх в её голосе? Только не говори, Эффи, что ты прикипела к детишкам. Ты же капитолийка, а капитолийцы не чувствуют жалости. — Знаешь, — я возвращаю взгляд на арену, — иногда приходится делать выбор: тяжёлый, неуместный, противоречивый… Но если мы научимся делать его раньше, чем научимся страдать, то у нас обязательно что-нибудь да получится. Победитель выйдет, я имею в виду. И это второй мой совет в качестве ментора. Именно он, я надеюсь, поможет и мне, и Эффи не сойти с ума на протяжении всей долгой и нудной жизни…***
Год 42-х Голодных Игр
Весна выдалась на удивление тёплой. Обычно после тяжёлого снега потоки воды ещё долго сходят с дорог, но в этом году солнце настолько яркое, что за пару дней от снега не осталось и намёка. Тёплые лучи утра меня будят пораньше, поэтому я с недовольным видом поднимаюсь с кровати. На первом этаже уже вовсю кипит жизнь. Мать, как это и бывает обычно, готовит завтрак из оладий, а отец с час назад ушёл на работу. Он всегда просыпается раньше всех и приходит в шахты первым. Особенно за ним замечается это в последние несколько месяцев. В шесть утра его уже и след простыл из дома. Он возвращается поздно вечером, и когда я желаю с ним поговорить, закрывается в спальне и не желает никого видеть. Странно, но обычно он позволяет мне расспросить его о делах в шахте, так что подобное поведение отца мне не понятно. Вообще он сильный человек. Не только в физическом плане, потому что ширина его плеч готова потягаться с шириной плеч известного бойца из Второго. Отец силен ещё и духом, потому что, как мне думается, невозможно всю жизнь проработать на шахте и не заработать аллергию на работу. Отец, похоже, любит её и не желает бросать даже под предлогом матери, что у них достаточно денег на троих и отец мог бы уйти в отпуск на пару дней. Да на один хотя бы, потому даже мать в последнее время стала скучать без него и ещё больше становится рассеянной. Босыми ногами я спускаюсь на кухню. Да, как и обычно, мама готовит оладьи. В этот раз они не пригорают у неё и даже выглядят весьма аппетитно. Не то чтобы мама готовила плохо, но периодически из-за её рассеянности страдает вся семья – мы едим подгоревшие булочки или пьём некачественный морс, потому что мать забывает добавить сахар, который, к слову, в дефиците, но я точно знаю, что закромах у неё есть лишний пакет. Я сажусь за деревянный стол. За зиму мне удалось вырасти на целый фут, поэтому ноги уже спокойно достают до пола, а не болтаются бесполезными культяпками под ним. Я, воображая себя взрослым, ставлю ступни на деревяшки и прошу маму подать мне завтрак. Папа всегда так делает, когда просыпается в воскресенье. Он встаёт, опять же, раньше меня и требует, шутливо, конечно, чтобы мать накормила его до отвала. Наверное, только в эти дни она не выглядит рассеянной и успевает закончить всё, что запланировала сделать по дому. Вот и я, воодушевлённый внезапным открытием с ростом, прошу её в точности, как и отец. Только не басовитым голосом, а ещё детским, потому что отцу уже за тридцать, а мне только восемь. — Оладьи, мама! Вдруг в другом конце комнаты раздаётся непривычный скрип. Кто-то, кто очень похож на отца, ворочается в кресле и вырезает из маленькой деревяшки фигурку. Поначалу я пугаюсь, но когда слышу смех незнакомца, а утренние лучи попадают на его лицо, я понимаю, что это он, и забываю напрочь о завтраке. — Папа! — несусь со всех ног. Не слушаю ворчание матери, а только забираюсь к отцу на колени и обнимаю, будто в последний раз вижу. Отец смеётся. Готов поспорить на всё, что угодно, но этот смех отпечатается в памяти на долгие года, даже на всю жизнь, потому что такого искреннего смеха я ещё никогда от него не слышал. «Это всё потому, что он дома, – думаю я, – на выходных он никогда так не смеётся». — Папа, ты взял выходной! — моей радости нет предела. — Ты сегодня не идёшь на работу! — Я же обещал тебе, Хеймитч. А ты же знаешь, обещания свои я всегда сдерживаю. И это чистая правда. Отец всегда, когда что-нибудь говорит, выполняет это и даже не смотрит на то, что ему неудобно это выполнять или время не подходящее. Он всегда находит время для меня, кроме, как я уже выяснил, последних нескольких месяцев. Но вся его работа меркнет перед тем, как он ловко усаживает меня на колени и кладёт в руки недоделанную фигурку. — Я буду очень признателен, Хеймитч, если ты закончишь её за меня, — говорит он, и его бас распространяется во мне получше наставления учителя в школе. — Ты ведь поможешь мне с этим? Фигурка непременно должна быть закончена. — Пап, я только поем! — мигом меня «сдувает» с коленок и уносит по направлению к столу. Я буквально заглатываю пищу и, поблагодарив мать, выбегаю на крыльцо, где меня уже дожидается отец. — Сапоги, Хеймитч, — улыбается он. Я возвращаюсь в дом, надеваю резиновые сапоги, натягиваю куртку и на всякий случай шарф повязываю, чтобы отец не отправил меня переодеваться ещё раз, ведь каждая минута, проведённая с ним, настолько дорога мне, что не хочется терять и мгновения! — Пап, — говорю я, когда присаживаюсь рядом, — почему ты не пошёл на работу? Шахты отменили, и теперь мы будем видеться чаще? Каждый день? — Нет, Хеймитч, — он треплет меня по голове, — но выходной, думаю, я заслужил, — он подмигивает, а его тонкие морщинки смежаются вокруг внешних уголков глаз. — Надеюсь, ты не забыл, как выстригать фигурки из дерева? Зимой, помнишь, я показывал тебе. — Пап, с того времени я подарил маме штук двести таких! — и это, конечно же, преувеличение; максимум, что мне удалось смастерить – это цветок, но и тот от чрезмерного старания развалился на две половинки, и папа в курсе. — Эту фигурку я как-нибудь уж доделаю, — мне жутко хочется выглядеть в глазах отца полезным. Ведь я помогаю матери по дому, когда не ленюсь. — Ну, — папа смеётся, — раз на то дело пошло, дерзай! — он вручает мне перочинный ножик, а потом отдаёт кусок деревяшки, на котором с одной стороны уже отчётливо виднеется множество граней. Это алмаз. И его можно выдавить из угля. — Сложно… — я бурчу себе под нос. — Как же к тебе подступиться? — Давай помогу, — папа забирает у меня ножик и ещё раз, как в начале зимы, показывает, как нужно правильно надавить на дерево, чтобы получилась ровная грань. — Главное, расслабь руки, — произносит он сосредоточено, — не зажимай нож, словно он твой круг спасения. Рукоятка должна плавно ложиться в ладонь и вертеться в ней так, словно ложка, который ты завтраки ешь. Я смеюсь. — Давай, попробуй, — отец обратно протягивает нож в мои руки, и теперь я стараюсь высечь ровную грань на «алмазе». Получается криво, но отец, кажется, доволен. — А вот здесь, — он указывает пальцем на самую широкую поверхность, — сделаем гравировку. — Какую? — такого сложного поручения он ещё не давал мне. — «Хеймитч», — произносит он ласково. — Пф-ф… У-ха-ха! Папа, это так банально! Я все мамины рисунки так подписываю. — А ты букву «М» большой нарисуй. Думаю, смысл немного поменяется. Я пожимаю плечами, потому что не понимаю, как может поменяться смысл, ведь это всего-то моё имя. Но когда я заканчиваю, папа кричит во весь голос: — Миссис Эбернети, Ваш сын гравировку закончил! Почему-то мне становится неловко, и я прячу поделку в карман. — Надеюсь, не на моём крыльце? — мама высовывает голову из-за двери. — На алмазе! — папа гордо выпрямляется, а потом просит меня достать из кармана фигурку. Мать не понимает да и не верит, наверное, что в доме завёлся алмаз, но когда я неуклюже протягиваю ей поделку, она улыбается и гладит надпись рукой. «ХейМитч»****. Так зовут моих родителей. Маму – Хей, а отца – Митч. Митчелл Эбернети. И этот момент станет счастливейшим воспоминанием в жизни. ____________________________________________________________________________ * Нерида — римское имя, означает «морская нимфа». ** Акцепт (от лат. acceptus) — принятый; согласие. *** Рубака — мастерски владеющий холодным оружием, храбрый, лихой человек. **** Hay — еврейское имя, означает «живая». Встречала несколько произношений этого имени: Хэй, Хай, Хая. Но в целях красивого сложения для имени «Хеймитч», выбрала «Хей». Mitchell — английское имя, означает «подобный Богу». Также встречала такие значения, как «закрытый», «решительный», «предприимчивый». Митчелл «Со временем «скорлупа» становится все толще, а возможность «выйти наружу» – всё более нереальной. Но даже самая прочная оболочка может в один прекрасный день не выдержать внешнего давления, лопнуть. И тогда, невзирая на все выдающиеся способности, Митчелл окажется беззащитен, как только что вылупившийся птенец». (взято с просторов интернета) Hay + Mitch = Haymitch — живой (а в случае с нашим ментором — выживший), закрытый и решительный.
