Битва Солнц

Случалось ли вам испытывать всепоглощающее отчаянье? Ощущать себя рыбой, выброшенной на сушу, которая как ни старается, не может вновь ощутить прохладу воды и свободу в бесконечности моря? Доводилось ли вам когда-то сожалеть о том, что наступил ваш день рождения? Сожалеть о том, что вы вообще родились в этом мире? И пусть другого мира я и не знала никогда — он остался там, в далёком прошлом, на страницах учебников и старых записях тех времён, но этим утром, едва проснувшись, почувствовала глубокую потерю. Я стала старше на день — всего-то. Вот только этот день разделил мою жизнь на «до» и «после», и мое «до», мое море, ушло однажды и навсегда. Это утро стало началом конца — я поняла это ещё даже не разлепив веки. Чувство потери ударило меня с такой силой, будто в мою грудь врезался каменный кулак. Я просто лежала и плакала, не жалея не то что вставать — дышать. Но, как и у всех людей до меня и всех, кто будет после, выбора я не имела. Конечно, с рождения меня готовили к этому дню и даже казалось, что я смирилась с подобной мыслью, но это утро показало: не смирилась. Да и можно ли вообще принять подобное? Хоть это и наш закон, закон Правого и Левого строя, закон, призванный уберечь человечество от вымирания, мало кто рад и действительно по своей воле его выполняет. Мы — Общество Юнкройя. Когда в 2065 году природные ресурсы Земли истощились, почва перестала плодоносить, животные и люди гибли сотнями тысяч каждый день. Юнкрой, область, которую прежде занимали Соединённые Штаты Америки стала последним оплотом человеческой жизни на планете. Благодаря деловой хватке инженеров и аграриев, на территории Юнкройя удалось сохранить остатки пищи и живности. Но условия жизни в умирающем мире диктовали свои законы — быстро стареющие люди нуждались в молодой замене, детей катастрофически не хватало, и Президент Общества постановил закон: все юноши и девушки, достигшие восемнадцати лет, обязаны вступить в брак со сверстниками из своего строя. Правый строй, строй политиков, учёных, военных, врачей, не должен был смешивать свою кровь со строем Левым, строем ремесленников, поваров, жнецов. «Высокое к высокому», — гордо воспевал свой девиз Правый строй. Иногда, правда, случались казусы. Бывало так, что молодые люди из разных строев желали вступить в брак. Союз этот считался позорным, а его достижение имело два пути. Первый путь состоял в том, что влюбленные просто покидали пределы Общества, вынужденные поселиться в так называемом районе Серых. Это были навек оставленные люди, которые не имели возможности вернуться на территорию Общества, и вынуждены были работать в шахтах и в прочих жалких и опасных местах. Таких смельчаков находилось не много. Но был и другой вариант, широко любимый Правым строем путь зрелищ, когда влюбленный из Левого строя должен был бросить вызов на Битве Солнц, и одержать полную победу над всеми прочими соплеменниками. Единственно он, победитель, имел право перейти в Правый строй и вступить в брак со своим возлюбленным. Остальные, кто одержал в этой битве поражение, вынуждены были покинуть пределы Общества. Это был жестокий отбор. Сперва это были мелкие битвы на боксёрской арене, где влюбленные выбарывали себе возможность быть счастливыми, но затем, лет через сорок, жители Левого строя смекнули, что победа в Битве Солнц давала шанс изменить свою жизнь с бедности на богатство, желающих стало больше, битвы сменили правила. Теперь игра состояла из трёх этапов и длилась от нескольких недель до нескольких месяцев. Публика любила это зрелище, ставки стали выше, победа крупнее. Отныне победитель получал не просто возможность перебраться в Правый строй, но сверху ему полагалось приличное жалование и просторный дом. Истинная суть Битвы растворилась в звоне монет. Теперь те, кто истинно желал соединиться с любимым, практически не имел шансов, ведь противники, желающие поднять своё материальное положение, годами специально готовились для этого. Я вовсе не хотела влюбляться. Я с детства решила для себя одно — в своё восемнадцатилетие я выйду за любого, кто согласится жениться на мне, и понесу свой крест, как требует от меня Общество. Но на деле все оказалось вовсе не так просто. Я влюбилась. Это глупо, ужасно глупо и необдуманно, но моё сердце в один роковой день просто отказалось подчиняться заготовленному плану. Он был из Правого строя, фараон, военный. Его поставили патрулировать район жнецов, в котором я жила со своей матерью и младшим братом. Мы не должны были общаться, совсем нет, но однажды это произошло. Я возвращалась с пажити, солнце уже село совсем низко и небо было скорее синее, чем голубое, и только на западе ещё горела красная полоса заката. Я была голодна, и практически не чувствовала рук и ног, мой серп мерно позвякивал при ходьбе, ударяясь о моё бедро. Я устала настолько, что перестала обращать внимание на окружающий меня мир и сосредоточилась только на этом позвякивании. В моём кармане было три монеты. Я могла купить на них не так уж много, кружку молока или булку хлеба. Хлеб насытил бы нас больше, но мой семилетний братик Джейкоб заболел простудой, и мама велела купить ему молока. Я связалась по своему коммутатору с молочницей и попросила её придержать для меня кружку молока. Когда я, наконец, дошла до молочного магазина, то услышала какую-то ругань. Войдя в магазин, я стала свидетельницей картины, как Глинда, молочница, спорила с фараоном из-за моей, последней, кружки молока. Я никогда не была конфликтным человеком, но сейчас я должна была защитить не только Моё молоко, но и добрую Глинду. — Эй, — окликнула я фараона. — Эта кружка моя, я весь день корячилась на Правый строй, вспомните, наконец, что мы тоже люди! Фараон в недоумении посмотрел на меня. Догадываюсь, что не так уж он и хотел тогда молока, как просто заартачился из принципа. — На этом молоке не написано, что оно твоё, — сказал он мне, упрямо складывая руки на груди. — Я хочу пить, и у меня есть деньги. Разумеется, у него были деньги. Работники Правого строя зарабатывали приличные суммы, этого никто не мог отрицать. — В таком случае — продай мне Своё молоко, — упёрлась я, поравнявшись с ним. Он был выше меня на целую голову, и примерно в два раза шире, но я не согнулась под его взглядом. — Кто платить-то будет? — наконец, сдалась Глинда, выставляя кружку молока с витрины на прилавок. — Он, — кивнула я на фараона и достала деньги. — А я — ему. — Ерунда какая-то, — Глинда махнула на нас рукой и села у окна. — Разберётесь, скажете. — Плачу столько, сколько она, плюс монету сверху, — фараон потянулся за кошельком, но я опередила его, бросив на прилавок монеты и забирая кружку. — Эй, — фараон даже заикнулся от моей наглости, представителям Правого строя никогда и никто не давал отпор. — А ну стой. — Да что же ты за человек такой?! — вспылила я, крепко прижимая кружку к груди. — Дай напоить больного ребёнка! Я вышла из магазина с удивлением замечая, что фараон не преследует меня. Облегчённо вздохнув, я направилась в сторону дома, но не прошла я даже до угла, как фараон снова оказался рядом. — Ты слишком молода, чтобы быть матерью, — заметил он. — Но довольно взрослая, чтобы быть сестрой, — огрызнулась я, все ещё крепко обнимая кружку. — Постой, — окликнул меня фараон, я остановилась, готовая встречать отпор. — Ну что ещё? Фараон подошёл ко мне и протянул вперёд руку, на ладони его лежали мои монеты. — Возьми, купи чего-то больному ребёнку. — Я в состоянии заработать сама, — я развернулась на каблуках и, гордо вскинув голову, пошла домой. Фараон тенью проводил меня до самых дверей, а часом позже, когда мы с мамой уже уложили Джейкоба и сели вязать носки на продажу, в двери постучали. Мама открыла, но не обнаружила никого, вот только корзину, полную хлеба и яблок, а на дне три монетки. — Оставь на пороге, — велела я маме. — Нам от Правых ничего не нужно! — Глупости говоришь, — мама внесла корзинку в дом и закрыла дверь. — Не заберем, другой кто-то возьмёт. Она была права, поэтому я согласилась с ней. Следующим утром, едва я вышла за порог, тотчас заметила своего нового знакомого. Я быстро подошла к нему и сунула ему в руки деньги. — За продукты спасибо, но деньги возьмите обратно! — Как ребёнок? — только и спросил фараон, не споря о деньгах, хоть и не пряча их в карман. Меня, почему-то, удивил этот вопрос. — Уже лучше, спасибо, — я и не заметила, как мой тон стал мягче. — Обрадовался яблокам. — Я рад, — дружелюбно улыбнулся фараон и проводил меня до поля. Так мы и стали друзьями, такие разные, такие чужие, мы и сами не заметили, как сблизились. Вот и сегодня, в день моего рождения, Бэн рядом со мной. — Теперь ты совсем взрослая, Китти, — с этими словами он щелкает меня по носу и смеется. Наигранно. Мы сидим на тротуаре и наблюдаем за тем, как по дороге едут немногочисленные машины и, изредка, велосипеды. Радоваться нечему, Бэну, как и мне, в этом году исполнилось восемнадцать, но он не спешит объявлять невесту. Он ждет. Но ждет чего? Мы оба знаем, что, как бы ни была велика наша любовь, вместе быть нам не суждено. — Уже выбрала жениха? — Бэн проводит взглядом очередную машину. — Знаешь, — дальше тянуть некуда, мы должны объясниться и все решить. — Иногда мне кажется, что район Серых, возможно, не самое плохое место, — начинаю я и осекаюсь. Нет, я не могу бросить маму и брата, без меня они просто не справятся, ведь помимо всего прочего, брата нужно одевать, обучать, кормить, в конце концов, а денег от силы хватает на то, чтобы оплатить счёта за дом. Электричество и газ стали очень дорогим удовольствием. Нет, мне придётся выйти замуж за парня из Левых, который поможет мне поставить на ноги моего брата. — Жизнь за пределами Общества — не жизнь, — отвечает Бэн и пинает камень под своим ботинком. — Но, Китти… Я не хочу отдавать тебя какому-то фермеру или пекарю. Мне приятно слышать это, пусть даже это ничего не меняет. В любом случае, независимо от наших чувств, в день начала Битвы Солнц мы все должны будем назвать имена своих возлюбленных и жениться, играть, либо уходить. Остается три недели, и за это время я должна найти жениха и испортить свою жизнь, растоптав наши с Бэном сердца. Он, несомненно, будет хорошим мужем. Но не мне. Я тяжело вздыхаю и так же отправляю камень лететь на дорогу. Мы молчим, сказать нечего. За нас уже все решено.